Третий рабочий день «в архиве» завершился тем, что я снова взял в руки гитару. Сделал это по просьбе майора Иванова — точнее, по просьбе его «начальства». Я предвидел такую просьбу — поэтому заранее решил, какую песню исполню под запись для слушателей из московских кабинетов.

Я проверил настройку музыкального инструмента, взглянул на Иванова и сообщил:

— Эта песня написана в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. К выводу Советских войск из Афганистана.

Отыграл вступление.

Посмотрел майору КГБ в глаза.

— С покорённых однажды небесных вершин, — пропел я, — по ступеням обугленным на землю сходим…

* * *

Олег Павлович остановил машину около нашего подъезда. В десяти шагах от квартета женщин, восседавших на лавке под навесом из ветвей клёна. Он поспешно вышел из машины, галантно помог Наде выбраться из салона. Затем пожал мне руку на прощанье. Вернулся в автомобиль. «Волга» неспешно покатилась вдоль дома, зашуршала по асфальту шинами. Надя взяла меня под руку, поправила платье и лямку сумочки на своём плече. Я чинно повёл её к двери подъезда. На ходу раскланялся с рассматривавшими нас женщинами. Те придирчиво оглядели Надин наряд, недовольно нахмурились.

Надя первая шагнула в подъезд, будто поспешила скрыться от взглядов сплетниц. Я шагнул в полумрак следом за ней, вдохнул пропитанный табачным дымом воздух. Вновь отметил, что рука потянулась к карману — туда, где раньше лежала пачка с сигаретами. Я одёрнул её, покачал головой. Прошел вслед за Надей к лестничному пролёту. Глаза быстро привыкли к тусклому освещению. Уже на лестничной площадке первого этажа мне показалось: в подъезде относительно светло — проникавшие сюда через грязные окна солнечные лучи освещали ступеньки и украшенные надписями стены.

С каждым пройденным пролётом запах табачного дыма становился всё насыщеннее, а звучавший на одном из верхних этажей мужской голос — всё громче. Я прислушался — мужчина наверху требовал, чтобы ему открыли дверь. Фразы звучали тягуче, с нарушением чёткости произношения и структуры речи, словно у говорившего чуть онемел язык. Или же голосивший сейчас там, наверху, мужчина находился под воздействием алкогольного опьянения (едва ли не в стельку пьян). Я отметил: Надя тоже посматривала вверх и прислушивалась. На третьем этаже мы кричащего мужика не обнаружили.

Мы увидели его на четвёртом: он стоял к нам спиной и ломился в квартиру деда Жени. Узкоплечий, длиннорукий, наряженный в синие трико и грязно-белую майку. Мужчина придерживался рукой о стену. Другой рукой он то вдавливал кнопку звонка, то молотил кулаком в дверь. В нашу дверь. От его головы то и дело взлетал к потолку серый дымок — я заметил торчавшую изо рта мужчины папиросу. Надя огляделась. Я тоже взглянул по сторонам. Отметил: соседская дверь приоткрыта — там, где проживали работники мясокомбината. В квартире соседей громко и монотонно бубнил телевизор (или радиоприёмник).

— … Открывай! — снова прокричал мужчина и нажал указательным пальцем на кнопку дверного звонка.

Он будто бы услышал наши шаги — обернулся, шаркнул тапками по полу. Я увидел его загорелую физиономию: пьяно блестящие узкие глаза, острый нос с красным кончиком, впалые небритые щёки. Сосед. Работник мясокомбината. Муж той самой Клавки, о которой упомянул дед Женя перед своим отъездом в Москву. Я даже вспомнил его имя: Анатолий. Толик сфокусировал взгляд на Наде. Растянул тонкие розоватые губы в улыбке. Торчавшая у него межу губ папироса указала дымящимся концом вниз. От неё отломилась порция пепла, разбилась о выпиравший из-под майки живот и серыми хлопьями полетела к полу.

— Оп-па, — произнёс Толик.

Он всплеснул руками и приоткрыл рот — папироса прилипла к нижней губе, не вывалилась изо рта. Толик молодецки расправил плечи. Сверкнул лысиной. Я отметил, что навскидку ему: лет тридцать пять, если не все сорок. В прошлый раз Толик побрился не меньше недели назад — на его остром подбородке блеснули седые волоски. На голове соседа я седину не заметил: там было мало волос — более-менее густые волосяные заросли сохранились лишь на затылке. Сосед переступил с ноги на ногу, пыхнул табачным дымом. Он всё же оторвал взгляд от Надиной груди и посмотрел поверх Надиного плеча. Заметил меня.

Повторил:

— Оп-па. Сосед.

Толик расставил руки, точно вознамерился нас обнять: меня и Надю одновременно.

Затем он скривил губы и обиженно сообщил:

— Стучу к вам, стучу. Не открывает.

Толик помотал головой.

Надя ступила на площадку четвёртого этажа, посторонилась. Она будто бы присматривалась к противнику. Я тоже преодолел финальные ступени лестничного пролёта — теперь сосед посмотрел на моё лицо снизу вверх.

— Не открывает! — снова сообщил Толик.

В его голосе прозвучали нотки обиды.

Сосед будто бы с досады пнул нашу дверь пяткой. Дверь у него за спиной вздрогнула.

— Хорош долбить! — скомандовал я.

Шагнул к соседу — к запаху табачного дыба добавился запашок алкогольного перегара.

Толик обиженно скривил губы и спросил:

— Так а чё он? Дома же сидит! Я ж видел, как он вернулся!

Сосед вновь саданул по двери — на этот раз локтем. Он посмотрел на меня: дерзко, с вызовом. Пыхнул папиросой — облако табачного дыма заслонило от меня его лицо, замерло на секунду и потянулось щупальцами к потолку.

— Кто вернулся? — спросил я.

Бросил взгляд в соседскую квартиру. Увидел там кучей сваленную у стены в прихожей обувь, покрытое отпечатками пальцев зеркало на стене, бежевые обои с сальными пятнами. Отмахнулся от ринувшегося мне в глаза табачного дыма.

— Так этот ваш… пацан, — сказал Толик. — Дурак который. Я видел…

Толик не договорил. Клацнул зубами и выронил папиросу. Потому что моя рука опустилась ему на голову. Шлепок по лысине соседа получился хлёстким, звонким. Хотя я всё же сдержался в последний момент — ударил не в полную силу.

Эхо от шлепка умчалось вверх и вниз по лестничным пролётам. Толик устоял на ногах… в первую секунду после моего удара. Потом его ноги всё же подломились — сосед грохнулся на пол: уселся на пятую точку поверх ещё дымившейся папиросы.

Краем глаза я заметил удивление, а потом и недовольство в Надином взгляде. Посмотрел на лысину соседа, который замер у моих ног, раскинув ноги и руки. Сосед сидел, как тот игрушечный заяц из детского стихотворения, которого бросила хозяйка. Дым стелился по полу — мне показалось, что дымилась теперь не только сигарета. Я наклонился к Толику, смял у него на груди майку. Сосед испуганно дёрнулся — ударил по нашей двери затылком. Снова засучил ногами, метнул в направлении своей квартиры коричневый тапок с протёртым носом и стоптанным задником. Двумя руками вцепился в моё запястье.

Я рывком поднял его с пола.

Теперь уже по двери квартиры громыхнул я — спиной и головой соседа. Затрещала у меня в руке ткань майки. Глаза Толика оказались на одном уровне с моими. Ошарашено смотрели на меня. Толик приоткрыл рот, точно изобразил аквариумную рыбку.

Я посмотрел соседу в лицо и сказал:

— Моргалы выколю. Если ещё раз оскорбишь моего брата. Это понятно, сосед?

Усилил давление на майку.

Толик раскрыл рот шире. Кивнул — ударился колючим подбородком о мою руку. И снова стукнулся затылком о дверь.

— Молодец, — похвалил я.

Разжал пальцы. Сосед соскользнул по двери вниз, словно стал ниже ростом. Он покачнулся, сверкнул лысиной. Я сдвинул Толика в сторону: в направлении приоткрытой двери его квартиры. Туда же отбросил ногой потухшую папиросу.

Посмотрел соседу в лицо и спросил:

— Чего в дверь-то долбился? Что хотел?

— А?

Толик вскинул на меня растерянный взгляд. Попятился к порогу своей квартиры, где его на полу дожидался видавший виды тапок. Босой ногой сосед наступил на собственную папиросу, которую только что затушил штанами.

— Так… это… — промямлил он.

Стрельнул взглядом в Надю, затем поднял глаза на меня.

— Сосед… ты это… мясо брать будешь? — спросил Толик.

— Не буду, — ответил я.

Вынул из кармана ключ, открыл дверь.

Сообщил:

— Медвежонок, мы вернулись!

Пропустил в квартиру Надю.

Сосед проводил Надю взглядом, развёл руками и переспросил:

— Не будешь? Почему?

— Не хочу, — ответил я.

Вошёл в прихожую и прикрыл дверь — отгородился от витавшего на лестничной площадке табачного дыма. Заметил выглянувшего из комнаты Ромку. Мой младший брат выглядел встревоженным и будто бы бледным. Я невольно порадовался тому, что не сдержался и всё же «треснул» соседа по лысине. Жестом подозвал брата к себе. Надя посторонилась. Ромка послушно подошёл, потёрся щекой о мою рубаху. Я погладил брата по голове, поинтересовался его делами. Младший брат заверил меня, что у него всё хорошо. Сообщил, что пообедал и сделал уроки. Напомнил о скором походе во Дворец пионеров — на «музыку».

— Что сейчас делаешь? — спросил я.

— Читаю, — сказал Ромка.

Он поднял взгляд на мой подбородок и добавил:

— Про остров.

Он мазнул взглядом по Надиным рукам и ушёл в свою комнату. Дверь оставил приоткрытой.

Надя посмотрела на меня и сказала:

— Саша, это был ненужный конфликт. Снова.

Говорила она спокойно и будто бы слегка устало.

Я развёл руками.

Ответил:

— Знаю. Ничего с собой поделать не смог. Привычка. Это на автомате происходит. Решаю проблемы силовым путём. Не удивительно — при моей-то комплекции. Так проще, чем воспитывать идиотов устно.

— Так неправильно, — сказала Надя. — Саша, такой подход не решает проблемы. Он добавляет новые. Такие, как утренняя.

Я кивнул.

— Признаю. Был неправ. Но в данном случае не жалею.

Надя покачала головой.

— От мяса ты почему отказался? — спросила она. — Ты обещал Евгению Викторовичу, что купишь.

— Обещал, — согласился я. — Чтобы дед Женя спокойно уехал. Но краденное не куплю. Из принципа. Да и жарко сегодня. Сколько это мясо пролежало вне холодильника? Да и как его вынесли с комбината, представляешь?

Я махнул рукой.

— Сами пусть его едят. Обойдёмся. На рынке или в магазине купим, если понадобится. Пусть и дороже. Не бедствуем.

* * *

Я только переоделся в домашнюю одежду, когда в прихожей ожил дверной звонок. Надя чётким хорошо отработанным движением открыла сумочку и вынула из неё пистолет. Вскинула руку — призвала меня остаться на месте.

— Ладно тебе, — сказал я. — Не паникуй.

— Открою, — сказала Надежда.

Говорила она спокойно, но требовательно.

Я усмехнулся, пожал плечами.

Разрешил:

— Ладно. Работай, боец. Почтальона не застрели.

Надя сунула руку с пистолетом в карман халата (я снова отметил, что этот карман, вместительный, будто бы его специально пошили для ношения ПМ). Бесшумно прошла по паркету в прихожую. Я направился следом за ней. Посматривал поверх её плеча.

Прошлый опыт кричал о том, что это я должен был защитить женщину от опасности, а не наоборот. Я нахмурился. Хмыкнул. Напомнил себе о том, что с тем парнем у десятой школы Надя справилась легко. Она профессионал. В отличие от меня.

Улыбнулся: заметил, как Надя взглянула на себя в зеркало. Надежда поправила халат на груди, убрала с бровей завитки волос. Лишь после этих прихорашиваний Надя щёлкнула замком и приоткрыла дверь: на ширину моего предплечья.

Запашок табачного дыма ринулся в прихожую. Краем глаза я заметил, как повернул голову и насторожено замер сидевший в своей комнате за письменным столом Ромка. Услышал, как жалобно застонал паркет у меня под ногами.

Надя чуть опустила взгляд и спросила:

— Вам кого?

Её прятавшаяся в кармане халата рука напряглась.

— Привет, — проскрипел на лестничной площадке женский голос. — Хозяева где?

— Зачем они вам? — сказала Надя. — Вы кто?

— Соседка ваша. Из двадцать пятой квартиры. Медведи где?

Я подошёл к Наде, вдохнул так и не развеявшийся за день аромат ландышей (он приятно оттенил запашок табачного дыма). Прикоснулся к Надиному плечу — обозначил своё присутствие. Взглянул поверх Надиной головы.

Увидел окрашенные хной взъерошенные волосы. Затес спустил свой взгляд на разлинованный тонкими морщинами загорелый лоб. И только после этого посмотрел в зеленоватые глаза соседки Клавки, которая приторговывала ворованным мясом.

Клавдия заметила меня. Она встрепенулась и будто бы распушила перья: приосанилась, расправила острые худые плечи, изогнула в улыбке намазанные морковного цвета помадой губы. Всплеснула руками.

— О, младший Медведь! — воскликнула она. — Ты чего это за женой прячешься? Мясо чего не берёшь?

— Клавдия… — произнесла Надя. — Какое у вас отчество?

— Семёновна.

— Клавдия Семёновна, мы мясо с рук не покупаем, — сказала Надежда. — Спасибо за предложение.

Клава посмотрела на меня.

— Медведь, вы чего это? — сказала она. — Мы ж с Викторовичем договорились. Сами ведь просили! Я ж вам почти три кило притаранила. По-соседски. А вы? Не хотите — я это мясо… вон, Верке из двадцать седьмой квартиры продам. За дороже!

Соседка взмахнула рукой.

Надя кивнула.

— Продавайте, — согласилась она. — Всего вам хорошего.

Закрыла дверь, щёлкнула замком.

Возмущённый возглас Клавы стал тише.

Лишь теперь Надежда вынула руку из кармана. Поставила пистолет на предохранитель.

Она повернулась ко мне и спросила:

— Саша, мы поужинаем сейчас, или вечером вместе с Ромой?

* * *

После ужина (и по возвращении из Дворца пионеров) Ромка отправился в свою комнату — к новой книге, которая сменила на его столе роман Каверина «Два капитана». «Остров погибших кораблей» мой младший брат прочёл и в прошлый раз (я видел в его папках иллюстрации к этой книге). Вот только я не помнил, когда и где это случилось: тут, в Красношахтинском, или уже в Тольятти.

Надя ещё мыла посуду, а я уже уселся за стол на кухне за работу над конспектами с пошаговым описанием создания литий-серных аккумуляторов. Майор Иванов пока не сообщил мне конкретики о судьбе моих прошлых записей — лишь отделывался общими словами о том, что их «изучают специалисты». Но мою идею продолжить работу над конспектами Олег Павлович поддержал.

Я ещё не погрузился в работу, когда в прихожей снова ожил звонок. Мы с Надей синхронно повернули головы и взглянули в сторону двери. Надежда тут же посмотрела на меня — я пожал плечами. Звонок в прихожей дребезжал настойчиво, будто сообщал о пожаре. Я выбрался из-за стола, но Надя меня опередила: она первая вышла из кухни, на ходу вытерла о цветастый фартук руки.

Она снова сунула руку в сумочку — после визита соседки, Надежда повесила сумочку в прихожей. Я уже не удивился тому, что она щёлкнула предохранителем и спрятала пистолет в карман. Надя на пару секунд замерла: прислушалась. Я стал на пороге кухни, скрестил руки на груди. Прогнал мысль о том, что вернулся из Москвы дед Женя, потому что «у деда есть ключ».

Надя открыла дверь и тут же отступила вглубь прихожей. Открыла моему взору картину: на лестничной площадке стояли Даня Мельников, Федя Володин и Шура Семичастных. Парни держали в руках по бутылке водки, улыбались. При виде меня они взмахнули руками и в две глотки проорали: «Привет Медведям!» Шурка их крик не поддержала — смущённо опустила взгляд.

Даня и Федя ломанулись в квартиру. Плечами столкнулись в дверном проеме, запыхтели от натуги. Первым в прихожую ступил едва ли не засветившийся от радости Даня. Он победно хмыкнул, взмахнул бутылкой, будто наградным кубком. Федя скривил от досады губы и ступил через порог вторым. Мельников и Володин посмотрели на меня — не увидели, как Надя вернула в сумочку пистолет.

— Вот и мы! — объявил Мельников.

Он одарил сперва меня, а потом и Надю своей «фирменной» улыбкой. Протянул мне бутылку.

Вторую бутылку мне вручил Володин.

— Вечернюю репетицию отменили, — сообщил он.

Шурка нерешительно вошла в квартиру. Она была в том же наряде, в котором в субботу ходила с нами в кино. Мне показалось, что на меня Шурка намеренно не посмотрела.

Семичастных взглянула на Надю и спросила:

— Можно?

Надежда кивнула.

— Конечно, — ответила она.

Надин ответ прозвучал спокойно, приветливо.

Мне показалось, что Шурка чуть расслабилась.

— Спасибо, — сказала Семичастных.

— Накрывай на стол, Медведь, — скомандовал Даня. — Я с обеда ничего не ел. Специально. Чтобы слопать у тебя побольше.

* * *

Пять человек не самого мелкого телосложения с трудом поместились на кухне у деда Жени. За столом сидели только мужчины. Я занял место деда Жени. Володин уселся на моё. Мельников занял Ромкин табурет. Надя и Шура стояли за Фединой спиной — как самые красивые и молодые. Подобная несправедливость их будто бы не смущала. Надя не уселась мне на колено (хоть я и предложил), а Шурка не присела на колено Мельникова — в знак солидарности с моей женой. «…Мимо плывут столетья, спят подо льдом моря…» — доносился из стоявшего на подоконнике у меня за спиной радиоприёмника голос Аиды Ведищевой. Володин в очередной раз наполнил рюмки. Мельников перекрикивал радио — травил очередной анекдот.

— … Заходит на заседание Политбюро, — сказал Даня, — а его спрашивают: «Леонид Ильич, а где же ваши награды?» Брежнев хватается за сердце…

Мельников прижал руку к груди.

— … И отвечает: «Товарищи! Совсем забыл их с пижамы снять!»

Даня хохотнул — все остальные (в том числе и я) вежливо улыбнулись.

«…Вертится быстрей Земля…» — спела у меня за спиной Ведищева.

— А вот ещё один анекдот… — произнёс Мельников.

Федя вскинул руку и сказал:

— Погоди. Выпьем сначала. Так станет смешнее.

Шурка и Надя улыбнулись — я и Федя сохранили серьёзность во взглядах.

Даня придвинул к себе рюмку, другую рюмку передал Шуре.

Мы дружно чокнулись, отсалютовали «непьющей» Наде. Выпили.

Мельников наспех закусил огурцом и сообщил:

— Слушайте дальше…

Теперь уже я поднял руку.

Сказал:

— Погоди, Даня. Вы мне лучше расскажите, как обстоят дела с нашим столиком. В «Ленинграде». На пятницу. На ваш дебют.

Мельников и Володин переглянулись.

Даня ухмыльнулся.