Во время ужина позвонил Федя Володин. Из ресторана. Володин спросил, «ждать ли» меня и Надю сегодня вечером. Говорил он в несвойственной ему манере: полуофициальным тоном. Поэтому я предположил, что руководство ресторана «Ленинград» либо уже забронировало для нас стол на сегодняшний вечер, либо Федю попросили проверить — не следовало ли стол для нас забронировать. Я ответил Володину, что поход в «Ленинград» в нашем сегодняшнем расписании не значится. Пожелал Феде и Дане удачного выступления. Невольно отметил, что у женитьбы на дочери генерала КГБ есть неоспоримые плюсы.
Вечером я вернул Полушкиным ставшую ненужной раскладушку.
Вместе с Ромкой мы посмотрели «Спокойной ночи, малыши!» Затем я пожелал своему младшему брату спокойной ночи, и почти до полуночи, лёжа на диване… рассказывал Наде истории о будущем.
Ночью в квартире соседей снова орал телевизор.
Он замолчал лишь после того, как завершилась телевизионная трансляция.
Под утро мне снова приснился Салька. Французский бульдог в том сне смотрел на меня вечно печальными глазами и дышал мне в плечо.
Под утро я открыл глаза и обнаружил: тёплое дыхание было реальным — к моему плечу прижалась Надина щека.
В воскресенье утром мы с Надей прогулялись на рынок. На главный городской рынок я съездить поленился: до него пришлось бы потрястись в общественном транспорте с пересадкой. Или же гнать к нему Кивачку. Но оставлять мотоцикл рядом с рынком я не захотел. Особенно в свете моих нынешних «недопониманий» с местным криминалом. Да и не видел я смысла тащиться в такую даль из-за килограмма творога и козьего молока для Ромки: всё это продавали и на рынке около парка «Энергетиков».
По рынку мы с Надей бродили почти час. Просто глазели. Я вспоминал, как с удовольствием приходил сюда в детстве: с деловым видом пробовал на вкус ягоды и фрукты — развлекал своей бурной реакцией продавцов (а заодно и набивал живот «бесплатными» вкусностями). Сегодня мы с Надей тоже снимали пробы: только лениво, по-взрослому. Выбрали творог, наполнили принесённую с собой банку молоком. Раз уж явились сюда — я прикупил ещё и три литра ряженки (переплатил за банку).
Возвращались — у самого дома нос к носу столкнулись с соседкой Клавой. На удивление, та среагировала на нашу встречу улыбкой (хоть и явно фальшивой). Она всплеснула руками и поинтересовалась: «возьмём» ли мы на этой неделе мясо. Я снова отказался от её предложения. Клава укоризненно покачала головой, обронила: «Ну и зря». Сказала, что Москва меня «совсем испортила». Спросила, когда вернётся дед Женя. Назвала моего деда «нормальным соседом» — будто посчитала «ненормальным» меня.
Мельников явился в воскресенье днём, после обеда: вместе с Шурой Семичастных. Принёс упакованный в картонную коробку торт, украшенный розочками из масленого крема. Без бутылок — сказалось Шуркино влияние. Мельников с порога сообщил, что Федю Володина мы сегодня не увидим. Он растянул губы в улыбке и проинформировал, что моё предсказание «кажется» сбылось: Федя сегодня отправился в гости к женщине (к официантке из ресторана «Ленинград»).
— Что за девица? — спросил я. — Симпатичная?
— Нормальная, — ответил Мельников.
Сверкнул зубами.
Взглянул на Шурку и поспешно добавил:
— Для Федьки сойдёт, я считаю…
Подробности о Фединой подруге у Дани Мельникова выпытала Надя. Когда мы расположились на кухне: ели торт и запивали его свежезаваренным чаем с мятой. На этот раз девчонки уселись за стол вместе с нами. Было тесно, но мы всё же поместились. Шурка уселась едва ли на Даниных ногах. Я почувствовал на ноге под столом прикосновение Надиного колена. К запаху мяты на кухне добавились запашок табачного дыма (его сюда принёс Мельников) и аромат Шуркиных духов.
— … Кристина, — сказал Даня. — Фамилию я не помню…
«Кристина Дмитриева», — мысленно повторил я. Поймал на себе Надин взгляд — он будто бы сообщил, что моё очередное предсказание сбылось (хотя пока и не полностью). Я посмотрел на Шурку. Семичастных заметила моё внимание, опустила глаза. Я слушал полушутливый рассказ Мельникова — вспомнил, как беседовал с Шуркой тогда, в девяностых, в больнице. Но запах её духов в памяти не воскресил: тех духов, которыми пахло от Шурки тогда. Если тогда, в питерской больнице, от неё вообще пахло духами.
Я вдруг сообразил, что история повторилась: относительно. Пусть и на два десятка лет раньше. Я снова слушал рассказ о Феде и о его подруге. Теперь не от Шурки, а от Дани. Но Семичастных тоже сидела рядом. Смотрела она сейчас не на моё лицо, а в чашку с чаем. Теперь мы с Шуркой снова встретились после сцены «с дубинками». Только тогда меня отметелили бейсбольными битами, а сегодня угрожали скалкой. История действительно повторилась. Но сделала это странно: в искажённой и будто бы в юмористической манере.
Дания рассказывал о Феде иронично, шутил, ухмылялся. Улыбалась и Семичастных — в прошлый раз по её лицу скользили слёзы. Улыбнулась и Надя: скорее, из вежливости, нежели от веселья. Мне же улыбнуться не захотелось. Кристина Дмитриева и Федя Володин уже наладили отношения. Пескарь с дружками уже наведываются в «Ленинград». Швея уже исчезла — мне об этом не говорили, но я не сомневался, что такое случилось. История шла своим чередом — пока она не прислушивалась к моим желания и предостережениям.
— … Кристина в отдельной квартире живёт, — сказал Мельников. — Где-то на улице Мира…
Мне почудилось, что прижимавшееся к моей ноге Надино колено вздрогнуло.
Надина улыбка поблекла.
Шурка вздохнула — будто бы расстроилась из-за того, что не предоставит Дане отдельное жильё, как это сделает (в перспективе) для Феди Володина официантка ресторана «Ленинград» Кристина Дмитриева.
Мельников покачал головой и подвёл итог своему рассказу:
— … В общем, Медведь, скоро у нас появится новое место для посиделок. Когда твой дед вернётся.
Он достал из пачки сигарету.
— Я на балкон, — объявил Даня.
Взглянул на Шурку и спросил:
— Кто со мной?
Из кухни мы перебрались в большую комнату — когда Мельников вспомнил о гитаре. Вчетвером, да ещё с гитарой, на кухне квартиры деда Жени было бы совсем тесно. Даня расположился на диване — я выпросил для него у Ромки гитару. Мельников развлёк нас песнями из репертуара ансамбля «Метеоры» — явно рисовался при этом перед девчонками. Затем он прикрыл ладонью струны и вывалил на нас разбавленные шутками и анекдотами подробности «закулисной» жизни ресторанного ансамбля. К которым Мельников добавил и свои наблюдения о «подноготной» стороне работы ресторана «Ленинград».
Главной темой в его рассказе стали заработки ресторанных работников и музыкантов. В его речи то и дело звучало слово «парнас» — так метеоры называли свои побочные заработки. Даня озвучил нам сумму своего дохода за прошедшие два дня выступлений в ресторане. Сообщил, кому и сколько с этих доходов «отстегнул». Прикинул, сколько «срубит» денег до Нового года. Озвучил цифру, созвучную с ценой нового мотоцикла. При этом он горделиво взглянул на Шурку. А Надя посмотрела на меня: задумчиво. Я встретился взглядом с её глазами, пожал плечами. Отправил ей мысленный посыл: «Может быть».
Даня снова переключился на пение. Поглядывал на сидевшую рядом с ним на диване Шурку. Я наблюдал за Мельниковым и Семичастных, развалившись в кресле. Всем своим видом они будто бы напоминали, что будущее уже изменилось. А значит: изменится снова. Важно лишь проследить за тем, чтобы перемены в нём случились «правильные». Краем глаза я увидел Надино лицо — Надя расположилась рядом со мной: на принесённом из кухни табурете. В Надиных глазах мне привиделась задумчивость. Словно Надежда размышляла примерно о том же, о чём и я: о судьбе моей уже написанной записки на имя генерала Колосова.
После восьмой подряд песни Мельников взял в пении паузу — протянул мне гитару.
— Давай-ка, Медведь, — сказал он. — Продемонстрируй нам, что там у вас в Москве поют.
Я вял в руки музыкальный инструмент, сдвинулся к краю кресла. Задумался.
— Саша, спой про девочку-виденье, — попросила Надя.
— Что за девочка? — встрепенулся Мельников.
Я махнул рукой, усмехнулся.
Взглянул на Даню.
— У меня есть идея получше, — сказал я. — Мне тут довелось побывать в театральной тусовке. Недавно. Услышал там кое-что интересное. В следующем году выйдет на экраны новый фильм. Комедия, как мне сказали. Называется: «Бумбараш». Снимают по недописанной повести Гайдара. В главной роли Валерий Золотухин. Так вот.
Я провёл рукой по струнам — гитара будто бы томно вздохнула в ответ на моё поглаживание.
— Там был один товарищ, который работал в этом фильме. Кем-то вроде… помощника звукорежиссера — я точно не запомнил, да и не суть. Он много чего интересного нам рассказал. Про то, как снимают фильм, про сценарий, про актёров. Но главное: спел нам несколько песен из того фильма. Прикольные, кстати. Мне понравились.
Я отыграл вступление и объявил:
— Одна меня особенно впечатлила. Я даже заучил аккорды. Называется: «Марш четвёртой роты».
Я кашлянул (прочистил горло).
— В общем…
Ударил по струнам: снова повторил бодрое вступление. Нахмурил брови и взглянул Дане в глаза.
Мельников улыбнулся.
— Дрожи, буржуй, настал последний бой, — пропел я. — Против тебе весь бедный класс поднялси…
Перед сном Надя спросила:
— Саша, почему ты так и не спел ту песню? Про девочку-видение.
Надя погладила меня по груди. От неё едва уловимо пахло ландышами. Или я просто вообразил этот запах?
За стеной не умолкал телевизор.
Тикали настенные часы.
Ветер с улицы давил на окна — чуть слышно потрескивали оконные рамы.
— Наденька, песню «Видение» ещё не написали. Как же я мог её спеть? При Дане и Шурке? Я держу язык за зубами. Как и пообещал Олегу Павловичу. Вот как-то так. Я обещаю: спою тебе эту песню в любой момент, когда скажешь. С одним лишь условием: сделаю это, когда мы будем с тобой наедине. Не хочу дразнить автоматчиков.
Новая рабочая неделя началась с того, что я положил на стол перед майором Ивановым две тонкие стопки бумаг, украшенные моим не слишком каллиграфическим почерком. Олег Павлович опустил на верхнюю страницу взгляд, пошевелил бровями. Сегодня он выглядел буднично, по-рабочему: будто обычный бухгалтер или начальник нижнего звена — в сером костюме, с аккуратным пробором в причёске, чуть не выспавшийся, спрыснутый одеколоном. Я заметил у него на руках не отмытые полностью чернильные пятна — будто майор провёл выходные, составляя отчёты или подправляя бухгалтерию.
— Что это? — спросил Олег Павлович.
— Как и обещал. Записка на имя генерала Колосова. И точно такая же — на ваше имя.
Иванов окинул первые строчки моих записей рассеянным взглядом.
Кивнул и пообещал:
— Передам.
Сунул оба набора бумаг в папку, поднял на меня глаза.
— Передам, — повторил он. — Со своим экземпляром внимательно ознакомлюсь. Но не сейчас. Сегодняшний день у нас расписан по минутам. Прошлые наши записи в Москве прослушали. Я получил новые инструкции.
Олег Павлович указал на стул.
— Присаживайтесь, Александр Васильевич.
Майор открыл свой блокнот, заглянул в записи. Я уселся на стул, бросил взгляд за окно: на украшенные жёлтыми вкраплениями кроны деревьев в парке. Проводил взглядом голубиную стаю.
Олег Павлович снова посмотрел на меня и сообщил:
— Александр Васильевич, в наших предыдущих беседах вы неоднократно упоминали будущую аварию на Чернобыльской атомной электростанции, строительство которой началось в прошлом году. А ещё: аварию на Ленинградской АЭС, которая случилась… случится, по вашим словам, тридцатого ноября семьдесят пятого года. Вы сказали, что обе эти аварии связаны с недостатками конструкции реактора РБМК-1000. Александр Васильевич, в Москве хотели бы услышать вашу версию того, какие именно недостатки обнаружили в конструкции этого реактора… там, в известном вам будущем. Если, конечно, вам есть что сказать на эту тему.
Я приосанился, улыбнулся. Невольно вспомнил о Светке — моей третьей жене… из того самого известного мне будущего. Пристально посмотрел майору Иванову в глаза и кивнул.
— Разумеется, Олег Павлович. Мне есть что сказать.
— Прекрасно, — ответил Иванов. — Одну минуту, Александр Васильевич. Я начну запись.
— … Поскольку вода замедляет нейтроны хуже, чем графит, — говорил я, — образуются пузырьки пара: пустоты. Потенциально это может привести к так называемому эффекту разгона: пузырьки пара — больше замедленных нейтронов — увеличивается скорость деления — увеличивается тепловыделение — больше пузырьков пара… ну, и дальше по этой же схеме…
— … С более обогащённым топливом, — сказал я, — вода приводит к гораздо меньшим критическим массам и является лучшим замедлителем с инженерной точки зрения. Потому что её работу легко можно приспособить для работы с отрицательным коэффициентом пустотности. Значительно уменьшить при этом размер реактора для заданной мощности.
Я кашлянул, отпил из чашки глоток холодного чая. Отметил, что небо за окном затянули тучи. Стаю голубей над парком сменила стая ворон — даже через плотно прикрытую форточку я услышал воронье карканье.
Олег Павлович оторвал взгляд от моих сделанных только что наспех чертежей, посмотрел на часы.
— Александр Васильевич, — сказал он. — Давай те прервёмся. Пообедаем.
— … Мощность у ВВЭР-1200 увеличилась примерно на двадцать процентов, по сравнению с мощностью ВВЭР-1000, — сказал я. — Хотя размер оборудования остался тот же. ВВЭР-1200 работает до восемнадцати месяцев без перегрузки топлива. Заложенный срок работы до шестидесяти лет. Мощность до тысяча двухсот мегаватт. Это реактор поколения «три плюс». В моё время… в две тысячи двадцать шестом году этот реактор был абсолютным флагманом российской атомной энергетики. Одним из самых востребованных атомных реакторов в мире. Его перспективы всё ещё оценивались, как крайне высокие. В долгосрочной перспективе ему на смену придут реакторы на быстрых нейтронах. Которые, как предсказывают, замкнут ядерный топливный цикл.
Я снова потянулся к чашке с чаем, а Иванов взглянул на часы. Олег Павлович резво выбрался из-за стола и прошёл к магнитофону, остановил запись. Бросил взгляд за окно и тут же снова повернулся ко мне.
— Александр Васильевич, — сказал майор, — время завершить нашу сегодняшнюю беседу. К теме атомных реакторов мы, возможно, ещё вернёмся. Если я получу из Москвы уточняющие вопросы. Сам я, как вы понимаете, не эксперт в этой теме. Это ещё мягко говоря. Но эксперты найдутся. Поэтому вопросы наверняка будут. Но позже.
Я развёл руками и заверил:
— С удовольствием отвечу на них, Олег Павлович. Если это будет в моей компетенции.
Иванов улыбнулся — будто поставил точку в теме сегодняшнего разговора.
— Александр Васильевич, — сказал майор, — у меня для вас есть ещё одна просьба. Личная. Не моя.
Я кивнул.
— Чем смогу…
— Александр Василевич, нас попросили записать песню. В вашем исполнении. Песню из будущего. Она называется…
Иванов шагнул к своему столу и уронил взгляд на страницу блокнота; тут же снова поднял на меня глаза.
— … «Девочка-видение».
Олег Павлович приподнял белёсые брови.
Я кивнул и ответил:
— Надо, так надо, Олег Павлович. Спою. Раз попросили из самой Москвы.
— Буду вам очень признателен, Александр Васильевич, — сказал майор.
Он принёс мне гитару. Вернулся к магнитофону и выжидающе замер.
Я проверил настройку инструмента, подкрутил колки.
Посмотрел на майора КГБ и сообщил:
— Готов.
Иванов щёлкнул тумблером.
Я отыграл вступление. Струны отзывались охотно, точно соскучились по моим прикосновениям.
— Был обычный серый питерский вечер, я пошёл бродить в дурном настроении, — пропел я (голос чуть охрип от долгого разговора), — только вижу вдруг идёт мне навстречу…
— Саша, я слышала, как ты сегодня пел, — сказала Надя. — Там, в архиве. На работе. Сидела над отчётами… а тут музыка. Представляешь, я даже взяла кружку и прижала её к стене. Подслушивала, как в детстве.
Лунный свет в комнату почти не проникал: луну спрятали под собой плотные мрачные тучи. Свет уличных фонарей до дивана в комнате деда Жени тоже не дотягивался. Улыбку я на Надином лице не рассмотрел — но я не сомневался: Надя улыбнулась.
— Хорошая песня, — согласился я. — Добрая. Получила премию «Песня года» в девяносто седьмом году. И, в том же году: премию «Золотой граммофон». Это награда, которую вручало «Русское радио».
— Я думаю, что она бы сейчас многим понравилась, — сказала Надя, — если бы… можно было.
— Федя Володин бы хорошо её спел.
Надя выдержала трёхсекундную паузу, ответила:
— Да, наверное. Ты её тоже хорошо поёшь.
Я усмехнулся.
— Наденька, ты просто не слышала эту песню в грамотном исполнении.