11 декабря 1859 года

Петербург. Адмиралтейство

Свежую почту принесли в начале десятого. Николай Карлович как раз просматривал вчерашние депеши, на которые не хватило времени — сводки о движении судов, рапорты из Кронштадта, прошение от подрядчика о пересмотре сметы на ремонт пакетбота. В куче писем, докладов и телеграмм его привлекло одно сообщение. Пробежав его глазами, адмирал раздражённо хмыкнул.

«Лисов желает присвоить твою идею. Будь осторожен. Надеюсь, ты добрался без происшествий. Отец».

Имя получателя — Роман Винокуров. Отправитель — Сергей Александрович Винокуров, Царицынский уезд.

Краббе перевернул бланк, будто на обороте могло найтись что-то ещё. Но конечно ничего не нашлось. Он отложил телеграмму на край стола и поджал губы.

Вот, значит, как. Мальчишка не удосужился сообщить родным, что жив, здоров и добрался, и теперь его отец шлёт весточки в Адмиралтейство — видимо, полагая, что уж здесь-то о сыне должны знать всё. Что ж, полагал он верно. Но сам факт, что Роман почти за неделю пребывания в столице не нашёл времени черкнуть отцу и пары строк, Николая Карловича задел. Он сам отписывал родным из каждого порта, где стоянка превышала сутки, даже с Каспия, даже когда был молод и горяч. Семья — не обуза, а тут такое пренебрежение. Неужто у Романа всю сознательность отшибло из-за встречи с высшим светом столицы?

Краббе кликнул вестового.

— Доставить Винокурову. Знаешь, где он остановился?

— В доходном доме у Вознесенского моста, ваше превосходительство.

— Тогда ступай. И скажи ему, что Адмиралтейство не почтамт.

Вестовой вытянулся и вышел. Проводив его взглядом, Николай Карлович вернулся к сводкам.

* * *

Царицын. Полицейское управление

Терентий Павлович Шаповалов был в приятном предвкушении с самого утра. Сегодня суббота, последний рабочий день на этой неделе и уже вечером можно зайти к кому-нибудь в гости и приятно провести время. Или сходить в ресторан с Мариной Евгеньевной. Эта дама в среду давала непрозрачные намеки, что не против сходить на свидание с Терентием Павловичем, а может быть и больше ему позволит потом. И от того телеграмма из Петербурга не вызвала у полицмейстера никаких хороших ассоциаций. Никогда из столицы еще ничего хорошего не приходило. То какой-то новый указ, который необходимо срочно ввести в работу, то запрос на выдачу сведений из архивов многогодичной давности, или даже выговор мог прилететь. Хотя последнее столичные чиновники поручали делать губернским властям. Да и вообще редко вникали в работу уездной полиции. Однако на этот раз все было по-другому.

Прочитав телеграмму в первый раз, Шаповалов не поверил своим глазам и прочёл снова. Бланк лежал на столе, и от него неприятно тянуло казённым — служебный запрос, подпись, всё как полагается.

Околоточный надзиратель Устим Корнеевич извещал: в Санкт-Петербурге возникли подозрения касательно дворянина Романа Сергеевича Винокурова. А именно — не удерживает ли он возле себя двух девиц Скородубовых обманом, сыграв на их суеверном страхе смерти. Цыганка якобы нагадала барышням погибель, ежели те покинут Винокурова, и теперь надзиратель просил царицынского полицмейстера допросить ту цыганку и уведомить его о результатах.

Шаповалов вытер платком лоб. Шея под воротником стала влажной.

Винокуров. Тот самый юноша, у которого был конфликт с самим главой царицынского дворянства Михайловым и при этом вышел из него победителем! Тот самый, что посмел перечить самому контр-адмиралу, заступаясь за отца упомянутых девушек — Петра Скородубова. Тот самый, что теперь сам помолвлен на одной из его дочерей. И которого недавно лично увёз в столицу контр-адмирал Краббе, после его блистательного выступления перед офицерами города.

И вот — цыганка. Гадание. Страх смерти. Удерживание обманом.

Полицмейстер покрутил головой. Да, юноша безусловно умен и хитер, а еще — скользкий, что угорь. И ему бы хватило смекалки, чтобы всё это придумать. А главное — наглости, чтобы во всё это ввязаться. Но сейчас не в этом дело.

Что делать с телеграммой? Скородубов-старший вернулся из своего похода и сидит дома. И как слышал Терентий Павлович, он был крайне недоволен, что Роман увез обеих его дочерей с собой. Если же ему сообщить о запросе из столицы… Шаповалов поморщился. Может ведь психануть и сам сорваться в Петербург. Чем это закончится, один бог ведает. А самого Шаповалова может настигнуть неудовольствие столичных чиновников за то, что сведения следствия стали известны третьим лицам. Но Царицын — город маленький, утаить что-то здесь сложно. Особенно когда дело касается цыган. А если подозрения столичного надзирателя подтвердятся? Скандал на всю округу будет. На самого Терентия станут косо смотреть — как он так плохо за цыганами следит? И еще немаловажно, что сейчас-то Винокуров явно какие-то дела с Михайловым ведет.

— А может он и его… того… застращал? — пришла в голову Шаповалова неожиданная мысль. — Коли так, то…

Молодой и дерзкий юноша держит в страхе дворянство уезда! А сейчас перебрался в столицу и может пойти тем же путем уже там. Раскрыть такое дело, и можно будет даже надеяться на то-то большее, чем простое благодарственное письмо.

— Надо обязательно все проверить! Самым тщательным образом, — пробормотал полицмейстер себе под нос и потянулся за чернильницей. — Сначала цыганку найдём и допросим. Со всем тщанием! — чуть подумал и добавил себе под нос. — Но так, чтобы она не поняла, какой именно у нас интерес имеется.

Он вызвал участкового пристава — молодого, расторопного, не болтливого.

— Слушай задачу, — сказал Шаповалов. — Есть тут одна баба, гадалка. Где — выяснишь. Опросишь тихо, без огласки. Вопросы у тебя будут такие: кому гадала в последние месяцы, что предсказывала, а главное — не было ли каких особых уговоров со стороны третьих лиц. Особо меня интересует, гадала ли она барышням Скородубовым. И если да — кто её навёл. Только ты так разговор веди, чтобы она не поняла, что нам про тех барышень особливо интересно. Понял?

— Так точно, — кивнул пристав.

— И ещё. Если цыганка вдруг начнёт путаться в показаниях или вовсе заартачится — не жми, доложишь мне. Я сам решу.

Дело деликатное. Если решат, будто полицмейстер показания силой выбил, то получится, что он не опасного преступника, хитрована, раскинувшего свои паучьи сети, на чистую воду вывел, а честного дворянина пытается зачем-то в грязи утопить. За такое и с поста снять могут.

Пристав ушёл, а Шаповалов откинулся на спинку стула и побарабанил пальцами по столу.

«Ох, Роман Сергеевич, кто же вы такой? Жертва навета, или и правда — начинающий беспринципный интриган, способный пойти на самые мерзкие поступки?»

* * *

Петербург. Торговые ряды

По магазинам мы отправились сразу после завтрака. Я перед этим отправил сообщение в Михайловский дворец Юрию Федоровичу — сможет ли он со мной сегодня поговорить, или мне ждать нашей встречи в другое время.

Лавки, которые выбрали девушки, тянулись вдоль Невского проспекта — четыре заведения, одно другого дороже. Несмотря на то, что мы вышли после завтрака, уже к полудню успели обойти их все. Анна и Анастасия меряли наряды, перешёптывались с модистками, щупали ткани — атлас, бархат, тафту — а я стоял у окна и смотрел на улицу.

За два часа я узнал о местной моде больше, чем за все предыдущее проведенное в новой жизни время. И это даже несмотря на то, что раньше я имел касательства к созданию платьев. Да и на дамах не раз их видел. Но одно дело — видеть уже «готовый результат», и совсем иное — знать название тканей, их специфические термины, как сами барышни смотрят на платье и что в них ценят.

Что сказать о текущих тенденциях в моде? Здесь носят кринолин — умеренный, не такой широкий, как в прежние годы, но всё ещё заметный. Лиф облегает тело плотно, плечи покаты, рукава — широкие в районе плеч. Ворот чаще глухой либо с небольшим вырезом, отделанный кружевом. Цвета — глубокие: винный, тёмно-синий, изумрудный. Для выезда — светлое, но не белое, а скорее молочное или серовато-голубое. Это если обобщить.

Настя остановилась у платья из зелёного бархата, долго гладила ткань ладонью и наконец обернулась ко мне:

— Вот. Хочу похожее, но с другим воротом. Таким, знаешь, — она провела пальцами по шее, — чтобы овал был и побольше, а не под горло. И чтобы кружево не по всему краю, а только по низу лифа.

Я кивнул и мысленно хмыкнул, доставая блокнот. Изначально думал, что меня как и раньше просто попросят изобразить «что-нибудь эдакое». Но видимо дамы решили взять процесс в свои руки. И открытое декольте в прошлом платье Насте понравилось. Еще бы! Столько внимания оно привлекает у мужчин.

Тем временем я быстро набросал силуэт, поглядывая на указанное платье — высокую талию, рукав-фонарик у плеча, юбку мягкими складками. Ворот — овальный, открывающий шею до ложбинки груди. Отделка — узкая полоска кружева по вороту и подолу, без рюшей.

Аня заглянула через моё плечо и тут же потребовала свой вариант. Ей хотелось синее — цвета ночного неба — и чтобы спина была чуть более открыта, но прикрыта полупрозрачной вставкой. Я перевернул страницу и сделал второй набросок. Платье вышло строже: линия плеч прямая, рукав узкий до локтя и дальше — лёгкий клёш, талия подчёркнута поясом без пряжки. Спинка — овальный вырез до середины лопаток, затянутый тёмно-синим газом в цвет основного полотна.

— Прекрасно получилось, — выдохнула Аня, рассматривая рисунок. — Надеюсь, в жизни оно будет не хуже.

— Считаешь, портной не справится? — усмехнулся я.

— Да как-то непонятно. Эти твои эскизы не только красивые, но и очень приблизительные. У меня фигура-то немножко другая, вдруг на мне смотреться хуже будет?

Успокоив ее, что девушка красива в любом платье, мы продолжили свою прогулку, закончившуюся как раз к полудню.

Когда мы вышли на улицу, снежная крупа почти прекратилась. Ветер разогнал тучи ровно настолько, чтобы небо стало похоже на размытую акварель — серое, но уже не мрачное. С Невского дул холодный сквозняк, и Настя, поёжившись, взяла меня под руку. С другой стороны к плечу пристроилась Аня.

— Ты теперь в Михайловский? — спросила Настя.

— Сначала домой — надо узнать, был ответ от Юрия Федоровича, или еще нет.

— Нас возьмешь?

— А как же выход в новых платьях? — усмехнулся я, чем смутил своих дам.

— Да, ты прав. Тогда мы дома останемся, — Аня качнула головой. — Устали. И адреса портных у нас есть. Ты свои эскизы оставь, если поедешь, дальше мы уже сами с ними разберемся.

По приезду в доходник меня уже ждал ответ от Самарина. Его вручил мне домовник на входе, почтительно поклонившись. Видимо произвело на него впечатление, откуда мне доставили записку. Юрий Федорович готов был со мной встретиться, и сразу после обеда я отправился во дворец.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Юрий Федорович Самарин принял меня в небольшом кабинете с окнами на площадь. Дворец был пропитан тем особым запахом, какой бывает только в старых казённых зданиях — смесью книжной пыли, сырой штукатурки и угольного дымка из множества печей. Мужчина сидел за столом, заваленным бумагами, и при моём появлении лишь поднял голову.

— А, Роман Сергеевич. Проходите. Как продвигается ваше дело? Вы же по этому вопросу хотели со мной встретиться?

Я сел напротив и разложил на столе вчерашний лист с перечнем нужных данных.

— Все верно, Юрий Федорович. Но для начала работы, как вы понимаете, мне нужны цифры. Вот, я подготовил список, что именно мне требуется.

Самарин пробежал глазами по пунктам. Читал он быстро, но внимательно; губы шевелились беззвучно, перебирая слова. Дочитав, он отложил лист и посмотрел на меня, огладив свою бороду.

— Вы составили список с толком, это похвально. Но ответ вас, вероятно, огорчит. Единого статистического комитета, где всё это можно было бы взять разом, не существует. Данные разбросаны.

— Я ожидал худшего, что придется и вовсе писать в губернию запрос, чтобы они начали их составление с нуля, — ответил я. — Куда идти?

— Первое — Центральный статистический комитет при Министерстве внутренних дел. Он учреждён два года назад и кое-что уже собрал. Сведения о количестве дворов, о землях по угодьям, о посевах. Но губернские отчёты у них пока неравномерны. По Саратовской губернии может быть густо, а может и пусто — как повезёт. Адрес: у Фонтанки, в доме министерства. Пропуск выпишут на месте, если предъявите бумагу от Елены Павловны — ссылайтесь на поручение.

— И где мне ту бумагу взять? — вскинул я бровь.

На что Юрий Федорович полез в свой стол, открыв один из ящиков.

— Простите, запамятовал, — с этими словами он передал мне гербовый листок с императорским вензелем.

На нем писалось, что Роман Сергеевич Винокуров является порученцем Ее Императорского Высочества Великой княгини Елены Павловны по делам государственной крестьянской реформы. В связи с чем имеет право запрашивать помощь у профильных министерств.

— Хорошо, запомнил, — кивнул я, аккуратно свернув пергамент в трубочку. — Комитет — это первое учреждение, но вы упоминали, что есть еще.

— Губернский статистический комитет в Саратове, — сказал Самарин. — То, чего нет здесь, скорее всего есть там. Но без поездки не обойтись — запрос по почте пойдёт месяц, и ответа может не быть вовсе. Если решитесь ехать, дам сопроводительное письмо к тамошнему секретарю.

— А есть ли сведения по земельным ценам?

— Тут сложнее. Губернские правления фиксируют купчие записи, но сводных данных не публикуют. Лучший путь — обратиться к частным землемерам или нотариусам. В Саратове их пяток наберётся. Ещё можно поднять «Губернские ведомости», там печатают объявления о продажах имений — по ним, хоть и кропотливо, можно вывести средние цены.

— Архивы? — спросил я, начиная делать пометки.

Информации Юрий Федорович вывалил на меня много, могу потом что-то упустить.

— Архивы — это Межевое управление. Там данные по десятинам и угодьям, но доступ ограничен. Если Великая княгиня подтвердит ваши полномочия — вас пустят. Без неё — пишите прошение на имя управляющего и ждите месяц-два.

Я дописал последнюю строку и спрятал карандаш. Самарин, видя, что я закончил, откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе.

— Имейте в виду: даже когда все эти цифры лягут к вам на стол, они ещё ничего не будут значить. Считать — самое простое, Роман Сергеевич. Труднее будет объяснить помещикам, почему выкупная цена справедлива, а крестьянам — почему они должны платить за землю, которую и так считают своей.

— Это я помню, — скупо улыбнулся я в ответ. — Но ведь и моя идея состоит в том, чтобы не давать в руки помещиков «живых» денег, а заменить их предприятиями. На которых смогут работать их же крестьяне, если не согласятся пойти на железные дороги рабочими, или в иные проекты. А стоимость завода можно на бумаге и чуть завысить при необходимости.

— Лучше до последнего не доводить, — нахмурился Самарин. — Пока же, начните с Центрального комитета. А когда на руках будут первые выкладки, приходите снова — обсудим, в правильном ли вы направлении движетесь, или в процессе свернули не туда.

Я поблагодарил его и вышел на улицу. Погода снова поменялась, но в этот раз в лучшую сторону. Ветер совсем утих, небо разъяснилось и стало слегка пригревать солнце. Я вышел от Самарина в начале четвёртого. Снег, сеявший с утра, сейчас хрустел под ногами. Даже дышалось будто легче, чем несколько часов назад: мороз отпустил, дуть перестало, а редкие зимние пташки запорхали над улицей. Самое время взяться за работу для Филатова!

До пирса я добрался пешком — хотелось пройтись, размять ноги после кабинетной духоты, к чему и погода располагала. Тихон ехал на карете следом.

Фрегат «Прохор» стоял у дальнего причала, за пакетботом и двумя грузовыми баржами. Ещё на подходе я увидел его мачты — три прямые сосны без парусов, с убранными реями. Корпус выкрашен тёмным, почти чёрным, с белой полосой вдоль пушечных портов.

Народа на пирсе почти не было. Двое мастеровых возились у шлюпки, перевёрнутой вверх дном, матрос в тулупе курил трубку, сидя на кнехте, да сторож прохаживался вдоль штабеля ящиков с рыбой. Никто не обратил на меня внимания.

Я остановился напротив фрегата и прикинул ракурсы. С пирса, в лоб — носовая часть, бушприт, форштевень. Слишком плоско, корабль смотрится стеной. Чуть левее — в три четверти — уже лучше: видна линия борта, пушечные порты уходят в перспективу, корма чуть развернута. Но отсюда нос заслоняет баржа.

Я пошёл вдоль причала до самого края, где деревянный настил обрывался над водой. Баржа осталась позади. Отсюда фрегат открывался целиком — от носовой части до кормового фонаря. Правый борт, разворот в две трети. Свет падал с запада, и тени ложились так, что каждая доска обшивки читалась отдельно, а пушечные порты — тридцать штук по правому борту в два ряда — казались строгим пунктиром.

Я достал тетрадь и принялся за работу. Эскиз получался скупым — я не прорисовывал детали, только главные линии. Корпус: соотношение длины к высоте, изгиб форштевня, плавный подъём кормы. Мачты: фок, грот, бизань — расстояние между ними, наклон. Реи: пока просто горизонтальные штрихи, без парусного вооружения. Сбоку пометил себе: «носовая фигура — изображение Святого Прохора, под ним — резной завиток». И ниже: «корма — балкон, три окна сбоку, десять маленьких окон в задней части».

Закончив, я отошёл на шаг и сравнил рисунок с оригиналом. Сходство очевидно. Дома можно будет развернуть этот набросок в несколько ракурсов — с кормы, как если ты смотришь с берега, с носа под острым углом, сбоку в полный профиль, — и прикинуть, какой из них даст то ощущение мощи и скорости, чего хотел Филатов.

Засунув тетрадь обратно в портфель, который взял с собой еще отправившись к Самарину, я пошел к карете. Здесь, на пирсе, ветерок все же присутствовал, и я успел немного замерзнуть. Да и пальцы стали коченеть. Сторож у ящиков проводил меня равнодушным взглядом. Матрос всё так же курил, пуская дым в темнеющее небо. И не скажешь, что крупный порт — настолько было тихо. Не иначе из-за проблем с навигацией в зимнюю пору. Вот по весне, да потом летом тут должна быть уже сутолока. Но мне же лучше, никто не мешает моим мыслям и можно спокойно обдумать предстоящую работу.

Дом встретил меня теплом и запахом готового борща. На пороге меня встретила Настя:

— Роман, тебе тут телеграмму передали. Вестовой из Адмиралтейства приходил. Еще и передал слова Николая Карловича, что Адмиралтейство — не почтамт, — ее взгляд был встревожен.

Я удивился — кто мог мне написать, да еще на имя Краббе?

Не откладывая, я взял протянутый запечатанный конверт и вскрыл его. А когда пробежался глазами по тексту, стало стыдно. Писал отец. Что-то о Лисове, но меня зацепило иное. Я уже почти неделю, как добрался до столицы, а так и не удосужился черкнуть родным и пары строк. Обещал ведь перед самым отъездом, что буду писать непременно. И что в итоге? Так погрузился в местные дела, что не подумал о родных. Они там ждут, не знают, жив ли, доехал ли, а я рисую фрегаты и хожу с девушками по магазинам.

Нет, откладывать ответ нельзя. Скинув пальто, я подошел к столу и взял чистый листок с пером. Настя подошла ближе, с моего разрешения прочитав телеграмму.

— Ой, а мы ведь тоже домой не написали! — воскликнула она и убежала к сестре в спальню.

Что ж, не один я такой нерадивый сын.

Снова перечитав телеграмму, я все же сосредоточился на ее смысле. «Лисов желает присвоить твою идею». Неужели я ошибся в парне? Посчитал его хорошим и честным человеком, не способным на подлости, а тут… И еще одно — выходит, он все же смог воплотить идею с двигателем внутреннего сгорания в жизнь. Иначе что бы ему было присваивать?

Это следовало тщательно обдумать. Если Николай так быстро смог воплотить двигатель в металле, или уверен в получившихся чертежах, то повторить все это здесь, в Петербурге, не составит труда. Найти кого сведущего в механике и дать ему задание. Николаю еще добираться в Москву или сюда, Питер, нужно, чтобы патент зарегистрировать. Даже если кого наймет, на дорогу уйдет не меньше двух недель. А скорее — больше. Время у меня еще есть. Но что делать, когда я получу тот двигатель? Написать Кряжину, чтобы оформлял патент и на него? Так он в Европе, еще и неизвестно в какой сейчас стране. Так я точно потеряю время, если на Дмитрия Борисовича понадеюсь. Нет, нужно здесь, в столице, искать другого поверенного и с ним работать. Да того же Куропаткина или Синицына нанять! «Застолбить» так сказать патент, а потом уже можно будет и думать, как его реализовать. Да, так и сделаю! Но сначала — письмо домой.