9 — 10 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

Салон Елены Павловны набирал обороты. Гости успели выпить по бокалу вина и немного раскрепоститься. Послышались шутки, смех дам и густой бас офицеров. После сообщения слуги я хотел уже пойти в сторону, где в последний раз видел Великую княгиню, но тот аккуратно и незаметно придержал меня.

— Прошу следовать за мной, — сказал слуга.

— Вынужден временно оставить тебя, — повернулся я к Генрику, разведя руки.

Тот лишь понимающе кивнул и ринулся в толпу, на поиск интересного собеседника.

Елена Павловна приняла меня в малой гостиной — той самой, где я час назад беседовал с Черкасским и Самариным. Только теперь за столом сидела она одна, а перед ней лежала раскрытая тетрадь с карандашными пометками. Если я не ошибаюсь — теми самыми, что делали мы с князем и Юрием Федоровичем во время нашего разговора. Жестом отпустив слугу, она указала мне на стул напротив.

— Я говорила с Владимиром Александровичем, — начала Ее Высочество без долгих вступлений, введя меня в некое замешательство. Я-то думал, что наш разговор пойдет о моем выступлении. — Ваш проект его заинтересовал, хоть он и считает, что для всей империи вы замахнулись чересчур широко.

— Князь прав, — я сел и положил ладони на колени, решив пока отложить тему с песнями в сторону и сосредоточиться на беседе. — Сегодняшний разговор многое мне прояснил. Боюсь, я и правда был наивен и многое упрощал.

— Это не порок для вашего возраста, — она улыбнулась краешком губ. — Порок — упорствовать в упрощении, когда вам на него указали. Вы же, насколько я поняла, готовы учиться.

Я склонил голову, принимая её слова и гадая, к чему она ведет.

— Моя просьба будет такой, — вдруг заявила Елена Павловна и пододвинула ко мне тетрадь. — Вы из Саратовской губернии. Возьмите её за основу. Подготовьте план освобождения крестьян именно для тамошних уездов — с учётом ваших идей о мелких производствах, но без отрыва от действительности. Цифры, сроки, источники средств. Всё, что можно проверить.

«Чего⁈» — именно такая мысль поселилась в моей голове после слов Великой княгини. Вот уж такого я точно не ожидал. А Ее Высочество продолжила:

— Справитесь за месяц-два? Самарин обещал давать консультации, когда потребуется. А Владимир Александрович проверит готовую работу перед тем, как я покажу её Его Величеству.

Предложение Елены Павловны кардинально меняло все мои планы. Месяц-два — это не год и даже не полгода, но все равно мне придется задержаться в Петербурге. И все это время я буду оторван от дел в нашем поместье. А ведь еще и Фаррух-хан ждет моего возвращения и примерного плана дальнейших действий. И про массажный салон забывать нельзя. Пусть там сейчас мое присутствие и надзор не требуется, но все же… А с другой стороны — я ведь хотел найти себе покровителя в столице? И чем же Ее Высочество меня не устраивает? Выполнить ее задание и в моих интересах. Это ведь я заявлю о себе в столичных кругах очень широко. Да еще и проект реформы именно в Саратовской губернии сделает меня на родной земле чуть ли не первым человеком после государя! Если он будет принят конечно же. Однако — это шанс! Реальный шанс скакнуть вверх сразу через несколько ступенек в местной табели о рангах. И упускать его нельзя ни в коем случае.

— Справлюсь, — ответил я Елене Павловне. — Благодарю за доверие, Ваше Императорское Высочество.

— Не благодарите заранее, — она откинулась на спинку стула. — Это не синекура. Если ваш прожект окажется пустышкой, я просто потеряю к вам интерес.

Слова прозвучали сухо, но честно. Никаких «я в вас верю», никаких авансов. Деловой подход, какой мне и самому был ближе. И это меня странным образом успокоило. Когда четко представляешь не только возможные перспективы, но и что последует в случае провала, становится гораздо легче на душе.

— Я понимаю, — сказал я. — И ещё… — я запнулся на мгновение, вспомнив о записке Насти с Аней. — У меня есть небольшой вопрос личного характера.

Елена Павловна чуть приподняла в удивлении бровь.

— Я приехал с невестой и ее сестрой. Но в прошлый мой визит к вам Вы ничего не сказали — могу ли я привести их с собой сегодня. С чем это связано?

— Ах вот в чем дело, — понимающе улыбнулась женщина. — Ни с чем. Если желаете, можете прийти в следующий раз с ними. Да, я слышала, что они тоже поют?

— Все верно. Они вчера выступали в салоне графа.

— С удовольствием тоже их послушаю.

Поблагодарив Великую княгиню, я решил все остальные вопросы отложить на потом. Вот появятся первые результаты по полученному заданию, тогда уже можно будет о чем-то еще просить.

— Раз больше вопросов нет, — улыбнулась Елена Павловна, — тогда ступайте — гости заждались вашего сюрприза.

* * *

Вопреки словам Елены Павловны, выступать мне пришлось не сразу по возвращению в Белый зал. Минут пятнадцать я бродил по залу, присоединяясь то к одной группе, чтобы переброситься несколькими фразами и напомнить о себе, то к другой. В какой-то момент наши с Генриком пути пересеклись и дальше по залу мы стали блуждать вдвоем. А затем Ее Высочество вернулась к гостям и дала через слуг нам отмашку начинать.

По нашей договоренности, первым выступал Венявский. Он же и задал настрой публике, исполнив с моей труппой «Пиратов». Композиция была принята с восторгом — на аплодисменты не поскупился никто. Дальше уже вышел к сцене я и исполнил «Идем на Восток». Эта песня тоже была принята очень благожелательно. Все-таки правильно заметил вчера Константин Николаевич, что для каждой публики нужно свой репертуар показывать. Вот сейчас в салоне Елены Павловны в основном моряки присутствовали, да еще и боевые офицеры, прошедшие Крымскую войну. Для них песня «Идем на Восток» была словно бальзам на душу. Все же в произведении мы выиграли, а не проиграли. Там уже и «Петропавловск» был принят весьма одобрительно. Никакого недоумения или удивленных и возмущенных шепотков.

Закруглить этот небольшой «концерт» я решил песней «Гангут», которую обещал исполнить как раз здесь. Свет впервые услышит ее, и я волновался, как ее примут гости.

Начал хор из наших мужиков-гитаристов с варганщиком в подпевке. Они задавали настрой композиции. А там и я вступил с первым куплетом. Но насколько протяжным было начало песни, столь неожиданным стал резкий переход к припеву — динамичному, словно слова отправились в галоп, да еще поддержанные барабанами Завадского:

— Несокрушимые воины храброго Карла сегодня падут

В свете величия новой империи робко склонится Гангут

Смог сотен залпов галер Балтики вод развеют ветра

В новые земли неся и маня

За собою флотилию Петра*.

* — песня «Гангут», группа Радиотапок

Была опаска, как отнесутся присутствующие, что самого известного и почитаемого императора нашей страны я называю в песне просто по имени, но сейчас она лишь мешала. Поэтому выкинув все страхи из головы, я продолжил.

Перед слушателями разворачивалась картина, как Балтийский флот нашей страны ворвался на Европейский театр морских военных действий и перевернул представление во всем мире о будущем миропорядке. А главное — ввел Россию в список мировых держав, с которыми необходимо считаться на море.

Когда музыка затихла, зал погрузился в тишину. Не ту неловкую, какая бывает после провала, а в ту, что длится три-четыре секунды и говорит больше любых оваций. Люди не сразу вернулись в салон. Они ещё были там — в балтийских водах, среди галер и порохового дыма.

Первым захлопал Краббе, за ним — какой-то капитан первого ранга, потом и остальные подхватили овации. Великая княгиня сидела в первом ряду и смотрела на меня с выражением, в котором читалось: «Я не ошиблась». Девушки из числа гостей перешёптывались, несколько офицеров подошли к сцене с расспросами — что за инструмент у бородача, откуда мелодия, можно ли записать ноты. Я отвечал, кивал, жал руки. Венявский стоял в стороне и улыбался — не ревниво, а по-товарищески. В этот раз никакого конфуза или недоумения из-за необычной и излишне громкой музыки ни у кого не возникло. До конца вечера я стал звездой салона Ее Высочества. В такой обстановке получить приглашения в гости стало совершенно банальной вещью. Многие захотели узнать меня поближе. Цели у них могли быть самые разные, но я перестал быть «безликим» в глазах этих людей.

В съёмную комнату я вернулся лишь к глубокой ночи, когда девушки уже спали. Убедившись, что с ними все в порядке, я быстро разделся и сам рухнул в постель. Усталость накрыла меня резко, словно ожидая этого момента где-то в уголке, и как засыпал, я уже не помню.

* * *

Утром меня разбудил стук в дверь. Не деликатный, как у Тихона, и не торопливый, как у Насти. Стучали требовательно — так стучат люди, имеющие на это право.

Сбросив сонную одурь, я накинул штаны, рубашку и кобуру с револьвером, тут же проверив его, после чего пошел открывать дверь.

На пороге стоял усатый околоточный надзиратель в форменной шинели. За его спиной маячили двое городовых с казёнными физиономиями людей, привыкших скучать на посту.

— Господин Винокуров? — спросил полицейский, заглядывая в бумагу, которую держал в руке. — Роман Сергеевич?

— Он самый. Чем обязан?

— Полиция. Поступило заявление. Позволите войти?

Я посторонился. В комнату надзиратель вошёл один; городовые остались в коридоре. Огляделся по-хозяйски, отметил скудную обстановку, бросил взгляд на кобуру с револьвером.

— На вас поступило заявление от господина Милашина, — он зачитал, водя пальцем по строчкам: — «Удерживает подле себя дворянку Анну Скородубову, угрожая ей смертью, не давая возможности свободно распоряжаться собственной жизнью». Серьёзное обвинение, молодой человек.

Я медленно опустился на стул, пытаясь переварить свалившуюся новость. Милашин. Удивил, так удивил! Я вспомнил вчерашнюю записку от девушек, в которой они сообщали, что встретились с ним и пошли в ресторан. Но с чего он решил, будто я удерживаю Аню силой? Да еще и в полицию побежал?

— Господин надзиратель, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это какое-то недоразумение. Анна здесь по своей воле. Как и её сестра. Да я могу хоть сейчас позвать девушек, они в соседней комнате живут, и они сами вам все подтвердят!

— Будьте любезны.

Я поднялся, но не успел сделать и двух шагов — дверь из комнаты девушек уже отворилась. На пороге стояли обе: заспанные, в домашних платьях, но с решимостью во взглядах. Видимо, слышали разговор через перегородку.

— Господин полицейский, — заговорила Настя, делая шаг вперёд, — Анна здесь по своей воле. И я тоже. Роман Сергеевич нас не удерживает.

Я видел, как полицейский мимоходом как любой мужчина бегло оценил стати дам, после чего повернулся к Ане.

— Это так? — спросил он у неё напрямую.

Аня уверенно кивнула. Потом, помолчав, добавила:

— Господин Милашин… он неправильно меня понял. Я сказала ему, что не могу быть с ним, но не успела объясниться. Это довольно сложно выразить… да и со стороны может показаться дикостью. И пока я подбирала слова, он решил, будто меня запугали.

— Что же это за причина такая? — удивился надзиратель.

Сёстры переглянулись, словно выбирая — кто из них расскажет. Пауза затянулась. Потом Аня, как старшая, к тому же из-за нее ведь в какой-то мере и произошла наша побудка, коротко выдохнула и заговорила — спокойно, словно читала по бумаге:

— Еще в детстве нам с сестрой предсказали смерть через год, если нас кто-то сфотографирует. Так уж вышло, что Анастасия попала в кадр и… В тот момент мы уже думали, будто не доживем и до двадцати лет. Но Роман предложил сходить к другой гадалке и проверить слова, сказанные нам в далеком детстве. И вот она-то и сказала, что не все так страшно. К сожалению, сделанное нам в детстве пророчество не отменить, но если мы будем рядом с Романом Сергеевичем, то это оградит нас от взора костлявой. А стоит нам удалиться, как все… пророчество сбудется, — выдохнула девушка и вздрогнула всем телом, что не утаилось от взгляда надзирателя.

Полицейский ответил не сразу. Переводил взгляд то на меня, то на девушек, то на потолок, словно ища там ответ — как ему поступить. Наконец он заговорил:

— Гадалка? — спросил он, будто до сих пор не может уместить в своей голове столь абсурдное объяснение поведению моих дам.

Да я и сам понимал, как это выглядит со стороны, особенно для людей не суеверных.

— Да.

— И вы верите? — не удержался он от вопроса.

— Да, — просто кивнула Аня.

Полицейский аж крякнул от той убежденности, что звучала в голосе девушки, и потёр ус. В его глазах читалась сложная работа мысли: с одной стороны — явная чушь, бабьи сказки. С другой — две дворянки стоят перед ним и живут, подгоняя свои поступки под эти «сказки». С третьей — заявление Милашина всё ещё зажатое у него в руке, и на него надо как-то реагировать. Я видел, что сама ситуация для полицейского была в высшей степени удивительной и необычной. Вроде как слова Милашина подтверждаются, и девушки рядом со мной находятся не по своей воле, а под страхом свершения пророчества. С другой — ведь не я то пророчество им высказал, да и верить словам какой-то гадалки или нет — дело сугубо личное.

— Прошу прощения за вторжение, — через пару минут сказал надзиратель. — Хорошего вам дня.

После этого он ушел, забрав с собой обоих городовых.

— Ну, Иван Сергеевич, — с возмущением прошипела Аня. — Устроить нам такое… такое!.. — от негодования, она даже слов подобрать не могла.

— Успокойтесь и приводите себя в порядок, — поспешил я отвлечь девушек от неприятных мыслей. — Скоро завтрак, а потом я вам расскажу, как прошел визит к Ее Высочеству. Кстати, я поговорил с ней, и Елена Павловна дала добро в следующий раз навестить ее вместе с вами.

Вот эта новость стала для Насти с Аней приятной неожиданностью. Они тут же убежали к себе — наводить марафет, да подготовить свои вопросы. Чую, вместо завтрака меня ждет допрос с пристрастием от моих дам. Но это лучше, чем они будут пылать гневом к по факту беспокоящемуся за них молодому человеку.

* * *

Устим Корнеевич, околоточный надзиратель, возвращался в участок озадаченным. По всему выходило, что подавший заявление господин Милашин ошибся. Молодой юноша не удерживает двух дворянок в неволе, те ходят за ним хвостиком по собственной инициативе из-за глупых суеверий. Но с другой стороны что-то не давало полицейскому покоя.

«А мог ли этот Винокуров, зная о характере сестер, воспользоваться этим? — пришла надзирателю неожиданная мысль. — Вон они какие красавицы! А у одной из них еще и колечко помолвочное на пальце, такое же как у Винокурова, красуется. Может, они сначала ему отказали в своей благосклонности, а потом он узнал обо всей истории с этим пророчеством и подговорил гадалку из местных в свою пользу его переделать? Если все так… то тогда господин Милашин абсолютно прав! Придется отписать в тот город, откуда прибыли эти дворяне, чтобы местная полиция проверила эту догадку. Вроде бы Иван Сергеевич говорил, что они из Царицына. Уточню у него все, он — лицо заинтересованное, и тогда отправлю телеграмму».

Придя к такому выводу, у полицейского даже на душе стало легче. И он уже более уверенным шагом двинулся на службу.

* * *

Чуйка меня не подвела. Когда мы собрались завтракать, девушки больше напирали на меня с расспросами, утоляя свое любопытство, вместо чувства голода. Им было интересно все — кто был на приеме у Великой княгини, о чем велись беседы, как приняли гости мое выступление, а во что были одеты местные дамы, и еще тысяча вопросов самого разного толка.

— Да я сегодня покушать смогу, или голодным останусь? — не выдержал я в какой-то момент их напора.

— Все, молчим, — тут же «сдала назад» Настя. — Только ты уж сразу не убегай от нас, как поешь. Нам столько еще узнать от тебя хочется!

Я мысленно содрогнулся. И ведь как невеста предугадала-то мое желание сбежать от них поскорее, чтобы не отвечать на все их вопросы. У меня и повод для того уважительный есть — встреча с тем капитаном второго ранга, которому я картину обещал написать.

Но временно завершив с моим «допросом», дамы вернулись к утреннему происшествию.

— Иван наверное от своего не отступится, — угрюмо сказала Аня. — Как он на меня смотрел вчера! Я тут подумала, он ведь из ревности мог так поступить. Он же мне в любви признавался, а я ему согласием не ответила, да еще Романа упомянула.

— Повода для паники нет, — не согласилась с ней Настя. — Даже если Иван продолжить настаивать на своем, то можно просто ту цыганку найти, и она подтвердит свои слова.

— А если он мстительный? И упрямый. Вон как долго меня ждал и письма не забывал писать. Если полиция ему откажет, он может найти другой способ, чтобы добиться меня.

— Например? — не удержался я от вопроса.

— Например, напишет отцу, попросив у него Аниной руки, — подала голос Настя. — Или в губернское дворянское собрание. Обвинит тебя в совращении. Мы, конечно, подтвердим обратное, но осадок останется.

Тема мне была неприятна. К тому же все наши слова — пустое теоретизирование. Как поступит мужчина, мы могли лишь гадать, чего я не люблю.

— Ладно, — сказал я. — Бог с ним, с Милашиным. У меня сегодня дело…

— Все-таки бросаешь нас опять! — перебила меня Настя.

— Но у меня и правда дело, — растерялся я. — Вчера на приеме пообещал картину написать. Деньги-то нам нужны. К тому же, мы скорее всего задержимся в Петербурге на пару месяцев.

— Это еще почему? — удивилась Аня.

«Вот блин, а про просьбу-приказ Елены Павловны я им рассказать забыл», мысленно хлопнул я себя по лбу. И принялся срочно исправлять свою промашку. Попутно напомнил, что в свой новый, довольно скорый, визит в Михайловский дворец они поедут со мной. А потому было бы неплохо им приобрести новые платья для этого, по местной моде. Ну а мне нужно заработать. Да-да, на те самые платья и нашу дальнейшую жизнь. И потому надо уйти. Так и удалось избежать их дальнейшего допроса.

К полудню я вышел из дома. Милашин, гадалка, околоточный надзиратель — всё это пока отодвинулось на задний план: впереди ждала встреча, которую я пообещал ещё вчера, в салоне, под гул голосов и звон бокалов.

Капитан второго ранга Фёдор Алексеевич Филатов жил на Васильевском острове, в казённой квартире при Адмиралтействе. Я нашёл его по адресу без труда: двухэтажный дом с облупившейся штукатуркой, у подъезда — матрос, который смотрел на прохожих со скукой человека, отстоявшего не одну вахту на берегу.

— К капитану Филатову, — сказал я, назвавшись.

Матрос скрылся за дверью, через минуту вернулся и кивком велел подниматься.

Фёдор Алексеевич встретил меня в сюртуке нараспашку, без эполет. Роста он был среднего, сложения сухого, с залысинами надо лбом и цепкими светлыми глазами. Руку пожал мне коротко, но крепко.

— Роман Сергеевич, — сказал он вместо приветствия. — А я уж думал, не придёте. После таких вечеров, как вчерашний, многие обещают и забывают. А уж сколько внимания вы вчера получили!

— Я не забываю, — ответил я. — Тем более что ваш заказ меня заинтересовал своей необычностью. Редко меня просят написать конкретный боевой корабль. Точнее — в первый раз.

Он усмехнулся в усы.

— Не здесь. Пойдёмте.

Шли мы пешком. Он двигался быстро, не оборачиваясь, я еле поспевал следом. Миновали таможню в порту, свернули к причалам. В нос ударил запах смолы, водорослей и сырого дерева. Чайки орали над головой.

— «Прохор», — сказал капитан, останавливаясь у края пирса и указывая на трёхмачтовый фрегат, чёрный корпус которого отражался в свинцовой воде. — Восемьдесят четыре орудия. Водоизмещение — три с половиной тысячи тонн. Спущен на воду в 1851-м году и с тех пор отдан мне под командование.

Я восхищенно посмотрел на корабль. Вот это махина! Мощь, как описана во вчерашней песне. Фрегат по праву можно было называть одним из «покорителей морей».

— Хочу, чтобы вы запечатлели его именно таким, — продолжал Фёдор Алексеевич. — Не парадным, как на адмиралтейских гравюрах, а живым. Чтобы чувствовался ход, ветер. Чтобы тот, кто увидит картину, понял: этот корабль идёт, а не стоит у стенки.

— Портрет в движении, — покивал я. — Сложная задача.

— Справитесь? — с любопытством во взгляде спросил меня офицер.

Я же смотрел на корабль и понимал — просто не будет. Вот только… а сколько же времени у меня займет работа над этой картиной?