35

35

Я не поверила своим ушам.

Я более внимательно пригляделась к женщине, которая называла себя психологом. На её руку, которая лежала на коленях. В сумке, чуть приоткрытой, лежали чётки. Тёмные, деревянные. Я перевела взгляд на её запястье — из-под рукава халата виднелся край татуировки. Латынь. Короткая фраза.

Я сразу же узнала этот шрифт. Я уже видела такие татуировки…

Где?

На пароме, на руках тех, кто держал меня за плечи.

Сердце вздрогнуло.

Я медленно подняла глаза и посмотрела ей в лицо. Женщина смотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Ну же, Карина, — сказала она тихо. — Вы же помните. Какое его имя?

Я вскочила с кровати. Ноги подкосились, я привалилась к стене.

— Кто вы? — мой голос надломился. — Вы не психолог. Вы одна из них.

— Я психолог. И я хочу помочь вам. Но для этого вы должны быть честны со мной и с собой. Карина, вы понимаете, что ваше состояние — это результат длительного психологического давления? Вы находились в изоляции, вас лишали свободы воли, вас заставляли делать то, что вы не хотели. Это называется депривацией и манипуляцией.

— Нет, — я замотала головой. — Вы не понимаете. Он не заставлял меня. Я сама соглашалась. Он давал мне выбор.

— Какой выбор, Карина? — она сделала шаг ко мне, и я вжалась в стену. — Он подписал с вами контракт, где было прописано, что вы теряете право рисовать, если уйдёте. Это шантаж. Это угроза. Демир сказал вам, что лишит вас способности творить — того, что составляет смысл вашей жизни. И вы остались. Это не выбор. Это принуждение под угрозой.

— Но я осталась не из-за контракта! — выкрикнула я. — Я осталась, потому что хотела быть с ним. Потому что чувствовала, что он нужен мне. И он тоже нуждался во мне.

Психолог покачала головой.

— Он нуждался в вас, потому что вы были его очередной жертвой. Он коллекционирует художниц. Вы же знали. Вы не первая и не последняя. Он использует женщин, высасывает из них их талант, их энергию, а потом выбрасывает. Вы просто не хотите видеть правду, потому что она слишком болезненна.

Я молчала. Хотелось кричать и плакать от бессилия.

— …Какое имя, Карина? — повторила она жёстче. — Он сказал вам, как его зовут на самом деле? Это нужно, чтобы привлечь его к закону. Чтобы он был наказан за всё. Ну же.

Я закрыла глаза. Имя было у меня на языке — Шем-ха-Мейсах… Я помнила его отчётливо, я произнесла его, когда он лежал на коленях передо мной, когда цепи держали его, когда он умирал.

Но я не стану говорить его никому.

Я открыла глаза и уверенно посмотрела на неё.

— Нет. Он не говорил мне никакого имени.

Она смотрела на меня долго, пристально. Я почувствовала, как она пытается пробить мою защиту взглядом. На её губах снова появилась та же кривая улыбка.

Она спокойно поднялась, поправила халат.

— Что ж. Я просто хочу, чтобы вы приняли правильное решение в суде. Скажите правду. Что он насиловал вас, мучил, угрожал. Что он… чудовище.

Я молчала, прижавшись к стене. Психолог подошла к двери, обернулась:

— Завтра мы встретимся с вами в зале суда. Сделайте правильный выбор. Ради своей же безопасности.

Она повернулась и вышла, закрыв за собой дверь.

Я не сходила с ума. Всё было… правдой.