Единственное моё наследство – это знание о моём рождении, которое я передаю и вам. Я родился в 1895 году на Земле1. Говорят, что Земля когда-то была солнцем, а я убеждён: Земля – незаконнорождённое дитя Солнца!
«Наше знамя сегодня – небо
Моя родина издревле – земля».
В детстве я любил кремнёвое оружие и истории про гайдуков. В ранней молодости я мечтал быть атлетом, самым сильным человеком в мире. Я любил город и ярмарку, любил спорт и сентиментальную любовь. Я любил кино, пока оно ещё безнадёжно бродило по миру в коротких штанишках и его презирали как ребёнка из «низов». А всё, что презирают, пробуждает во мне любовь. Один цирковой чародей предсказал мне великое будущее.
В 1914 году с двумя школьными товарищами я отправился в Сербию, прямо в Косово. По пути нас застала новость о сараевском покушении, вечером того самого дня, когда мы уплетали запечённого барашка с вином. Но мы не растерялись и продолжили путешествие. До сих пор вижу перед собой одного католического священника, который перед своей церковью призывал бога помочь извести сербское племя и патетически возглашал свои христианские пожелания о том, чтобы убийцу-Принципа поджарили на вертеле. Через несколько дней мы подошли к сербской границе на берегу реки Савы3, откуда полицейские отправили нас назад в нешуточном сопровождении австрийской жандармерии. Романтичный и храбрый, я хотел пойти сербским добровольцем или партизаном на войну с Австрией. После этого грустного провала я поневоле сделался австрийским солдатом. В течение всей военной службы я находился либо в карцере, либо в больнице. А когда я рядился в штатское, то пел по кабакам частушки и бунтарские песни, возглавлял демонстрации и дрался с австрийскими полицейскими.
Удивительно, но я никогда не любил поэзию. Литература меня ничуть не интересовала. Должно быть, это её вина. Уроки литературы в гимназии были самыми скучными, так как мне никогда не позволяли читать наизусть стихотворение «Три гайдука»4, которому меня научила моя покойная мать. В том, что я не любил школу, опять-таки виновата она сама. Я любил всех своих школьных друзей, но они меня никогда не любили. Никто! Меня любили мои вечно печальные и несчастливые родители, а кроме них ещё и прелестные девушки, наверное, потому, что я был красивым, как сама любовь, или потому, что глаза у меня блестели как звёзды. Я долго был страдающим Вертером сербского происхождения с Балкан. Я твёрдо верю, что предки мои были гайдуками где-то в горах балканских.
Я верил, что стану самым великим актёром на свете. Не знаю, почему, но мне казалось, что я смогу этого добиться лишь в России. Моя важнейшая актёрская проба прошла в Галиции, где в 1916 году я был австрийским солдатом. Комбат-словенец называл меня «сербской свиньёй», мой командир-хорват величал меня «русским шпионом» и предателем, а венгерский офицер и вовсе чуть было не расстрелял. Но я спасся, вовремя «сойдя с ума». Я «обезумел», чтобы спасти в себе человека и спасти свою голую жизнь. В ста шагах от русских рвов, в разгар Брусиловского прорыва, я, к ужасу всего военного штаба, блистательно разыграл гамлетовское сумасшествие, хотя уже тогда ненавидел Шекспира. И «в припадке помешательства» я совершенно всерьёз хотел задушить своего командира.
После уроков войны, выученных на фронте и в бесчисленных лазаретах, и до конца учёбы на философском факультете в Загребском университете я служил актёром в труппе одного городского театра5. Я был на ролях «любовника». Девочки вздыхали по мне аки магдалины, хотя никаким Христом-спасителем я не был, а всего лишь слагал в голове никчёмные и никому не известные стишки против войны и против Австрии. Я по памяти читал стихи, которыми испещрил доски своей военной землянки. Но в театре я с трудом продержался три месяца, поскольку за кулисами всё было таким грязным и отвратительным, до смерти отвратительным. До сих пор не могу забыть грязную рубаху одной актрисы, которая на подмостках была моей «богиней». Я сбежал. И долго бежал от себя. Тогда в мою внутреннюю жизнь начали вмешиваться Достоевский и Стриндберг, но без особого успеха или опасности для моей последующей литературной деятельности. Это было в 1917 году, в ранних сумерках людоедской эпохи человечества, на первой заре русской революции, на чьих крыльях я лечу и чьи глаза путешествуют в моих сновидениях как красные светофоры.
По завершении войны в 1918 году я хоронил Австро-Венгерскую монархию. Собственными руками срывал нашивки с мундиров и звёзды с погон австрийских генералов. С винтовкой в руках я защищал «новое устройство и порядок». Перед толпами поднимал знамёна «освобождения». Объединение южных славян свершилось в одну ночь. На моих глазах у национализма начался медовый месяц. На этой свадьбе я был и шафером, но никогда не торговал патриотизмом, и былой национализм моей профессией так и не стал. Как и любому другому вранью, я пожелал ему «спокойной ночи» и безвозвратно проснулся один в чистой заре зенитизма. Поэтому я уже давно ушёл с одной котомкой за плечами.
Мои книги были напечатаны в таком порядке: РИТМЫ МОИХ ПРЕДЧУВСТВИЙ (стихи 1919 года) – СПАСЕНИЕ ДУШИ (стихи 1920 года) – ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ (драматическая мистерия для безбожников с чистой совестью, 1920 год) – но это всё была литература, та самая литература, которую я ненавидел и которая была похожа на грязную рубаху той моей «богини» из государственного театра. Потом, в эпоху зенитистского движения, увидели свет только две мои книги: В СТО БОГОВ ДУШУ МАТЬ (запрещена в 1922 году) – СПАСИТЕЛЬНАЯ КОЛЕСНИЦА (второе издание после запрета, 1922 год) – АЭРОПЛАН БЕЗ МОТОРА (запрещена в 1925 году). К настоящему моменту у меня есть ещё И рукописных книг, томящихся в темнице моего письменного стола, и ЗЕНИТ, единственный международный журнал нового искусства на Балканах, который я основал 1 февраля 1921 года. С этих пор зенитизм – живой огонь первой духовной революции на Балканах, откуда он, как бомба, был сброшен на весь мир. В моей родной стране зенитизм отнял у меня всё, что у меня было. Из-за ЗЕНИТА и зенитизма меня в 1922 году уволили с государственной службы, лишив должности преподавателя в загребской гимназии. Из-за ЗЕНИТА и ЗЕНИТИЗМА зенитисты оказались обречены на голод и самоубийства, поскольку нам претила всякая политика и повсеместная культурная ложь. Затем, в 1924 году, я был помощником торговца в Белграде, чтобы прокормить себя и моего самого верного друга и сотрудника, мою жену. И я, печально известный балканский «псих» и поэт шестого континента, подвергся общественному презрению, был выставлен на посмешище шлюхи-прессы и претерпел ненависть своих современников с квёлыми мозгами. В ненависти к ЗЕНИТУ и к зенитистскому движению патологически объединились все сербы, хорваты и словенцы, независимо от принадлежности к той или иной политической партии или масонской ложе. Ведь вместо того чтобы и дальше славить национализм и культурную ложь, которая наверняка привела бы меня к министерскому креслу, я рычал: ЗЕНИТИЗМ – АНТИКУЛЬТУРА – АНТИЕВРОПА!
Мещанский умишко беспощаден в мести. Уже несколько лет меня обзывают чьим-то шпионом. В Загребе – «сербским шпионом», а в Белграде – «шпионом Ленина». И всё это началось в тот момент, когда я первым сочинил манифест о помощи голодающим в России6. Слухи, многоножки обмана и клеветы – самые лютые враги. Так как всё ещё не сбылось желание моих недругов (друзей у меня совсем нет), чтобы я стал щеголеватым академиком какой-нибудь психиатрической больницы, я брошен на произвол белградской полиции с молчаливого одобрения всей литературной прессы и публицистики, с молчаливого восторга всех так называемых интеллектуалов в этой стране – без малейшего исключения, без малейшего протеста. Как раз сегодня меня привлекли к суду – из-за моей запрещённой антиевропейской поэмы АЭРОПЛАН БЕЗ МОТОРА – за «грубое нарушение общественной морали»7. Блаженны мои земляки. Они знают только две ноты в гамме нашей жизни: зенитистские поэты – либо безумцы, либо преступники. В пространстве этой прекрасной музыки, неустанно сопровождаемый её звуками, я гордо шагаю в новую жизнь или в незапамятную смерть.
Я – послевоенный поэт и первооткрыватель шестого континента – Балкан. Кроме того, я антихристианин и антиевропеец. Разумеется, о себе у меня самое положительное мнение. Меня обижает, например, если мне говорят, что я гениален, просто потому, что сегодня гении не редкость. Свои произведения я делаю и переделываю раз по пять-шесть. Когда я читаю свои поэмы или манифесты, мне всегда кажется, что они лучше всего когда-либо написанного. ЗЕ НИТИ СТС КАЯ РЕВОЛЮЦИЯ – моя единственная религия, но политику я ненавижу больше всего. Умею по-варварски любить. [Не] умею8 по-христиански ненавидеть. Мчусь, как дикарь, оседлав пропеллер молнии – революции духа и варварогения!
Белград, И марта 1926