Фиуме, 25 декабря 1926
Любовь моя!
Я стал зенитистским мучеником, но моей заслуги в том нет. Вся честь принадлежит моей родине. Так спасибо же ей, прекрасной Сербии!..
По правде говоря, я не знаю, с чего начать это письмо, я боюсь разбередить собственные раны, я не в силах описать все выпавшие на мою долю тяготы, которые я пытаюсь преодолеть, прежде всего оставаясь достойным самого себя. И вместе с тем мне страшно за твоё самолюбие – слишком часто оно страдало от трусости наших друзей. А враги наши, надо сказать, оказались куда более смелыми.
Мне и впрямь сложно тебе писать. Я боюсь растравить твоё сердце.
Ты только не тревожься: в этих письмах я расскажу тебе о тюрьме. Тюрьма – какая мелочь и какое бремя!
Семь дней и семь ночей провёл я в фиумской тюрьме, точно простой бродяга, у которого отобрали все пожитки. (К счастью, завещание Неизвестного Героя, надёжно спрятанное в термосе, осталось в гостинице!) У меня не было ни галстука, ни бумажника, на карандаша, ни ручки, ни одной вещицы – такой пустяковой на свободе и такой драгоценной в унизительном заточении, в фашистской тюрьме, где, как и при любом произволе, закон слеп к политическим преступлениям. Там не существует разницы между уголовником и образованным человеком, между корыстью и идеализмом. Все заключённые подчиняются единому порядку, все они равны перед тиранией.
Я бежал от тюремных стен отечества, а в итоге – какой парадокс! – стал узником в чужой стране. И главное – за что!.. За то, что превратил Авалу в сербский Олимп, за то, что в стихах оживил дух Неизвестного Героя, за то, что возглавил зенитистскую революцию (которую полиция, настропалённая верховными властями, охотно путает с коммунистической агитацией), и за то, что не захотел назваться хорватом в Фиуме и стать, на радость итальянцам, предателем новой Сербии.
Во всём этом нужно было бы уличать Фею Моргану, а не Варварогения!
Разворот из книги Л. Мицича «Смелее! К варварству» (Париж, 1928) с рисунком Б.В. Полянского «Танцующий поэт»
Когда же мои соотечественники поймут, наконец, что нет у меня никаких политических убеждений, кроме сербиянства!.. Мне претит партийная политика – особенно та, что расцвела после войны и ополчилась на сербство – его, как и меня самого, объявили вне закона и вытеснили из страны. Горемычная политика!.. Она слишком заурядна, чтобы завоевать моё исключительное внимание, и слишком недолговечна, чтобы тягаться с духом варварства и зенитизма. Неужели они так плохо меня знают? Неужели они думают, что если бы я и впрямь был коммунистом, то скрывал бы свои убеждения, поджимая хвост, как многие из них?.. А если бы вдруг ещё не существовало законов против коммунизма, то интересно, что бы они придумали, пытаясь задушить зенитизм? Какого Вельзевула они бы вывели пожирать огонь и пламя зенитизма?..
Никому ещё не удавалось уничтожить идею, бросив её создателя за решётку или отправив его в изгнание, – мысль эта стара, стара как истина, или, если угодно, как исторический шаблон. Ни афинские властители, ни римские тираны, ни французские короли, ни русские цари, ни сербские деспоты – никто не добился на этом поприще хоть сколько-нибудь впечатляющего успеха. Как же тогда «хорватские» фальсификаторы или «югославские» выскочки собираются изменить закон всемирного тяготения и уничтожить зенитизм, сотворённый для вечной жизни?.. Зенитистов истребить можно, но зенитизм останется навсегда!
Ах, был бы я мошенником, укравшим миллионы! Одно это послужило бы мне прекрасной рекомендацией для получения визы в любую страну мира, такой отважный демарш заставил бы кланяться многих европейских господ, насквозь продажных и опьянённых властью. Однако ж я очень быстро понял ещё кое-что: поэтов боится не только новая Сербия, но и, чёрт возьми, дантовская Италия!..
Да уж!., бояться вольных зенитистских стихов и речей, подвергнуться за них гонениям, запретам, позору – какая честь для меня и какое бесчестие для правителей моей страны, не правда ли?.. Вот и пришёл конец либеральной Европе, конец этого света. Стихи мои!.. Невзирая на всё их бунтарство, в них никогда не было призывов ни к казни королей, которых сегодня осталось так мало, ни к казни грабящих народ жуликов, которым нынче нет числа. Я даже какой-нибудь назойливой сороке зла не пожелаю!
Почему же тогда они жаждут расправы надо мной?..
Варваш
Уже не помню, какой была последняя мысль, промелькнувшая вчера перед сном в моей голове. Но первая мысль – как только в четыре часа пополудни я оказался на свободе – была о тебе, и её я помню даже слишком отчётливо.
В тот миг я почувствовал жгучее желание быть рядом с тобой. Никогда не забуду эту безудержную тягу. Влечение к тебе нахлынуло потоком, заполнив всё моё существо, меня охватил пронзительный, почти душераздирающий восторг. Я шёл по улице, сгорая от неукротимого желания окунуться в горячие волны твоей любви, целовать и сжимать тебя в объятиях, расправить крылья страсти над твоим изумительным телом, и – представь себе!.. – чуть было не попал под машину. Я мечтал отпраздновать с тобой моё освобождение, стереть из памяти и утопить в любви все унижения, которым меня незаслуженно подвергли эти цивилизованные типы.
Ах, отпечатки пальцев!
Скажи, тебе хоть раз в жизни доводилось испытать такое чувство освобождения? Нет же, я прав? Нет! А жаль!.. Оно того стоит, это почти как чудо! Ведь очевидно, что те, кому неведомо опьянение человека, освобождённого из тюрьмы, никогда не познают истинную ценность свободы.
Митинг в губернаторском дворце в Фиуме после Кровавого Рождества. На балконе – Г. Д’Аннунцио. Кон. декабря 1920
В то же время, как только я вышел из тюрьмы, у меня возникло ещё одно ощущение. Оно знакомо каждому ребёнку и тем счастливчикам, к которым оно приходит во сне: чувство, как будто летишь на собственных крыльях!.. Оно было чересчур реальным и ещё более осязаемым потому, что я буквально «летел» от тюрьмы, расположенной в верхней части города, неподалёку от Дворца губернатора83, до гостиницы «Европа» (забавное, однако, совпадение!), которая стоит у самого моря. Кажется, будто весь путь я пролетел, не касаясь земли. И кстати, больше никаких воспоминаний об этих минутах у меня не осталось. Я ничего не знаю о том городском квартале, где Д’Аннунцио вершил судьбу Фиуме, я совсем не помню названий улиц, я совершенно не могу судить о расстояниях – тогда они для меня попросту не существовали. Не было такого предмета или дома, который бы привлёк моё внимание и сохранился в памяти. Лишь две звезды, никому, кроме меня, не видимые, влекли меня к себе, точно магниты: любовь и свобода!..
Я продолжаю письмо, но на этот раз я пишу тебе из ресторана «Ла читта ди Милано», который славится своими блинчиками и вином Чинчано («Чинзано»)… Для невиновного один день в тюрьме – это целая человеческая жизнь! Неделя душевных мук стала для меня не просто тяжёлым испытанием, а сущей инквизицией.
Такой человек, как я, которого затравили сидящие у власти жалкие бездари, страшнейшие враги любой страны, никогда не забудет и не простит им этого злодеяния. И вообще, почему такая судьба досталась именно мне?.. Зачем они толкали меня к самому краю пропасти? Неужто они надеялись, что я сам туда прыгну?.. Так меня наказывают за то, что я рассказал моей стране правду о ней самой, или за то, что воспел её будущее, которое эти слепцы не видели и не могли даже себе представить?.. Или же за то, что я нещадно высмеивал эти безмозглые, набитые чванством головы, неистово критиковал нравственное, общественное, культурное и политическое разложение в нашей стране, объятой лютым «югославизмом»?.. А может, за то, что я яростно выступал против тех, кто попрал величие сербской нации, кто продал сербиянство и саму Сербию?..
Конечно, духовное разобщение сербской нации уже произошло, оно даже закреплено в так называемой Видовданской конституции 1921 года84. Что за бестолковщина!.. Она проповедует единение и в то же время провозглашает национальный и политический триализм высшим законом. Она покровительствует врагам государства и постоянно притесняет своих создателей и защитников, она выступает гарантом равенства неравных, поэтому-то я и кричу: долой антисербские настроения! Долой равенство, которым пользуются враги Сербии – те, кого мы победили! Я кричу: да здравствует вечная и неделимая Сербия, что простирается от Альп до Салоников!.. Да-да… я знаю… мы слишком многого ждали от наших правителей, и на беду эти мужланы возомнили себя государственными деятелями. Мы хотели от них того, чего они не способны дать: свободу сербиянству!.. Лишь оно может увековечить победу сербского народа, упрочить Государство, навести порядок во всех внутренних и внешних делах нации… Да, я кричу и требую: свободу сербской мысли во всей её полноте, свободу сербскому народном духу, свободу исторической миссии сербиянства на всей территории, которой сегодня присвоили идиотское название «Югославия», свободу свету, которым озаряет нас зенитистский маяк!
Я всё ещё пишу тебе из Фиуме.
Я собираюсь в Париж, а мне предлагают Рим. От Рима я отказался, а в Париж мне ехать не советуют. За эти дни я разослал письма и телеграммы чуть ли не во все стороны света, я обращался с просьбой о содействии в Белград, в Женеву, в Лион, в Милан, в Париж, в Рим, но ни от кого ничего не добился. Ответ пришёл только из Рима, от славного малого Маринетти85, и ещё из Лиона, от одного поэта по имени Малеспин86. Барбюс от меня отвернулся, позабыв, что ещё в Белграде сам же расцеловал меня в знак «братства»87. И точно так же поступил Драгиша88.
Я обиваю пороги итальянских ведомств (где все говорят по-сербски!) и прошу разрешения уехать сейчас же туда, куда я хочу, но мне не дают документов. Однако как только я сделал вид, будто в Фиуме мне нравится, они начали торопить меня с отъездом. Тогда я запросил визу во Францию у французского консула на сербской территории, в Сушаке (разумеется, через посредника), но мне отказали под предлогом того, что я нахожусь в Италии. Я пришёл за тем же к французскому консулу в Фиуме, но именно в тот день его, как мне сказали, не было на месте. Ах, если бы ты только знала, из каких перипетий состоит жизнь изгнанника, если бы ты только могла себе представить, что это за клетка, по которой мечется загнанный лев!.. Ещё я виделся с госпожой С., женой одного университетского профессора из Загреба, сербского дипломата, буквально вчера служившего уругвайским консулом…89 Она искренне пообещала помочь, посодействовать мне, однако мой старый «друг» – с которым я завёл знакомство, ещё когда меня свергли с моего Олимпа и я вынужден был покинуть Авалу, – не захотел облегчить мне жизнь, хотя, по словам его супруги, охотно поддерживал хорватских сепаратистов. Ха! Нужно было и впрямь провести годы войны по ту сторону баррикад, выступать против союзников и терпеть поражение за поражением на поле битвы, чтобы выйти из этой схватки настоящим победителем!
И вот в каком положении я оказался: ни уехать я не могу, ни остаться! Уже целый месяц продолжается моя борьба за свободу и за беспрепятственный выезд из этого гигантского склада чёрных рубашек. Неудивительно, что мысль о депортации на Липарские острова навязчиво крутится в измученной моей голове, увы, почти полностью лишая меня силы воли. Она затмила все остальные размышления, словно чёрная-пречёрная туча, словно исполинский отпечаток пальца!
Дижон, 15 января 1927
Наконец-то!..
Сербица-Красавица моя, с каким облегчением я еду в Париж! С каким покоем в душе!.. И пока путешествие не закончилось, я спешу выразить тебе безграничное восхищение и беззаветную благодарность.
Как видишь, я уже во Франции, и мне всё сложнее сдерживать полёт мыслей. Вот они, обнажённые, без устали рвутся к тебе, любовь моя, пламя всей моей жизни.
Нас разлучили силой – нас, созданных, чтобы любить друг друга, и эта разлука тянет меня ко дну, точно тяжёлый жёрнов. От того, что тебя нет рядом, я мучаюсь больше, чем от всего нынешнего макиавеллизма, от всего сегодняшнего лицемерия – от этих двух чудовищных язв, за которые человечеству должно быть стыдно. Я вешу всего лишь сорок восемь килограммов, и пожалуй, в таком виде я и впрямь похож на цивилизованного человека. Однако твоя любовь, живущая у меня внутри, даёт мне силы, и я способен выдержать всё на свете, я чувствую себя таким великаном, что слава недругов моих мне по колено. Твоя любовь и та ненависть, которую выплёскивает на меня родная страна, – вот два ярких светоча моего героизма, искра, пробуждающая во мне вдохновение, кровь моих будущих свершений. Если когда-нибудь, ступая против собственной воли по тропе изгнания, я упаду под ударами чужой и, возможно, более мощной судьбы – хотя мне в это совсем не верится! – тебе не придётся краснеть ни за мои стремления, ни за имя моё, которое я сам же сотворил и ещё вчера нёс перед собой как факел в сербских и балканских сумерках.
Давай же и впредь делать всё то же самое, всё, что в человеческих силах (а по-моему, мы всегда делали гораздо больше!), чтобы воскресить наш союз, павший жертвой людской подлости, чтобы вырастить – знаешь, что? – самый прекрасный цветок на свете: любовь! Давай загадаем желание, чтобы мы никогда себе не изменяли, не отступали от варварской веры и зенитистских идеалов. Ведь это самое лучшее, что есть в человеке: любовь, вера, созидание!
Человеческое достоинство – у всех нас, для кого это не пустой звук – в итоге лишь закалится. И только такой ценой. А потому не надо бояться горя и поклоняться счастью. Ни того, ни другого по отдельности не бывает, и порознь они ничего не стоят. Нам нужно во все времена крепко держать колдовскую нить, соединяющую счастье с горем, и следить за тем, чтобы она ненароком не порвалась. И главное – мы должны хранить огонь любви. Где любовь, там и всё остальное. Если любовь взрастили на благодатной почве, то всё, как по волшебству, сияет благодатью, и тогда даже самое страшное в жизни – всего лишь изнанка счастья. Когда бы каждый поступал точно так же, человеческая жизнь была бы цветущим садом, а не загоном для скота. Да…Чаще всего род людской отворачивается даже не от человека, а от любви! Сегодня цивилизованное человечество, точно дикий хищник, ощерилось на любовь и на личность.
С подачи вице-консула Франции я теперь без опаски еду в Париж, и пусть мне все твердили, что там меня ждёт темница. Наверное, так они хотели отнять у меня надежду, помешать мне добраться до спасительной гавани. Но всегда что-нибудь да забывается! Я вот тоже забыл рассказать тебе о самом унизительном эпизоде за всю мою итальянскую одиссею… Попробуй, угадай, о чём я!.. О том, как у меня снимали отпечатки пальцев!.. Ох, до чего же это мерзко!.. Страна, которая меня так унизила, больше никогда в моих глазах не будет достойна места среди просвещённых европейских государств. При одной только мысли, при одном воспоминании об этом случае всё моё существо восстаёт и бунтует.
Так и итальянские пейзажи, которые я мог бы полюбить и по которым блуждал мой взгляд – хотя и рассеянный, отсутствующий, беспокойный, – не вызывали у меня никаких чувств. Для меня все они сливались в одну огромную тюрьму, испещрённую моими отпечатками пальцев. В плену неутихающей тревоги душа моя, увы, утратила прежний огонь, а в глазах уже не осталось того словно бы дьявольского блеска! Сияние это почти не проникает наружу. Любое человеческое существо мне видится врагом, а потому весь мой свет остаётся внутри, в самой глубине. Порой мне даже кажется, что все огни вселенной схоронены там же, во мне, и как бы ярко ни светило холодное январское солнце, меня повсюду обступает лишь тень. Должно быть, где-то в мире произошло почти полное затмение, а меж тем в собственной моей вселенной солнце души освещает каждую мою частичку, каждый потайной уголок, нередко тёмный, но раскалённый от внутреннего жара. И в нём я сгораю!..
Гран-канал Триеста, слева сербская церковь Святой Троицы и Святого Спиридона. Ок. 1915
Я был в таком состоянии, что не обратил внимания на замечательную сербскую церковь в Триесте, а её, между прочим, едва ли увидишь на открытках и в итальянских альбомах. Сербскую Истрию я тоже толком не разглядел. И Венеция меня совершенно не интересовала, там мне всё чудилось, что из моря вдруг выйдут сербские каторжники, в былые времена защищавшие и строившие город. Ведь Венеция – Венецща по-сербски – это попросту название поселения или региона, в котором жили венеды, иначе говоря, древние сербы!90 Я боялся, что не выдержу и закричу при виде картин, возникавших передо мной в странствиях по миру, картин, которые рисовало моё собственное смятённое воображение.
И потом, не вижу смысла от тебя скрывать… во мне как будто что-то надорвалось, безнадёжно повредилось. Мне часто кажется, будто я весь в крови. При этом рану я найти не могу, ран у меня слишком много, так много, что завтра их уже не получится сосчитать.
С приближением ночи у меня внутри снова и снова завывает буря. Конечно, она уже давно клокочет и во мне, и вокруг меня, но так свирепо она ещё никогда не ревела. Пурга застилает глаза, она налетает на меня и вот-вот разорвёт на части. И всё же кое-что я вижу!.. Я вижу твоё лицо – неясные, расплывчатые, смутные очертания… И скажу тебе, моя Сербица-Красавица, любовь моя, лица твоего в этой буре, в этом адском вихре почти не узнать!..
Варваш
Р. S. Почему же, почему со дня нашего трагического расставания, за всё время после твоего таинственного исчезновения с Авалы я не получил от тебя ни одной весточки?
В.