Жил-был поп, имел большой приход, а был такой жадной, что Великим постом за исповедь меньше гривенника ни с кого не брал; если кто не приносил гривенника, того и на исповедь не пустит, а зачнёт страмить*:

– Экая ты рогатая скотина! За целый год не мог собрать гривенника, чтобы духовному отцу за исповедь дать. Ведь он за вас, окаянных, Богу молится!

Вот один раз пришёл к этому попу на исповедь солдат и кладёт ему на столик всего медный пятак. Поп просто взбесился.

– Послушай, проклятый, – говорит ему, – откуда ты это выдумал принести духовному отцу медный пятак? Смеёшься, что ли?

– Помилуй, батюшка! Где я больше возьму? Что есть, то и даю.

– По блядям да по кабакам носить небось есть деньги! А духовному отцу одни грехи тащишь! Ты про эдакой случай хоть украдь что да продай, а священнику принеси, что подобает, заодно уж перед ним покаешься и в том, что своровал, так он все тебе грехи отпустит!

И прогнал от себя поп этого солдата без исповеди:

– И не приходи ко мне без гривенника!

Солдат пошёл прочь и думает: «Что мне с попом делать?»

Глядит, а около клироса* стоит поповская палка, а на палке висит бобровая шапка. «Дай-ка, – говорит сам себе, – попробую эту шапку утащить».

Унёс шапку и потихоньку вышел из церкви да и прямо в кабак. Тут солдат продал её за двадцать пять рублей, припрятал деньги в карман, а гривенник отложил для попа. Воротился в церковь и опять к попу.

– Ну что, принёс гривенник? – спросил поп.

– Принёс, батюшка!

– А где взял, свет?

– Грешен, батюшка! Украл шапку да продал за гривенник.

Поп взял этот гривенник и говорит солдату:

– Ну, Бог тебя простит, и я тебя прощаю и разрешаю.

Солдат ушёл, а поп, покончивши исповедывать своих прихожан, стал служить вечерню; отслужил и стал домой собираться, бросился к клиросу взять свою шапку, а шапки-то и нету: так простоволосый и домой пришёл. Пришёл и сейчас послал за солдатом. Солдат спрашивает:

– Что угодно, батюшка?

– Ну, скажи, свет, по правде, ты мою шапку украл?

– Не знаю, батюшка, вашу ли украл я шапку, а только такие шапки одни попы носят, больше никто не носит.

– А из которого места ты её утащил?

– Да в нашей церкви висела она на поповской палке, у самого клироса.

– Ах ты, сукин сын, такой-сякой! Как смел ты уворовать шапку у своего духовного отца?

– Да вы, батюшка, сами меня от того греха разрешили и простили.