Было около десяти вечера. За окнами моего дома, в тихом уголке Крыма, фонари пробивали бархатную тьму южной ночи. Я сидел на балконе, по привычке прижимая к ладони почти догоревшую сигарету. Дым тонкой струйкой уходил вверх и растворялся в прохладном воздухе.

Балкон был оплотом уюта: мягкий плед, подаренный Оленькой, пах домом, старая кружка с чаем отражала тусклый свет, деревья во дворе стояли, как часовые, только без войны. Иногда проезжала машина – фары скользили по асфальту и исчезали. И в этой тишине было все, что обычно не замечаешь, пока не потеряешь.

Оля укладывала спать наших мальчишек. Я слышал ее усталый, любящий голос: «Вам завтра в школу, не выспитесь».

– Мам, ну 15 минут! – просил Макар.

– Да, 15 минут! – вторил Егорка.

– Дети, уже было 15 минут. Спите, или вы хотите, чтобы отец сказал? – шутливо, но твердо говорила Оля, зная, что мое имя для них – последний аргумент. И, словно по команде, детский гомон стихал, наступала тишина, прерываемая лишь равномерным дыханием уснувших ангелов.

Я смотрел на темный двор, и в голове роились мысли. Сейчас, конечно, я уже не пригибался так резко, заходя на балкон, исчез страх включить свет, чтобы, не дай Бог, не выдать свою позицию вражескому снайперу. Но это были лишь отголоски… отголоски того, что глубоко въелось в подкорку, не стиралось, не отпускало. Я понимал, что никакого снайпера здесь нет, здесь, мирная жизнь, где не слышно «выходов» и «прилетов», где не ждешь, как дикий зверь, атаки из кустов вражеской ДРГ. Здесь идет совершенно другая, размеренная жизнь. Со своими, порой выдуманными, проблемами, со своим спокойным ритмом. Дети спят в своих кроватях, а утром идут в школу. Здесь все по-другому, и я другой. Примет ли меня, изменившегося, этот мир? А готов ли я принимать его таким, какой он есть? Эта гражданская жизнь, сладкая и непривычная, казалась порой такой зыбкой…

Рыжий взрослый боксер по кличке Ричик, мой верный друг, словно почувствовав мои мысли, лизнул меня в руку. Его мягкий шершавый язык принес мгновенное утешение. Он прижался боком, выжидающе глядя на меня большими умными глазами, прося ласки. «Ах ты ж старый бандит, – ласково проговорил я, поглаживая его по голове. – Ты меня всегда понимаешь без слов». Я привез пса с войны. Такого же грязного и напряженного, как и я, его новый хозяин. Но он быстро адаптировался дома, а дети тут же полюбили его, на что пес отвечал им взаимностью. На войне любая живность ищет тебя. Она словно просит у тебя укрытия и помощи, а взамен готова служить верой и правдой. Коты, истинные хозяева разрушенных домов, ловят мышей за провиант. А собаки… собаки не просто сторожа. Они настоящие сирены, начинающие выть перед прилетом, спасая тебя, заставляя вовремя укрыться. Хозяева в спешке покидают свои дома, оказавшиеся на линии фронта, и часто выпускают или оставляют своих четвероногих друзей. И вот теперь эти брошенные животные ищут себе более верных и преданных хозяев. Ричик был одним из них.

Теперь я очень часто об этом думаю. Мыслями я возвращаюсь к своим пацанам в блиндаж. Это странно: на войне ты постоянно думаешь о доме, но, вернувшись домой, постоянно думаешь о фронте. Даже нет, не о фронте, о нем ты хочешь забыть. Ты в мыслях со своими ребятами. Как теперь они там без меня? А может, бросить все, собрать вещмешок – и к ним? Эта мысль, подобно назойливой мухе, нет-нет да и возвращалась.

И тут зазвонил телефон. Мелодия ударила резко, будто чужой голос в тишине. На экране высветилось: «Прапор». Я не сразу нажал «принять», потому что в десять вечера с линии боевого соприкосновения просто так не звонят.

«Да, Прапор», – сказал я хрипло. «Привет, братан», – ответил он и сделал паузу, от которой внутри все оборвалось. «Кот… 200. Сможешь помочь матери с похоронами?»

Вот так гражданская жизнь заканчивается в одну секунду. Не взрывом и не выстрелом – словом.

Ком в горле. «Кот»… Добродушный, улыбчивый пацан, единственный сын в семье, безотцовщина, который строил планы на свадьбу после войны, мечтал о детях, а теперь – 200. «200» – это слово – приговор, лишенный всех человеческих чувств, просто цифра в статистике.

«Да, – сглотнув, выдавил я из себя. – Кидай телефон его мамы, я займусь». Еще одна пауза, полная невыносимой горечи. «Она в курсе уже?» – спросил я, хотя уже знал ответ. Прапор ответил: «Да, я сегодня ей звонил. Моя дочка в истерике. Они же, ты знаешь, с Котом собирались пожениться после войны…» Я сжал кулаки. Сколько таких историй? Сколько несыгранных свадеб, ненаписанных писем, несказанных слов? «Да, брат, помогу, – сказал я. – Когда должны привезти тело?» «Тело». Еще совсем недавно это был живой, горячий пацан, со своими надеждами, мечтами, любовью. А теперь… тело. Прапор: «Мы договорились, через пару дней. Я буду лично сопровождать». Мы сухо попрощались. Слова были пустыми, бессмысленными.

Я положил трубку. Балкон остался тем же. Но уют исчез. Он будто стал декорацией, за которой стоит другое, настоящее: потери. Темнота сгустилась, фонарь казался не спасительным маяком, а равнодушным глазом, наблюдающим за неизбежным. Я снова в мыслях вернулся в свой окоп. Вернулся туда, где нет мира, где нет надежды, где только грохот и смерть. Вернулся к пацанам, которые еще не знают, что одного из них больше нет. Именно в ту ночь я ясно понял главное: я не имею права сделать вид, что меня это не касается, потому что, если я сделаю вид – это останется только чужой бедой. А потом станет моей.