Случай, который в последующем перевернул всю мою жизнь, произошел в начале специальной военной операции. Наша группа добровольцев приехала из военкомата Крыма в Ростов, где нас определили и познакомили с ребятами, которые должны были курировать наши действия от Минобороны. Тогда еще на наши противоречивые и путаные вопросы, которых было немыслимо много, они отвечали с улыбкой: «Ребята, не переживайте, вам понравится».
В начале марта 2022 года я вместе с еще сорока бравыми вояками, некоторые из которых в первый раз держали в руках автомат, выдвинулся автобусом из Ростова в то место, которое «нам должно было понравиться». Этим местом оказался населенный пункт Б. с располагающейся в нем базой одной из воинских частей Народной милиции ДНР, именуемой в простонародье «Штрафбат».
Свое название она получила за определенную преференцию: только в этой части могли служить офицеры армии ДНР на должностях рядовой пехоты. С одной стороны, это давало возможность себя проявить в бою, с другой стороны, если офицер не мог продолжать службу в той части, где он дослужился до офицера, то это о чем-то да и говорило. Короче, соседи попались нам «суровые и нелюдимые», да и мы особо не лезли к ним с разговорами по душам.
Почему взгляд кураторов упал именно на эту часть, понять было несложно: сам населенный пункт находился в непосредственной близости от места нашего первого боевого крещения – города Мариуполя, да и основная группа бойцов данной части, как нам стало известно, находились сейчас в окопах, в связи с чем казармы (одноэтажные домики общей площадью не более тридцати квадратных метров, в которых присутствовали только стены, крыша и, о радость, буржуйка) в количестве четырех домов поступили в наше распоряжение.
Начались наши предвоенные будни. Каждый вечер мы слышали нашу авиацию, которая несла приветы нашим «не братьям», работу наших ствольных орудий и зарево, этот адский непрекращающийся закат над городом, имя которого было – Мария.
По беспрерывным глухим раскатам, которые доносились до нас по морю сутки напролет, мы прекрасно понимали, что работа, которая нас ждет, не только «понравится», но и запомнится на всю жизнь. Как люди уже немного военные, мы понимали, что приказы не обсуждают: «люминий, значит люминий», и каждый день ждали своего. Ждали и в свободное от ожидания время начинали понемногу общаться с обитателями «Штрафбата».
Сегодня, вспоминая этих ребят, с уверенностью могу сказать, что они и есть настоящая Соль земли Русской, но тогда их угрюмые тяжелые взгляды приводили нас – вчера еще гражданских – в легкий шок и восторг. Был у этих ребят какой-то стальной взгляд хищника, с примесью печали. Хищника, которого взяли из родного леса и поместили в вольер на показ толпе. «Конечно, пока я тут расслабляюсь, там мои мужики врага бьют, гибнут, а я, как непонятно, кто тут…» – порой говорили в сердцах некоторые из «штрафников», и видно было, что кто не говорил, тот обязательно так думал. Было в них какое-то единение, не просто понимание друг друга с полуслова, была одинаковость в «думании и чувствовании», они, действительно, были одним кулаком, одним мозгом, одним сердцем, одним дыханием… одним организмом.
Все ребята, которые находились с нами в части, и места чьих боевых товарищей мы на время заняли, были ампутанты. Да, сейчас уже, после моей войны, я отношусь к этому по-другому: для меня каждый такой парень уже герой со своей героической историей, но тогда… Тогда мне было страшно и неловко смотреть на молодых ребят, моих ровесников, которые были без рук и ног и ругали себя за то, что они должны сидеть тут с нами и лечиться, а не воевать плечом к плечу со своими. Мы, глядя на этих парней, наверно, боялись признаться себе, что велика вероятность и для нас после нашей «работы» оказаться на их месте в лучшем случае, а то и в худшем – «в лучшем мире». Никто об этом старался не говорить и не думать, но мысли тайным, ночным липким страхом не хотели покидать голову. Я это понимал и осознавал, а еще я понимал, что моих ребят это может сломать.
Однажды, когда выпала свободная минута, наш самый молодой боец с позывным «Симба» (помните того отважного львенка из мультфильма «Король Лев»?), которому было всего 19 лет, спросил: «Юрист (это был мой позывной), скажи, если вдруг меня в бою покалечит, что мне делать?» Знаете, в его глазах и голосе звучали нотки, не ужаса, а скорее детского любопытства с которыми обычно «крошка-сын приходит к отцу». «Слушай, не переживай, нам еще в бой надо выйти, а нас, вон видишь, только кормят и берегут», – отшутился я. «Нет, ну скажи, ты думал, как оно жить без ноги или руки?» – «Знаешь, тут важное слово – жить, а с двумя руками и ногами или нет, – вопрос второстепенный. Я вот уверен, что если мне где-то на фронте «отстегнет» ногу, то жена и дети будут только рады!» – «Почему?» – не понял он. «Ну вот смотри, – продолжал я, затягиваясь горьким сигаретным дымом, – приеду я с войны, поставлю себе вместо «отстегнутой» ноги деревянную палку, куплю треуголку, попугая-матерщинника, буду петь песни про сундук мертвеца, выкрикивать «Ё-хо-хо!» и в Ялте фотографироваться с заезжими туристами». – «А если руку?» – не унимался Симба. «Если руку… – я затянулся и сделал театральную паузу – ну… тогда, конечно, крюк!» Тут ребята, которые стали случайными слушателями «наших рассуждений» и которые еле сдерживали себя, брызнули смехом. Симба тоже развеселился и улыбнулся.
Такие разговоры были важны для молодых бойцов, ведь, как известно, смех не только продлевает жизнь, но и снимает стресс. «Да все будет нормально, не переживай, возможно, и не успеем повоевать, вон смотри, как наши по ним утюжат, вот-вот и капитулируют вэсэушники!». Это был март 2022 года.
Пообщавшись с Симбой, я, конечно, показал бойцам, что я бравый командир и ничего не боюсь, но как будет на самом деле, если вдруг я с войны вернусь не целый, что будут чувствовать по отношению ко мне мои? Жена? Дети? Нет, мне – то они, конечно, ничего не скажут, но… не будет ли им стыдно и тягостно со мной, с таким… Эти мысли теперь сидели у меня в голове и не давали мне покоя! Как-то раз я подошел к одному нашему «соседу», парню, который был моим ровесником, и решил с ним по этому вопросу поговорить. Звали его, то ли Сергей, то ли Степан, сейчас и не вспомню. Передвигался он на кресле-каталке: у него не было двух ног. Несмотря на это был он веселым, отзывчивым, всегда предлагал свою помощь. Конечно, его характеру можно было позавидовать. Мне было неудобно спрашивать у него напрямую, как так случилось и как сейчас ему жить. «Слушай, а ты местный?» – начал я разговор. «Ну да, из соседнего села, мы его еще в начале пятнадцатого у «немцев» отбили», – улыбнулся он. «А много вас тут в штрафбате?» – продолжил я. «Всего человек пятьсот было в начале, а потом кто здоровый – воюет, кто раненый, кого уже нет…» – «Ты мне скажи, а все раненые ваши тут реабилитацию проходят?» – «Да нет! – снова улыбнулся он. – Кого дома жинка ждет, тот к ней да к семье, ну а тех, кто передвигаться не может, или кого… – вдруг он запнулся и помрачнел, – дома не ждут, тот тут помогает по хозяйству, и ждут когда снова на фронт. Нет, ну а что, я вон и стрельнуть еще могу, и поднести… – тут он осекся, посмотрел на свои искалеченные ноги, и уже чуть тише сказал: – Подвезти ребятам БК».
Я обратил внимание, что на безымянном пальце его правой руки было кольцо. Увидев мой вопросительный взгляд, он горько улыбнулся и сказал: «После ранения, когда в госпитале меня подлатали, я ж к жене сразу поехал, к деткам, уж больно все это время сердце по ним тосковало. Помню в окопе глаза закроешь, а они как живые передо мной стоят и улыбаются, сразу так жить охота и еще хоть разок их увидеть. У нас до войны хозяйство свое было, а она у меня, жена, знаешь какая работящая… была. А как привезли меня к ней такого, – он крепко затянулся сигаретой, – «половинного», посмотрела она на меня и сказала: «Зачем привезли? Везите его обратно!» Я ей такой не нужен, такой ей в хозяйстве только обузой будет, а ей еще и хозяйство держать, и детей воспитывать, – он помолчал, – да я ее и не виню, и понимаю… а тут вроде как я, ну… (слово нужен как-то потерялось в его речи) полезен, да и среди своих, таких же».
Меня до глубины души тронуло, что в его голосе тогда не было ни толики обиды, лишь еле-еле прослеживалась грусть, а может, усталость.
«Не нужен… не нужен… не нужен… – отдавалось у меня в висках, – но как? Но ведь это для них? За них? Ради них? Вот чтоб они под мирным небом, на двух ножках, он теперь без них…»
Через несколько дней мы выдвинулись на новую дислокацию, и у меня появилась возможность созвониться со своей женой. Я долго не решался задать ей интересующий меня в последнее время вопрос: «Оль, ты мне сейчас только честно скажи, если вдруг так получится, и я вернусь домой не весь, то есть если без руки или ноги, я тебе, наверно, буду обузой?» Голос ее стал тревожным: «Любимый, у тебя все хорошо, тебя ранило, ты цел?» Вдруг голос ее сорвался на плач. «Да перестань, все у нас нормально, мы глубоко в тылу, не переживай! – успокоил я. – Мне просто интересно, как вы ко мне тогда отнесетесь?». – «Глупый, ты наш, слышишь, ты наш герой, мы тебя очень любим, а мальчишки ходят с твоей фотографией и ждут, когда ты приедешь домой, с одной ли, с двумя ли ногами или руками – главное, чтоб живой! И не спрашивай у меня больше такие глупости!»
Знаете, я не вправе сейчас кого-то винить, не побывав в его ситуации, возможно, у каждого своя жизнь своя правда, своя совесть. Но слова моей супруги вселили в меня спокойствие и уверенность, а это на войне, наверно, самое главное, я точно стал понимать, ради кого я должен, нет просто обязан выжить в этом аду! Потом, во время моей кампании, я еще не раз вспоминал моих ребят из «штрафбата». Как они интересно сейчас, но главное – чтоб дай Бог, были живы, целы, насколько это возможно, и здоровы, насколько это применимо. Для себя я принял решение, что обязательно, когда закончится война, возьму своих сыновей и приеду к ним в гости.
Как-то, через полгода, уже в конце своего контракта, проходя границу между Крымом и Херсонской областью, я взялся подвезти до Джанкоя одного солдата, он ехал домой в отпуск, был весел, шутил и ждал встречи со своей женой и маленькой дочуркой; разговорившись с ним, я узнал, что их батальон дислоцировался как раз в «штрафбате». На мой вопрос, как там мои «штрафники», он невесело сказал, что, когда он там был, весь «штрафбат» размотало, все в «ноль»… На секунду у меня перехватило дыхание, но как? Я остановил машину, закрыл глаза и увидел, как наяву, ребят из «штрафбата», которые выстроились в шеренгу, их лица, кто-то как всегда шутил, кто-то подмигивал, а то ли Серегу, то ли Степу, возле калитки ждала жена, и прыгали его веселые ребятишки, о которых он вспоминал в окопе, она его все же пустила домой, он ей все же нужен…
Я молча довез солдата до Джанкоя, мы попрощались, и я поехал в Симферополь. Я ехал туда, где меня ждали, я ехал туда, где меня любили, я ехал к тем, для кого я был жизненно необходим, несмотря ни на что. Я ехал домой.