Папа ждал меня у подъезда, сунув руки в карманы спортивных брюк. Заметив его, я ускорила шаг. Нет, мне не попало бы. Не было бы ни криков, ни неприятного разговора или запрета на соцсети. Да я и не сильно задержалась. И всё же мне было не по себе. Потому что я терпеть не могла заставлять родителей волноваться. Однажды это уже привело к беде.

Я тогда была в третьем классе. Уроки закончились раньше обычно, и мы с девочками из класса придумали сыграть в «Проводи меня домой». Суть игры заключалась в том, чтобы всей толпой ходить по маршруту от одного дома, в котором жил кто-то из нас, до следующего и провожать друг друга до подъезда. И, казалось бы, что могло пойти не по плану. Тем не менее, когда все девочки, кроме нас с Мару, разошлись по домам, мы вдвоём никак не могли расстаться. Стоило мне довести её до дома, а потом оттопырить нижнюю губу, придать лицу несчастное, брошенное выражение и сказать «Проводи меня домой», как сердце её таяло, мы заливались хохотом и снова шли к моему дому. А потом Мару оттопыривала губу и складывала ладошки вместе, будто собиралась молиться. Так мы и ходили туда-сюда почти четыре часа с заходом на детскую площадку и в магазин за чипсами.

Нашли нас родители Мару, поднявшие тревогу. Вместе с участковым они прочесали весь квартал, а завидев в сгущающихся сумерках двух третьеклашек, припустили с такой скоростью, что мы остановились как вкопанные, боясь сделать шаг им навстречу.

Папа приехал за мной спустя пятнадцать минут, которые показались мне вечностью. Ещё бы! Краснеть под взглядами участкового, родителей Мару и слушать, как подруга всхлипывает, – так себе удовольствие. А если что-то не в радость, то время тянется в три раза дольше. Доказано!

– В игру они, видите ли, играли! – запричитала мама подруги.

И пустилась пересказывать папе подробности нашего путешествия. Папа слушал молча, иногда поглядывая на меня и вздыхая. Так же молча мы шли к машине, молча ехали домой. Он только написал маме сообщение, снова вздохнул, глядя на меня в зеркало заднего вида, и мотнул головой, как пёс, которому на ухо села оса. Пусть бы папа ругался и кричал! Но он не сердился. Он был разочарован. Поэтому в лифте мы поднимались тоже молча. Хотя лучше бы уж по лестнице. Вдруг бы мама уснула в ожидании нас… Но мама, разумеется, не спала. И мне пришлось заглянуть в её заплаканные и даже какие-то бесцветные глаза.

– Катя, где ты была? Как ты могла не предупредить нас?! Где твой телефон?

– Батарейка села, – ответил за меня папа, разуваясь в прихожей.

Мама присела на корточки, посмотрела на меня и сморщилась, как если бы у неё разболелся зуб.

– Ты представляешь себе, как мы волновались?! – спросила она тихо. – Мы с папой думали, ты потерялась! Нам на поводке тебя водить, что ли?

Уж лучше бы они кричали. Так нет же – отправили меня в душ, накормили ужином и поцеловали на ночь, как всегда. Сказав, правда, что вынуждены будут меня наказать. Как – не знают. Им надо было подумать.

Я понимала, что заслужила быть наказанной, и, лёжа в кровати, представляла себе, как у меня забирают телефон, запрещают смотреть телевизор или сажают под домашний арест на целый месяц. В любом случае всё это было бы лучше того, что случилось потом.

Следующим утром папа впервые провожал меня в школу сам. Он хотел сварить кашу, но не мог найти ни крупу, ни сотейник, чтобы согреть молока. Мы позавтракали бутербродами с чаем, едва ли обмолвившись парой слов. Папа лишь сказал, что у мамы разболелся живот и ночью, пока я спала, пришлось вызвать ей скорую помощь.

– Её вылечат? – пролепетала я, едва притронувшись к завтраку.

– Конечно, – кивнул папа. – Сделают небольшую операцию и отпустят домой.

Операция. Ужас моего детства. Мамина подруга, тётя Наташа, тоже легла в больницу на операцию, но не вышла из наркоза и погибла. И мой дедушка, папин папа, отошёл в мир иной как раз во время операции. А что, если и мама… Нет, нельзя было думать об этом! Но папа сидел такой несчастный, словно все радостные моменты из его жизни вмиг стёр кибервирус, оставив только печальные. Мысли о маме витали в воздухе и оседали тут и там, как пыль в давно покинутой комнате. Без мамы всё было иначе.

Спустя три дня она вернулась домой, живая-здоровая, но поникшая. И как я ни обнимала её, как ни пыталась развеселить, мама походила на восковую фигуру. А потом я случайно увидела, как она укладывала в клетчатый чемодан детские вещички, совсем ещё крошечные, и всё сразу стало понятно. Сумки той я дома больше никогда не видела, мама ещё долгое время оставалась безликой и холодной, а я на всю жизнь запомнила, чего стоил ей тот вечер, когда я не пришла домой вовремя.

Вот и теперь я со всех ног неслась от автобусной остановки к подъезду, где ждал и то и дело смотрел вдаль папа. Не хотела заставлять их волноваться, а втайне надеялась, что однажды у меня всё же появится брат или сестра. И хотя я задержалась-то всего минут на сорок и позвонила предупредить, папа всё равно не поленился спуститься во двор.

– Я же не маленькая, пап. Я всё помню, всё понимаю, – обняла я его при встрече и заглянула ему в глаза.

– Да при чём здесь это, доченька… Просто мы с мамой волнуемся за тебя. Мир не всегда такой, каким кажется, знаешь?

Уж мне-то хорошо было это известно! Взять хоть Лизу Савушкину. Задавака, вся из себя особенная, – ведь по желанию самой Капитолины Семёновны из Москвы к нам переведённая. Ей же только диадемы на голове не хватало! Толком никогда со мной не дружила. А теперь вдруг заступилась за меня перед мальчишками, да ещё и поддержать пыталась. А эти оболтусы вроде нормальными парнями казались, пока не придумали тот глупый спор. Точнее, пока один из них меня не уронил и не свалил всё на мой вес. Вот же идиоты!

За ужином кусок в горло не лез. Хотя мама и приготовила тушёную курицу с рисом и овощами! И в любой другой день я бы ни за что не смогла от неё отказаться. Но только не теперь. В голове стучало, отдавая в желудок, «я тяжёлая, меня не удержали».

– Невкусно, Катюш?

Я вздрогнула и подняла глаза на маму. Она обеспокоенно смотрела то на меня, то на мою нетронутую порцию в тарелке.

– Вкусно, мам. Правда! – Я схватила вилку (та чуть не выскочила у меня из рук), подцепила стручок тушёной фасоли и отправила в рот.

Полночи я провертелась с боку на бок и задремала лишь под утро. Мне снилось, что Артём с Димкой изо всех сил пытались оторвать меня от земли, но я была слишком тяжёлой для них и оставалась стоять на месте, точно гвоздями прибитая. А стоило им приподнять меня, как я тут же с грохотом шлёпалась на пол. Снова и снова.

Утром в Академию я не бежала, а плелась, едва передвигая ноги. Казалось, будто всё вокруг за прошедшую ночь стало на десятки, сотни килограммов тяжелее. Люди, автобусы, магазины выглядели тучными и неподъёмными.

На уроках я безучастно смотрела в одну точку. Мысли о вчерашнем моём позоре растекались в голове густой смолой. Я едва поспевала за учителем и делала редкие, рваные записи в тетради только для того, чтобы не складывалось впечатления, будто я не работала на уроке.

– Ты сегодня весь день в облаках витаешь, – догнали меня в коридоре Настя и Аня.

– Заболела, что ли? – спросила Настя.

– Или влюбилась? – продолжила донимать Аня.

Вот же привязались! Лиза прошла мимо нас, не удостоив и взглядом, и мне почему-то стало не по себе. Странно – ведь вчера мы нормально общались.

На классике оставаться безучастной было бы невозможно, и я настроилась на работу. Голос внутри меня продолжал нашёптывать, что я тяжёлая, долговязая неудачница и толку из меня не выйдет, когда Капитошка вошла в танцевальный зал, оглядела нас всех и задержала взгляд на мне:

– Лебедева, что у вас вчера произошло с Лопатиным? – спросила она, нахмурив брови.

Ясно. Ей обо всём было известно. А почему это с Лопатиным? Там ещё Димка с Лизой были… Неужели Савушкина разболтала?

– Мне повторить свой вопрос?

– Нет, Капитолина Семёновна. Я просто задумалась…

– Лучше бы ты сделала это вчера, прежде чем выполнять поддержку.

Я повесила голову. Ей обо всём известно…

– Значит, это правда? А я так надеялась, что ты расскажешь мне другую историю…

Преподаватель классического танца поджала губы, вздохнула, прошлась по залу и снова посмотрела на меня.

– Ты, вообще, в своём уме? Ты соображала, что делала? Я тебя спрашиваю! На Лопатина же теперь без боли не взглянешь – парень весь перекошенный. Конец года, а он руку поднять не может!

– Я же не специально, Капитолина Семёновна…

– Не специально она… Да как тебе вообще эта глупость в голову пришла!?

Так, стоп! Что? Какая глупость? При чём здесь я, вообще? Так, стоп! Что? Это же не я придумала!

– …они ещё толком не умеют поддержки выполнять, а Лопатин на голову ниже тебя и уж точно легче! Как бы он, по-твоему, смог тебя поднять не покалечившись?! Это же ещё додуматься надо было – просить Артёма, тонкого, как эльф, поднимать такой вес!

«Такой вес» – опять зазвенело в голове. Я – проснувшийся вулкан. Лава во мне закипела и вот-вот грозилась вырваться на свободу.

– Учишь вас, учишь… Что теперь с ним будет?

– Но…

– Никаких оправданий!

Голос внутри меня, вдруг, чётко спросил: «Почему, если я не виновата?»

– Капитолина Семёновна, – произнесла я, осмелившись посмотреть ей в глаза и поймав на себе напряжённый разочарованный взгляд. – …я ни в чём не виновата! В конце концов, идея была не моя, спросите хоть…

– Кого?

Я осеклась на полуслове и покосилась на Лизу. Почему она молчит?

– Кого ещё мне спросить и сразу же вышвырнуть из академии за нарушение режима, безответственность и враньё?

Лиза Савушкина, отличница, любимица бабы Капы, обладательница идеальных для балета пропорций – даже кончик её носа был красивым, будто её по спецзаказу скульптор вылепил. Вчера мне показалось, что я всё время смотрела на неё не под тем углом, что она живая, честная, хорошая… И вот теперь Лиза безучастно глядела перед собой и молчала.

– Катя, либо этот кто-то решил не испытывать судьбу, либо ты меня обманываешь, наводя напраслину на своих одноклассниц. И знаешь, у меня всё это в голове не укладывается. – Капитолина Семёновна снова заходила по залу, разнося меня под внимательными взглядами девочек.

– Я больше не могу… – подумала я, не заметив, как произнесла это вслух.

Баба Капа обернулась, упершись в меня недоверчивым взглядом:

– Что ты сказала?

– Я больше не могу, – повторила я.

Капитолина Семёновна молчала, и я продолжила:

– Чувствовать себя тяжёлой, но при этом тени не отбрасывать и постоянно ощущать голод не могу. Бояться весов так что кажется, сознание потеряю, не могу тоже. Тут и там слышать про лишний вес, а какой он лишний, если у меня рёбра светятся! Я хочу есть! И хоть иногда гулять с друзьями!

– Ну что ж, пожалуйста. Ешь. И гуляй, – помолчав, ответила Капитолина Семёновна. – Никто не держит.

Я расправила плечи и вскинула голову.

– Это твой выбор, – ледяным тоном сказала преподаватель классического танца и отвернулась от меня.

Я была вулканом. Из меня брызгала раскалённая лава, как кипяток из чугунного чайника. Я вышла из танцевального зала, так и не объяснив, что идея с поддержками принадлежала не мне, что Лиза тоже там была… Но всё это больше не имело значения.

– Спортивная сумка.

– Рюкзак.

– Ветровка.

– Сменная обувь…

По липовой аллее прогуливались пары, обнимаясь и смеясь. «У меня даже парня не было никогда!» – почему-то подумалось мне. Да и откуда ему было взяться, когда я целыми днями торчала в академии, как Бобик на привязи!

Хватит! Начинаю новую жизнь. И в ней будет место друзьям, прогулкам, еде, десертам… и парню тоже место найдётся!

– Дайте мне, пожалуйста, вон тот пончик в фиолетовой глазури и зелёный чай с жасмином, – попросила я и протянула банковскую карту для оплаты, впервые за три года разрешив себе подойти к булочнице с тележкой в начале липовой аллеи.