Дядька родной мой, погибший сапер,

что ты надумал присниться?

Я же не видел ту вспышку – костер —

тень твою в гибельном блице,

и над тобой этот маковый хор, —

стелющийся от границы…

Я же не звал тебя, дядька, прости.

В холоде минного поля

как удалось тебе сон мой найти —

миноискателем, что ли?

…Маки по минному полю бегут,

в них сапоги твои тонут…

Кажется, мины тебя берегут,

больше не манят в свой омут.

В зернышке каждом кровавых цветов

дремлет забвенье земное.

Сколько же здесь неприснившихся снов

у не пришедших из боя!

Мир, поделенный на сон и на явь,

не пересечь звездолетом и вплавь.

Я ущипнул себя: «Боги!»

Встал я,

           очнулся.

                      А ты все идешь —

через меня, через лунную дрожь —

по безымянной дороге…

Вот уже мне твои очи видны

в полураспаде ночной тишины,

той, что боится природа,

отсветом зорь и разрывов полны, —

но почему-то не с той стороны,

не из военного года…

Дядька, родной мой, зачем ты воскрес?

Он оглянулся…

«Чернобыльский лес

где тут?» – слова были гостя.

Что-то нашел он, но не было сил,

миноискателем лишь поводил,

будто слепец своей тростью.

Дважды не надо гибнуть в бою,

дядька, опомнись и внемли,

лучше ты боль разминируй мою,

страх и тревогу за Землю.

Вижу, ты машешь кому-то рукой —

так вызывают лишь брата, —

и поднимается тень за рекой

дозиметриста-солдата.

Он тебя видит, и ведает он

то, что ты светом времен облучен…

Только бы выжили дети!

Падаешь ты, поднимаясь опять,

хочешь успеть ему что-то сказать…

Но пропадаешь в рассвете.