На этом заканчивается оставленный мне Персом записанный рассказ.

Несмотря на ужас ситуации, окончательно, казалось, обрекавшей их на смерть, господина де Шаньи и его спутника спасла благороднейшая самоотверженность Кристины Дое. И конец этой истории я узнал из уст самого дароги.

Когда я собрался к нему, он по-прежнему жил в маленькой квартирке на улице Риволи, напротив Тюильри. Он был очень болен, и понадобилось все мое упорство репортера-историка на службе истины, чтобы заставить его решиться вновь пережить вместе со мной невероятную драму. При нем по-прежнему находился его старый и верный слуга Дарий, он-то и проводил меня к нему. Дарога принимал меня, сидя в широком кресле у окна, откуда открывался вид в сад, и все пытался распрямиться, вспоминая, должно быть, свою былую, наверняка не лишенную красоты осанку. У нашего Перса были все такие же великолепные глаза, вот только лицо казалось усталым и жалким. Он наголо обрил себе голову, на которой, по обыкновению, красовалась каракулевая шапочка; на нем была очень простая широкая накидка, не отдавая себе в этом отчета, он развлекался тем, что крутил в рукавах большими пальцами, однако разум его оставался абсолютно ясным.

Он не мог без дрожи вспоминать о прежних муках, и мне с трудом, по крохам удалось вырвать у него признания об удивительном конце этой странной истории. Иногда он долго заставлял себя просить, прежде чем ответить на мои вопросы, а иногда, воодушевленный воспоминаниями, непроизвольно, с необычайной выразительностью воссоздавал для меня жуткий образ Эрика и страшные часы, которые они с господином де Шаньи провели в Озерном жилище.

Надо было видеть, с каким содроганием он описывал свое пробуждение в тревожном сумраке спальни Луи-Филиппа после драмы с водой… Вот конец этой ужасной истории, он поведал его мне, дабы дополнить свой записанный рассказ, который тоже любезно согласился вручить мне.

Открыв глаза, дарога увидел, что лежит в кровати… Господин де Шаньи лежал на канапе возле зеркального шкафа. Ангел и демон ухаживали за ними… После иллюзий и миражей комнаты пыток детали буржуазного быта этой мирной маленькой комнатки казались опять-таки придуманными нарочно, дабы сбить с толку смертного, достаточно безрассудного, чтобы отважиться блуждать в дебрях живого кошмара. Эта кровать-лодочка, эти навощенные стулья красного дерева, комод с его медными украшениями, вязанные крючком кружевные квадратики, заботливо уложенные на спинках кресел, каминные часы и по обе стороны камина – шкатулочки, на вид такие безобидные… Наконец, этажерка с ракушками, красной подушечкой для иголок, перламутровыми корабликами и огромным страусиным яйцом. И все это освещалось лампой с абажуром, стоявшей на тумбочке и лившей приглушенный свет. Обстановка, на которой лежала печать трогательной домашней невзрачности, такая мирная, неожиданно благопристойная «в недрах подвалов Оперы», приводила в замешательство больше, нежели все минувшие фантасмагории.

И тень человека в маске в этом старомодном, чистеньком, аккуратном обрамлении казалась еще более странной. Склонившись к уху Перса, человек этот тихо сказал:

– Тебе лучше, дарога?.. Ты смотришь на мою мебель?.. Это все, что мне осталось от моей бедной, несчастной матери…

Он еще что-то говорил, но что именно, Перс уже не помнил; однако ему определенно запомнилось – и показалось довольно странным, – что во время пребывания в допотопной спальне Луи-Филиппа говорил один Эрик. Кристина Дое не произносила ни слова, она бесшумно передвигалась, словно сестра милосердия, давшая обет молчания… Приносила в чашке какое-нибудь укрепляющее снадобье или горячий чай… Человек в маске брал из ее рук чашку и протягивал Персу.

Что же касается господина де Шаньи, то он спал.

Наливая в чашку дароги немного рома, Эрик сказал, показывая ему на распростертого виконта:

– Он пришел в себя намного раньше, чем мы смогли понять, вернетесь ли вы когда-нибудь к жизни, дарога. С ним все в порядке. Он спит. Не надо его будить…

Эрик ненадолго вышел из комнаты, и Перс, приподнявшись на локте, огляделся вокруг. В углу у камина он заметил белый силуэт Кристины Дое. И обратился к ней, позвал ее, но был еще слишком слаб и опять упал на подушку…

Кристина подошла к нему, положила руку ему на лоб, затем отошла… И Перс вспомнил, что, уходя, она даже не взглянула на господина де Шаньи, который, правда, преспокойно спал рядом, и вернулась к своему креслу у камина, молчаливая, словно сестра милосердия, давшая обет молчания…

Появился Эрик с маленькими пузырьками, которые он поставил на камин. И снова тихонько, чтобы не разбудить господина де Шаньи, сказал Персу, присев у его изголовья и пощупав у него пульс:

– Теперь вы оба спасены. И скоро я отправлю вас на поверхность земли, чтобы доставить удовольствие моей жене. – Затем встал и, так ничего и не объяснив, снова исчез.

Перс разглядывал спокойный профиль Кристины Дое под лампой. Она читала крохотную книжицу с золотым обрезом – такие бывают у религиозных книг. «Имитасьон» выпускает подобные издания. В ушах у Перса все еще звучал естественный тон, каким Эрик сказал ему: «Чтобы доставить удовольствие моей жене…»

Дарога опять потихоньку позвал Кристину, но она, видно, так углубилась в чтение, что не услышала…

Вернулся Эрик… Дав выпить дароге микстуру, он посоветовал ему ни слова больше не говорить «его жене» и никому другому, потому что это может быть очень опасно для всеобщего здоровья.

Начиная с этого момента Перс отчетливо помнит, как черная тень Эрика и белый силуэт Кристины скользили, по-прежнему молча, по комнате, склоняясь иногда над господином де Шаньи. Перс был еще очень слаб, и от малейшего шума – если дверца зеркального шкафа, например, открывалась со скрипом – у него начинала болеть голова… Потом и он заснул, вроде господина де Шаньи.

Проснулся он уже у себя дома, где за ним ухаживал верный Дарий, он-то и рассказал ему, что прошлой ночью его нашли у двери собственной квартиры, куда он был доставлен неким неизвестным, который не преминул позвонить, прежде чем уйти.

Как только дарога пришел в себя и обрел силы, он тотчас послал справиться о виконте в дом графа Филиппа.

Ему ответили, что молодой человек не появлялся, а граф Филипп умер. Его труп нашли на берегу озера Оперы со стороны улицы Скриба. Перс вспомнил заупокойную мессу, на которой присутствовал за стеной зеркальной комнаты, у него не оставалось больше сомнений ни относительно преступления, ни относительно преступника. Зная Эрика, он, увы, без труда восстановил всю драму. Решив, что его брат похитил Кристину Дое, Филипп поспешил вслед за ним по той самой дороге на Брюссель, где, как он знал, все было приготовлено для такого случая. Не встретив там молодых людей, он вернулся в Оперу, вспомнив странные откровения Рауля относительно его фантастического соперника, и узнал, что виконт испробовал все, чтобы проникнуть в подвалы театра, а потом исчез, оставив свой цилиндр в гримерной дивы рядом с коробкой от пистолетов. И граф, не сомневаясь более в безумии брата, ринулся, в свою очередь, в этот дьявольский подземный лабиринт. По мнению Перса, этого оказалось довольно, чтобы труп графа был найден на берегу озера, где неусыпную стражу несла песнь сирены, сирены Эрика, этой привратницы озера мертвых.

Перс не колебался. Напуганный этим новым преступным деянием и не желая оставаться в неведении относительно окончательной судьбы виконта и Кристины Дое, он решил все рассказать правосудию.

Расследование дела было поручено господину Фору, к нему-то он и направился. Можно догадаться, как скептически настроенный, довольно заурядный и поверхностный ум (я говорю то, что думаю), не подготовленный к подобному откровению, воспринял показания дароги. Его попросту сочли безумцем.

Потеряв надежду, что к его словам кто-то прислушается, Перс начал тогда писать. Если правосудие отказывается принять его свидетельство, возможно, им заинтересуется пресса; и вот однажды вечером, когда он написал последнюю строчку своего рассказа, который я в точности привел здесь, его слуга Дарий сообщил, что пришел неизвестный, лица которого нельзя разглядеть, имени своего он не назвал, но заявил, что не уйдет, пока не поговорит с дарогой.

Сразу распознав личность странного посетителя, Перс велел тут же впустить его.

Дарога не ошибся.

То был Призрак! То был Эрик!

Выглядел он очень ослабевшим и держался за стенки, словно боялся упасть… Когда же он снял шляпу, стал виден его восковой бледности лоб. Остальную часть лица скрывала маска.

Перс встал перед ним.

– Убийца графа Филиппа, что ты сделал с его братом и Кристиной Дое?

Сраженный таким приемом, Эрик пошатнулся и какое-то время хранил молчание, затем, дотащившись до кресла, с глубоким вздохом опустился в него. И тогда только, едва дыша, короткими фразами, отрывочными словами поведал следующее:

– Дарога, не говори мне о графе Филиппе. Он уже… умер… когда я вышел из дому… Он был уже… мертв… когда… сирена запела… Это несчастный случай… печальный… прискорбно печальный… несчастный случай… Он просто-напросто самым естественным образом упал в озеро!..

– Лжешь! – воскликнул Перс.

Тогда Эрик, склонив голову, сказал:

– Я пришел сюда не для того, чтобы говорить с тобой о графе Филиппе, но чтобы сказать тебе, что я умираю…

– Где Рауль де Шаньи и Кристина Дое?..

– Я умираю…

– Рауль де Шаньи и Кристина Дое?

– …от любви… дарога… я умираю от любви… ничего не поделаешь… я так ее любил!.. И сейчас все еще люблю, дарога, раз умираю из-за этого, поверь мне. Если бы ты знал, как она была красива, когда, поклявшись вечным своим спасением, позволила мне поцеловать ее живую!.. В первый раз, дарога, слышишь, в первый раз я целовал женщину… Да, живую, я целовал ее живую, а она была прекрасна, словно мертвая!..

Перс встал и осмелился прикоснуться к Эрику. Он потряс его за руку.

– Скажешь ли ты мне наконец, живая она или мертвая?..

– Зачем ты меня трясешь? – с усилием отвечал Эрик. – Говорю тебе, что я умираю… да, я поцеловал ее живую…

– А теперь она умерла?

– Говорю же тебе, я поцеловал ее вот так, в лоб, и она не отстранилась от моих губ!.. Ах, это поистине честная девушка! А умерла она или нет, я не думаю, хотя меня это уже не касается… Нет! Нет! Она не умерла! И не дай бог, если я узнаю, что кто-нибудь тронул хоть волос на ее голове! Это славная и честная девушка, которая, кроме всего прочего, спасла тебе жизнь, дарога, в тот момент, когда я не дал бы и двух су за твою шкуру Перса. Ведь никому до тебя не было дела. Почему ты оказался там с этим молодым человеком? Ты должен был умереть, и все! Правда, она просила меня за своего молодого человека, но я ответил, что раз она по доброй воле повернула скорпиона, я в силу этого стал ее женихом, а два жениха ей ни к чему, и это вполне справедливо; что же касается тебя, то ты уже был не в счет и, повторяю, должен был умереть вместе с другим женихом!

Но слушай дальше, дарога. Вы оба кричали, как одержимые, – из-за подступавшей воды, и Кристина пришла ко мне и, глядя на меня своими прекрасными голубыми глазами, поклялась вечным своим спасением, что согласна стать моей живой женой! До той минуты, дарога, в глубине ее глаз я всегда видел свою жену мертвой; а тут в первый раз увидел в них свою жену живой. Она была искренна, поклявшись вечным своим спасением. Обещала, что не убьет себя. Договор был заключен. Через полминуты вся вода ушла обратно в озеро, и я надрывался, спасая тебя, дарога, так как, честное слово, думал, что ты не выживешь!.. Ну вот и все! Решение было принято! Я должен был доставить вас на поверхность земли. И когда вы наконец избавили от своего присутствия мою спальню Луи-Филиппа, я вернулся туда один.

– Что ты сделал с виконтом де Шаньи? – спросил Перс.

– Ну ты же понимаешь, дарога… Того-то я не мог так просто сразу же доставить на поверхность… Он был заложником… Однако и в Озерном жилище я тоже держать его не мог – из-за Кристины; и тогда я запер его вполне достойно – да попросту связал (аромат Мазандерана сделал его послушным, как тряпка) в темнице коммунаров, которая расположена в самой безлюдной и отдаленной части подземелья Оперы, ниже пятого подвального этажа, там, куда никто никогда не заглядывает и откуда никому ничего не будет слышно. После этого я спокойно мог вернуться к Кристине Дое. Она ждала меня…

На этом месте своего рассказа Призрак поднялся с такою торжественностью, что Персу, который снова сел было в кресло, пришлось тоже встать, и он, словно повинуясь тому же душевному порыву и чувствуя, что нельзя сидеть в столь ответственный момент, даже снял, хотя и был обрит наголо, свою каракулевую шапочку (об этом сказал мне сам Перс).

– Да! Она ждала меня! – продолжал Эрик, который дрожал, как осиновый лист, но дрожал от переполнявшего его в соответствии с торжественным моментом волнения. – Она ждала меня стоя, живая, как самая настоящая живая невеста, поклявшаяся своим вечным спасением… И когда я подошел, робея, как малый ребенок, она не убежала, нет-нет, она осталась, дождалась меня… И мне даже показалось, дарога, что она… О, не так заметно, слегка, как живая настоящая невеста, подставила свой лоб… И… и… я… поцеловал ее!.. Я!.. Я!.. Я!.. И она не умерла!.. А осталась, как положено, рядом со мной после того, как я поцеловал ее вот так… в лоб… Ах, до чего же это хорошо, дарога, кого-то поцеловать!.. Ты не можешь этого понять!.. Но я! Я!.. Моя мать, дарога, моя бедная несчастная мать ни разу не захотела, чтобы я поцеловал ее… Она всегда убегала, бросая мне мою маску!.. Ни она и никакая другая женщина!.. Ни разу!.. Никогда!.. Ай-ай-ай! И тогда я, а как же иначе, я заплакал от такого счастья. И со слезами упал к ногам Кристины… Ты тоже плачешь, дарога; и она плакала… Ангел плакал…

Рассказывая все это, Эрик рыдал, и Перс действительно не мог сдержать слез, глядя на этого человека в маске, плечи которого сотрясались; прижав руки к груди, он хрипел то от боли, то от умиления.

– О, дарога, я чувствовал, как ее слезы текут по моему лбу, по моему, по моему, по моему! Они были горячие, они были сладостные! Ее слезы попадали под маску и смешивались с моими собственными слезами!.. Они скатывались до самых губ… Ах, ее слезы на моем лице! Послушай, дарога, послушай, что я сделал… Я сорвал свою маску, чтобы не потерять ни единой ее слезинки… И она не убежала!.. И она не умерла! Осталась жива и плакала, надо мной, вместе со мной… Мы плакали вместе!.. Владыка небесный! Ты подарил мне неслыханное счастье!.. – И Эрик с хрипом рухнул в кресло. – Ах, я еще не умираю… не сейчас… Но дай мне поплакать! – сказал он Персу.

Через минуту человек в маске продолжал:

– Слушай, дарога, слушай хорошенько… Пока я лежал у ее ног, я слышал, как она говорила: «Бедный, несчастный Эрик!», – и она взяла меня за руку… Надеюсь, ты понимаешь, что после этого я превратился в жалкого пса, готового умереть ради нее, – верно тебе говорю, дарога!

И представь себе, в руке у меня было кольцо, золотое кольцо, которое я ей подарил и которое она потеряла, а я нашел… в общем, обручальное кольцо!.. Я положил кольцо в ее маленькую ручку и сказал: «Вот!.. Возьми это!.. Возьми для себя и для него… Это мой свадебный подарок, подарок бедного, несчастного Эрика… Я знаю, ты его любишь, того молодого человека… Не плачь больше!..» Она спросила меня очень ласково, что я имею в виду; и тогда я дал ей понять, и она сразу поняла, что я всего лишь жалкий пес, готовый умереть ради нее, но она, она может выйти замуж за молодого человека, когда пожелает, потому что она плакала вместе со мной… Ах, дарога, сам подумай… Когда я говорил ей это, мне казалось, будто я режу на куски свое сердце, но ведь она плакала вместе со мной и говорила: «Бедный, несчастный Эрик!..»

Волнение Эрика было так велико, что он вынужден был просить Перса не смотреть на него: он задыхался, и ему пришлось снять маску. Тут дарога признался мне, что он сам пошел к окну, чтобы открыть его, сердце его разрывалось от жалости, и все-таки он старался не отрывать глаз от верхушек деревьев Тюильрийского сада, чтобы только не видеть лица чудовища.

– Я пошел и освободил молодого человека, – продолжал Эрик, – сказал ему, чтобы он следовал за мной к Кристине… Они обнялись при мне в спальне Луи-Филиппа. У Кристины было мое кольцо…

Я заставил Кристину поклясться, что, когда я умру, она придет ночью к озеру с улицы Скриба, чтобы похоронить меня тайно вместе с золотым кольцом, которое до той минуты будет носить сама… Я сказал ей, где найти мое тело и что надо делать… Тогда Кристина в первый раз поцеловала меня в свою очередь, вот сюда, в лоб… (Не смотри, дарога!) Сюда, в лоб… мой лоб!.. (Не смотри, дарога!) И они ушли вместе… Кристина больше не плакала, плакал я один… Дарога, дарога… Если Кристина сдержит свою клятву, она скоро вернется!.. – Эрик умолк.

Перс ни о чем его больше не спрашивал. Он был спокоен за судьбу Рауля де Шаньи и Кристины Дое, и никто из тех, кто принадлежит к роду людскому, послушав Эрика, который плакал в ту ночь, не усомнился бы в его словах.

Чудовище снова скрыло свое лицо под маской. Собравшись с силами, Эрик покинул дарогу. Он заявил, что когда почувствует близкий конец, то, чтобы отблагодарить Перса за добро, которое тот для него сделал, пошлет ему самое дорогое для себя на свете: все письма Кристины Дое, написанные ею во время этих событий для Рауля и оставленные Эрику, а также кое-какие доставшиеся ему вещи: два носовых платка, пару перчаток и бант с туфли. На вопрос, заданный Персом, Эрик ответил, что сразу же после обретения свободы молодые люди приняли решение отправиться на поиски священника в какую-нибудь далекую глушь, где они собирались укрыть свое счастье, и что с этим намерением они остановили свой выбор на «вокзале Севера Земли». Наконец, Эрик рассчитывал, что как только Перс получит от него обещанные реликвии и письма, то сообщит о его смерти молодым людям. Для этого он должен поместить извещение о смерти в газете «Эпок».

Вот и все.

Перс проводил Эрика до двери своей квартиры, а Дарий, поддерживая, вывел его на тротуар. Рядом дожидался фиакр. Эрик сел в него. Перс, снова подойдя к окну, слышал, как он сказал кучеру:

– К Опере.

Затем фиакр скрылся в темноте.

Перс видел бедного несчастного Эрика в последний раз.

Три недели спустя газета «Эпок» поместила извещение о смерти:

ЭРИК УМЕР.