На перепачканном грязью конверте не было марки. «Вручить господину виконту де Шаньи» и адрес – карандашом. Наверняка это было брошено в надежде, что кто-нибудь из прохожих подберет письмо и отнесет по адресу, что и произошло. Письмо было найдено на тротуаре на площади Оперы.
Рауль лихорадочно перечитал его.
Большего и не требовалось, чтобы у него вновь появилась надежда. Возникший на мгновение мрачный образ Кристины, забывшей о своем долге по отношению к самой себе, уступил место первому сложившемуся у него впечатлению: Кристина – бедное, невинное дитя, жертва неосторожности и чрезмерной чувствительности. Вот только была ли она в настоящий момент действительно жертвой и до какой степени? Чьей пленницей она стала? В какую бездну ее увлекли? Такими вопросами он терзался в жестокой тревоге; однако сама эта боль казалась ему более терпимой по сравнению с тем исступленным безумием, какое охватывало его при мысли о лицемерной, лживой Кристине! Что произошло? Под чье влияние она попала? Что за чудовище ее похитило и с помощью какого оружия?
…Да, какого оружия, если не музыки? Ну конечно, чем больше он об этом думал, тем больше убеждался, что именно здесь надо искать истину. Разве можно забыть тон, каким в Перро она поведала ему, что ее посетил небесный посланец? А все, что происходило с Кристиной в последнее время, разве не должно это помочь ему рассеять мрак, сквозь который он пробивался? Неужели он не помнит, какое отчаяние овладело ею после смерти отца, и то отвращение, какое появилось у нее к жизненно важным вещам, даже к ее искусству? В консерватории она была похожа на жалкую поющую машину, лишенную души. И вдруг пробудилась, словно под воздействием божественного вмешательства. Ее посетил Ангел музыки! Она поет Маргариту в «Фаусте», и это настоящий триумф!.. Ангел музыки!.. Кто же, кто выдал себя за этого чудесного гения?.. Кто, проведав о любимой легенде старика Дое, воспользовался ею, сделав беззащитную девушку послушным инструментом в своих руках, который беспрекословно повинуется чужой воле?
И Рауль пришел к выводу, что подобная история отнюдь не исключение. Он вспомнил, что произошло с принцессой Бельмонте, которая, потеряв мужа, впала в отчаяние и оцепенела. В течение месяца принцесса не могла ни говорить, ни плакать. Ее физическая и моральная апатия усугублялась с каждым днем, угасание разума постепенно вело к прекращению жизни. По вечерам больную выносили в парк, но она, казалось, даже не понимала, где находится. Рафф, самый знаменитый немецкий певец, приехавший в Неаполь, пожелал посетить этот парк, славившийся своей красотой. Одна из прислужниц попросила великого артиста спеть, не показываясь, возле купы деревьев, где лежала принцесса. Рафф согласился и спел простую мелодию, которую принцесса слышала из уст своего мужа в первые дни после свадьбы. То была выразительная и трогательная мелодия. Музыка, слова, восхитительный голос артиста – все вместе глубоко всколыхнуло душу принцессы. Слезы полились из ее глаз… Она заплакала, была спасена и осталась в полной уверенности, что ее супруг спустился в тот вечер с небес, чтобы спеть для нее мелодию прежних лет!
«Да… в тот вечер!.. Один-единственный вечер… – размышлял Рауль. – Но эта прекрасная сказка не выдержала бы испытания, повторись она вновь…»
Неземная, печальная принцесса Бельмонте в конце концов обнаружила бы за деревьями Раффа, приходи она туда каждый вечер в течение трех месяцев…
Ангел музыки в течение трех месяцев давал Кристине уроки. Ах, то был на редкость пунктуальный преподаватель!.. А теперь он вывозит ее на прогулку в Булонский лес!..
Судорожно сжав пальцы, Рауль, царапая собственную плоть, вцепился в грудь, где билось его ревнивое сердце. Не имея соответствующего опыта, он с ужасом задавался вопросом, в какую игру собирается играть мадемуазель, приглашая его теперь на маскарад. И куда могут завести насмешки девицы из Оперы добропорядочного молодого человека, неискушенного в любви? Беда да и только!..
Так мысль Рауля металась от одной крайности к другой. Он уже не знал, следует ли ему жалеть Кристину или проклинать, и потому по очереди то жалел ее, то проклинал. На всякий случай он тем не менее запасся белым домино.
И вот наконец наступил час свидания. С лицом, закрытым черной полумаской с длинными плотными кружевами, весь в белом, как прославленный Пьеро, виконт чувствовал себя смешным в романтическом маскарадном костюме. Светский человек не станет рядиться, отправляясь на бал в Оперу. Иначе над ним будут смеяться. Одна лишь мысль утешала виконта: его наверняка никто не узнает! К тому же этот костюм и полумаска имели и другое преимущество: Рауль получит возможность разгуливать там, «как у себя дома», в полном одиночестве, со смятением в душе и печалью в сердце. Ему не надо притворяться, излишне даже изображать некую маску на своем лице: она у него уже есть!
Бал этот был совершенно особым празднеством, устроенным накануне скоромных дней в честь годовщины со дня рождения одного знаменитого графика, запечатлевшего ликованье былых времен, соперника Гаварни, чей карандаш обессмертил любителей «пошиковать» и представителей богемы. Поэтому бал обещал быть более веселым, более шумным и непринужденным, чем обычные костюмированные балы. Здесь назначили друг другу свидание многие художники, которых сопровождала целая толпа натурщиков и подмастерьев. К полуночи они страшно расшумелись.
Без пяти двенадцать Рауль поднялся по большой лестнице, ни разу не остановившись полюбоваться разноцветными костюмами, расположившимися вдоль мраморных ступеней – в одном из самых пышных обрамлений в мире, он не позволил втянуть себя в разговор ни одной из забавных масок, не отвечал ни на какие шутки, сумев отделаться от навязчивой близости нескольких пар, уже чересчур веселых. Он пересек большое фойе, ускользнув от закружившей его на миг фарандолы[8], и добрался-таки наконец до гостиной, указанной ему в письме Кристиной. Там, в этом маленьком пространстве, собралось безумное количество людей, ибо то был перекресток, где встречались все, кто собирался ужинать в «Ротонде» или возвращался выпить бокал шампанского. Там царила веселая и жгучая суматоха. Рауль подумал, что Кристина неспроста выбрала для их таинственного свидания эту сутолоку, а не какой-нибудь уединенный уголок: под маской здесь им будет легче укрыться.
Прислонившись к двери, он стал ждать. Ждать пришлось недолго. Мимо проскользнуло черное домино, торопливо пожав ему кончики пальцев. Он понял, что это она.
И последовал за ней.
– Это вы, Кристина? – сквозь зубы спросил он.
Домино с живостью обернулось, поднеся палец к губам, видимо, призывая его не называть больше имени.
Рауль молча пошел следом.
Он боялся ее потерять, отыскав таким необычным образом. Ненависти к ней он уже не чувствовал. И даже не сомневался больше, что ей наверняка «не в чем себя упрекнуть», несмотря на всю странность и необъяснимость ее поведения. Он готов был к любому снисхождению и всепрощению – то есть к малодушию. Он любил. И сейчас ему легко и просто объяснят причину непонятного отсутствия.
Время от времени черное домино оборачивалось, чтобы удостовериться, следует ли за ним белое домино.
Вновь пересекая вместе со своим гидом большое зрительское фойе, Рауль не мог не заметить среди всех прочих одну сутолоку… среди разных групп, предающихся самым немыслимым сумасбродствам, одну, что теснилась вокруг персонажа, чей костюм, своеобразные манеры и зловещий вид производили сенсацию…
Персонаж этот был одет во все ярко-красное, мало того, огромная шляпа с перьями красовалась на черепе. Ах, то была великолепная имитация черепа, имевшая огромный успех у собравшихся вокруг с поздравлениями подмастерьев. Они спрашивали, у какого великого художника, в какой мастерской, куда наверняка наведывался Плутон, изготовили и раскрасили такой прекрасный череп! Позировала, поди, сама Курносая.
Человек с черепом вместо головы, в шляпе с перьями и ярко-красных одеждах волочил за собой широкий плащ красного бархата, огненный отблеск которого царственно ложился на паркет; на плаще золотыми буквами была вышита фраза, которую каждый читал, повторяя вслух: «Не прикасайтесь ко мне! Я – Красная смерть!»
Но кто-то все-таки решил дотронуться… Тогда рука скелета, высунувшаяся из пурпурного рукава, вцепилась в запястье неосторожного шутника, и тот, почувствовав мертвую хватку скелета, неистовое объятие Смерти, которая, казалось, вовсе не собиралась его отпускать, закричал от боли и ужаса. Но вот Красная смерть вернула ему наконец свободу, и он, как безумный, бросился бежать под градом сыпавшихся со всех сторон насмешек.
В этот самый момент Рауль и столкнулся с мрачным персонажем, который как раз повернулся в его сторону. Он чуть было не вскрикнул: «Череп из Перро-Гирека!» Да, он узнал его!.. И хотел броситься к нему, забыв о Кристине, но черное домино, тоже, казалось, охваченное странным волнением, взяло его за руку и повлекло за собой, подальше от фойе с беснующейся толпой, где шествовала Красная смерть…
Черное домино поминутно оборачивалось, и дважды ему, вероятно, привиделось нечто ужасное, что заставило его ускорить шаг, увлекая за собой и Рауля, словно их преследовал кто-то.
Так миновали они два этажа. На лестницах и в коридорах почти никого не было. Черное домино толкнуло дверь какой-то ложи и подало знак белому домино войти туда. Кристина (ибо это была, конечно, она, он узнал ее по голосу) тотчас закрыла за ним дверь ложи, тихонько посоветовав ему оставаться в задней ее части и ни в коем случае не показываться. Рауль снял маску. Кристина свою снимать не стала. Собравшись попросить ее последовать своему примеру, молодой человек был поражен, увидев, как она склонилась к перегородке, внимательно прислушиваясь к тому, что происходит рядом. Затем она приоткрыла дверь и выглянула в коридор, проговорив тихим голосом:
– Должно быть, он поднялся выше, в «ложу слепых»!.. – И вдруг воскликнула: – Он спускается!
Она хотела снова закрыть дверь, но Рауль воспротивился этому, ибо на самой верхней ступеньке лестницы, ведущей на верхний этаж, увидел одну красную ногу, потом вторую… наконец медленно, величаво спустилось все пурпурное одеяние Красной смерти. И глазам Рауля снова предстал череп из Перро-Гирека.
– Это он! – воскликнул Рауль. – Теперь ему от меня не уйти!..
Но Кристина успела закрыть дверь в тот момент, когда к ней бросился Рауль. Молодой человек хотел убрать Кристину с дороги.
– Кто он? – спросила она изменившимся голосом. – Кому от вас не уйти?..
Рауль решительно попытался сломить сопротивление девушки, но она оттолкнула его с неожиданной силой… Он все понял или думал, что понял, и сразу же пришел в ярость.
– Кто? – злобно проговорил Рауль. – Конечно, он, человек, который прячется под этой безобразной погребальной маской!.. Злой дух с кладбища в Перро!.. Красная смерть!.. Наконец, ваш друг, мадам. Ваш Ангел музыки! Но я сорву с его лица маску, как сорвал свою, и мы посмотрим друг другу в глаза без хитрости и обмана, я узнаю, кого вы любите и кто любит вас! – Он разразился безумным смехом, в то время как Кристина под своей полумаской горестно застонала.
Трагически раскинув руки, она своим телом заслонила дверь.
– Во имя нашей любви, Рауль, я не пущу вас!
Он замер. Что она сказала?.. Во имя их любви?.. Никогда, никогда еще она не говорила, что любит его. А между тем случаев для этого представлялось немало!.. Она видела его несчастным, когда он со слезами вымаливал у нее доброе слово надежды, которого так и не дождался!.. Видела его больным, полумертвым от ужаса и холода после ночи на кладбище в Перро! Разве она осталась рядом с ним в ту минуту, когда он больше всего нуждался в ее заботе? Нет! Она сбежала!.. А теперь говорит, что любит его! Говорит «во имя их любви». Полноте! У нее одна цель – задержать его на несколько секунд. Надо дать время Красной смерти исчезнуть. Их любовь? Она лжет!..
И Рауль заявил с детской ненавистью в голосе:
– Вы лжете, мадам! Вы не любите меня и никогда не любили! Надо быть жалким, несчастным молодым человеком вроде меня, чтобы дать себя так одурачить! Зачем было во время нашей первой встречи в Перро и своим поведением, и радостным взглядом, и даже самим молчанием вселять в меня надежду? Надежду честную, мадам, ибо я честный человек и считал вас честной женщиной, тогда как вы намеревались лишь посмеяться надо мной! Увы! Вы посмеялись над всеми! Вы постыдно обманули даже чистое сердце своей благодетельницы, которая до сих пор продолжает верить в вашу искренность, в то время как вы разгуливаете на балу в Опере с Красной смертью!.. Я презираю вас! – И он заплакал.
Она не останавливала потока его оскорблений. Главное для нее было – удержать его.
– Когда-нибудь вы попросите у меня прощения за все свои обидные слова, Рауль, и я прощу вас!..
Он тряхнул головой.
– Нет! Нет! Вы довели меня до безумия!.. Подумать только, ведь у меня была одна лишь цель в жизни: дать свое имя девушке из Оперы!
– Рауль!.. Несчастный!..
– Я готов умереть от стыда!
– Живите, мой друг, – послышался строгий, неузнаваемый голос Кристины, – и… прощайте!
– Прощайте, Кристина!..
– Прощайте, Рауль!..
Молодой человек едва держался на ногах. И все-таки отважился на сарказм:
– О! Вы позволите время от времени приходить мне, чтобы аплодировать вам?
– Я больше не буду петь, Рауль!..
– В самом деле? – В его голосе было еще больше иронии. – Поздравляю: вам создают все условия для развлечений!.. Но мы еще встретимся как-нибудь вечером в Булонском лесу!
– Ни в Булонском лесу, ни в каком другом месте, Рауль, вы меня больше не увидите…
– Можно ли узнать, по крайней мере, в какие темные пределы вы возвращаетесь?.. В какой ад стремитесь, таинственная мадам?.. Или в какой рай?..
– Я пришла, чтобы поведать вам это, мой друг… Но теперь ничего не могу сказать. Вы мне не поверите! Вы потеряли веру в меня, Рауль, все кончено!..
Она сказала «Все кончено!» с таким безысходным отчаянием, что молодой человек содрогнулся, и сожаления о своей жестокости начали терзать его душу.
– Но в конце концов! – воскликнул он. – Можете вы сказать, что все это значит?.. Вы свободны, без оков. Разгуливаете по городу. Облачаетесь в домино, чтобы попасть на бал. А почему не возвращаетесь домой?.. Что вы делали в течение двух недель?.. Что это еще за история с Ангелом музыки, которую вы поведали госпоже Валериус? Кто-то мог обмануть вас, злоупотребить вашей доверчивостью. Я сам был тому свидетелем в Перро. Но теперь вы во всем разобрались!.. Мне кажется, вы полностью в здравом уме, Кристина, и знаете, что делаете!.. А между тем госпожа Валериус продолжает ждать вас, ссылаясь на вашего «доброго гения»!.. Объяснитесь, Кристина, прошу вас!.. Не одному мне трудно разобраться!.. Что это за комедия?..
Сняв маску, Кристина просто сказала:
– Это трагедия, мой друг!..
Увидев ее лицо, Рауль не мог удержаться, вскрикнув от ужаса и удивления. Былые свежие краски исчезли. Смертельная бледность разлилась по ее лицу, которое он помнил таким прелестным и нежным, отражавшим спокойную благодать и не знавшую мук совесть. Теперь черты его мучительно исказились! Горестные страдания оставили свой след, а прекрасные, ясные глаза Кристины, прежде такие прозрачные, словно озера глаз маленькой Лотты, казались в этот вечер таинственно бездонными и мрачными, их окружала тень страшной печали.
– Друг мой! Друг мой! – простонал Рауль, протягивая к ней руки. – Вы обещали простить меня…
– Может быть!.. Когда-нибудь, – молвила она, снова надевая маску, и ушла, жестом запретив ему следовать за ней, словно изгоняя его…
Рауль хотел броситься вслед, но она, обернувшись, так властно повторила прощальный жест, что он не осмелился сделать ни шага.
Рауль смотрел, как она удаляется… Потом тоже спустился и смешался с толпой, не зная толком, что делает; в висках стучало, сердце разрывалось, но, пересекая зал, он все-таки спросил, не видел ли кто Красную смерть.
– Что за Красная смерть? – спрашивали его.
– Это ряженый господин в широком красном плаще с черепом вместо головы, – отвечал он.
Ему всюду говорили, что Красная смерть только что прошествовала, волоча свой королевский плащ, но он с ней так и не встретился и к двум часам утра вернулся в коридор, через который за сценой можно было попасть в гримерную Кристины Дое.
Ноги сами привели Рауля туда, где начались его страдания. Он постучал в дверь. Ему никто не ответил. Он вошел, как вошел в тот вечер, когда всюду искал мужской голос. В гримерной никого не было. Горел приглушенно газовый рожок. На маленьком столике лежала бумага для писем. Он решил было написать Кристине, но в коридоре послышались шаги… Он едва успел спрятаться в будуаре, отделенном от гримерной простой занавеской. Чья-то рука толкнула дверь гримерной.
Кристина!
Он затаил дыхание. Он хотел видеть! Хотел знать!.. Что-то подсказывало ему, что он сможет узнать какую-то часть тайны и тогда, возможно, начнет понимать…
Войдя, Кристина устало сняла маску и бросила ее на стол. Вздохнув, она уронила свою прекрасную голову на руки… О чем она думала?.. О Рауле?.. Нет! Ибо Рауль услыхал, как она шепчет:
– Бедный Эрик!
Сначала он решил, что не расслышал. Прежде всего он был убежден, что если кого и следует жалеть, так это его, Рауля. После того, что между ними произошло, ничего удивительного, если бы она со вздохом сказала: «Бедный Рауль!»
Но она, тряхнув головой, повторила:
– Бедный Эрик!
Какое отношение имел этот Эрик ко вздохам Кристины и почему маленькая северная фея жалела Эрика, когда Рауль был так несчастен?
Кристина принялась писать – неторопливо, спокойно и до того безмятежно, что Рауль, который все еще не мог прийти в себя из-за драмы, их разлучившей, был неприятно поражен этим. «Какое самообладание!» – подумал он. Она же продолжала писать, заполнив таким образом два, три, четыре листка. Внезапно она подняла голову, спрятав листки за корсаж. Казалось, она прислушивается… Рауль тоже стал слушать… Откуда доносились эти странные звуки, отдаленный ритм?.. Приглушенное пение исходило, казалось, от стен. Да, можно было подумать, что поют стены!.. Пение слышалось все явственнее, только слов нельзя было разобрать, но голос различить можно, очень красивый, очень нежный, чарующий голос, однако нежность была мужской, и, насколько можно судить, голос принадлежал не женщине… Голос все приближался, вот он преодолел стену, он здесь, голос находился в комнате, перед Кристиной. Кристина встала и заговорила с голосом, как будто обращалась к кому-то, кто стоял рядом с ней.
– Вот и я, Эрик, – сказала она, – я готова. Это вы опоздали, друг мой.
Осторожно выглянув из-за занавески, Рауль не мог поверить собственным глазам, ибо никого, кроме Кристины, не увидел.
Меж тем лицо ее прояснилось. Добрая улыбка появилась на бескровных губах – такая улыбка бывает у выздоравливающих, когда они начинают надеяться, что поразивший их недуг не смертелен.
Бестелесный голос снова запел, и, безусловно, ничего подобного Раулю никогда еще не доводилось слышать: на одном дыхании голос соединял, казалось бы, несоединимое, трудно было вообразить что-либо еще более широкое и героическое в сочетании с удивительной мягкостью, что-то еще более победоносно вероломное, в силе чувствовалась беззащитность, а в беззащитности – сила, словом, это было олицетворение торжествующего, непревзойденного мастерства, которое, несомненно, должно заставлять возвыситься над обыденным смертных – тех, кто чувствует, любит и воплощает музыку в звуках. В этом голосе таился спокойный и чистый источник гармонии, к которому верующие с благоговением безбоязненно могли припасть, не сомневаясь, что черпают музыкальную благодать. И тогда их искусство, соприкоснувшись с божественным, внезапно преображалось.
Рауль в упоении слушал голос, начиная понимать, каким образом Кристина Дое сумела однажды явить пораженной публике звуки неведомой красоты, нечеловеческих восторгов, все еще, видимо, находясь под влиянием таинственного и незримого учителя! Понять глубину этого необычайного явления – исключительного голоса – было тем более легко, что ничего исключительного не исполнялось, напротив, грязную тину силою своего искусства этот голос превращал в небесную лазурь. Банальность стиха и легкость, едва ли даже не вульгарность популярной мелодии преображались, достигая немыслимой красоты, творческим вдохновением, приподнимавшим их и уносившим в небесную высь на крыльях страсти. Ибо этот ангельский голос пел языческий гимн.
Звучала «Ночь Гименея» из «Ромео и Джульетты».
Рауль увидел, что Кристина протягивает руки навстречу голосу, как делала это на кладбище в Перро, протягивая руки к невидимой скрипке, игравшей «Воскрешение Лазаря»…
Ничто не могло бы выразить страсть с такою силой, как этот голос.
Судьбою ты прикована ко мне навеки!..
У Рауля пронзило сердце, и, пытаясь побороть очарование, лишавшее его воли и энергии, а отчасти и трезвости ума в тот момент, когда он особо во всем этом нуждался, молодой человек сумел отдернуть скрывавшую его занавеску и шагнуть к Кристине. Та, продвигаясь в глубь гримерной, целая стена которой была занята огромным зеркалом, посылавшим ей ее отражение, не могла его видеть, ибо он находился как раз за ней и она полностью его скрывала.
Судьбою ты прикована ко мне навеки!..
Кристина продолжала идти навстречу своему отражению, и ее отражение приближалось к ней. Обе Кристины – во плоти и в бесплотном отражении – коснулись друг друга и слились воедино. Рауль протянул руку, чтобы разом схватить обеих.
Но силой какого-то ослепительного чуда, заставившего его пошатнуться, Рауль был отброшен назад, в лицо ему пахнуло ледяным ветром, и перед глазами возникли уже не две, а четыре, нет, восемь, двадцать Кристин, круживших с поразительной легкостью; словно насмехаясь, они убегали с такой быстротой, что рука его не успела коснуться ни одной из них. Наконец все снова замерло, и он увидел в зеркале себя. Но Кристина исчезла.
Он устремился к зеркалу. Ткнулся в стены. Никого! А между тем в гримерной все еще звучала далекая, страстная мелодия:
Судьбою ты прикована ко мне навеки!..
Пальцы его в отчаянии сжимали лоб в поту, он ощупал себя: не спит ли, пошарил в полумраке, прибавив яркость пламени в газовом рожке. Рауль не сомневался, что все это ему не приснилось. Он очутился в эпицентре чудовищной игры, физической и моральной, ключом к которой не владел и которая, возможно, сметет его. Он представлялся себе кем-то вроде отважного принца, переступившего запретную черту волшебной сказки, и теперь ничему не следовало удивляться: он стал жертвой магических явлений, которым бессознательно бросил вызов, дав им волю своей любовью…
Куда? Куда исчезла Кристина?..
И каким образом она вернется?..
Да и вернется ли?.. Увы! Разве не сказала она ему, что все кончено!.. И разве не твердила стена: Судьбою ты прикована ко мне навеки? Ко мне? Это к кому же?
Измученный, побежденный, с затуманенным сознанием, Рауль сел на то самое место, где только что сидела Кристина. И как она, уронил голову на руки. А когда поднял ее, слезы ручьями лились по его юному лицу, настоящие, горькие слезы, какие бывают у ревнивых детей, и оплакивали они вовсе не какое-то фантастическое несчастье, а то самое, которое выпадает на долю всех влюбленных на земле, Рауль сам его определил, громко сказав:
– Кто такой этот Эрик?