Однако, явившись в субботу утром в свои кабинеты, директора нашли в двух экземплярах письмо от П.О., составленное таким образом:

«Дорогие директора!

Стало быть – война?

Если вы еще дорожите миром, вот мой ультиматум.

Он заключает в себе четыре следующих условия.

1. Вернуть мне ложу – я хочу, чтобы она сейчас же перешла в полное мое распоряжение.

2. «Маргариту» сегодня вечером будет петь Кристина Дое. Не беспокойтесь о Карлотте: она заболеет.

3. Я высоко ценю радушные и добросовестные услуги мадам Жири, моей билетерши, которую вы немедленно восстановите на службе.

4. Дайте мне знать письмом, переданным через мадам Жири, что вы, подобно вашим предшественникам, принимаете мои договорные условия относительно причитающегося мне ежемесячного вознаграждения. Позже я сообщу вам, каким образом следует вручать его мне.

В противном случае сегодня вечером вы будете давать «Фауста» в про́клятом зале.

Имеющий уши да услышит!

П.О.».

– Хватит, он мне надоел!.. Надоел! – возопил Ришар, с угрозой подняв кулаки и с грохотом опустив их на письменный стол.

Тем временем вошел Мерсье, администратор.

– Лашеналь хочет видеть одного из господ, – сказал он. – Дело, судя по всему, срочное, человек этот выглядит крайне взволнованным.

– Кто такой Лашеналь? – спросил Ришар.

– Это ваш старший конюший.

– Как! Мой старший конюший?

– Ну да, сударь, – пояснил Мерсье, – в Опере несколько конюших, а господин Лашеналь – старший над ними.

– И чем же он занимается, этот конюший?

– В его ведении находится конюшня.

– Какая конюшня?

– Ваша, сударь, конюшня Оперы.

– В Опере есть конюшня? Я ничего об этом не знал, честное слово! И где она находится?

– В подвалах со стороны «Ротонды». Это очень важная служба, ведь у нас двенадцать лошадей.

– Двенадцать лошадей! Великий Боже! Зачем они?

– Для шествий в «Жидовке», в «Пророке» и так далее нужны дрессированные лошади, которые «имеют понятие о сцене». Учить их этому входит в обязанность конюших. Господин Лашеналь – весьма сведущий человек в этом деле. Он бывший директор конюшен Франкони.

– Прекрасно. Но что ему от меня надо?

– Не знаю. Я никогда не видел его в таком состоянии.

– Пусть войдет!

Входит господин Лашеналь. В руках у него хлыст, которым он нервно стегает себя по сапогам.

– Добрый день, господин Лашеналь, – говорит изумленный Ришар. – Чему мы обязаны честью видеть вас?

– Господин директор, я пришел просить вас уволить всю конюшню.

– Как! Вы хотите уволить наших лошадей?

– Речь не о лошадях, а о конюших.

– Сколько у вас конюших, господин Лашеналь?

– Шестеро!

– Шестеро конюших! Двое, по крайней мере, лишние.

– Это специально созданные места, – прервал его Мерсье. – Они навязаны нам секретариатом министерства изящных искусств. Их занимают правительственные протеже, и осмелюсь заметить…

– Плевать мне на правительство!.. – решительно заявил Ришар. – Нам не требуется больше четырех конюших для двенадцати лошадей.

– Одиннадцати! – поправил его старший конюший.

– Двенадцати! – повторил Ришар.

– Одиннадцати! – настаивает Лашеналь.

– Но господин администратор сказал мне, что у вас двенадцать лошадей!

– Было двенадцать, но осталось одиннадцать после того, как у нас украли Цезаря! – И господин Лашеналь изо всех сил стегает себя по сапогу.

– У нас украли Цезаря! – воскликнул господин администратор. – Цезаря – белую лошадь из «Пророка»!

– Второго такого Цезаря нет! – отрезал старший конюший. – Десять лет я провел у Франкони и повидал немало лошадей! Так вот, второго Цезаря не найти! И у нас его украли.

– Каким образом?

– Понятия не имею! Никто ничего не знает! Вот почему я пришел просить вас уволить всю конюшню.

– А что они говорят, ваши конюшие?

– Глупости. Одни обвиняют статистов. Другие утверждают, будто это привратник администрации.

– Привратник администрации? Я ручаюсь за него, как за самого себя! – возмутился Мерсье.

– Но в конце-то концов, господин старший конюший!.. – воскликнул Ришар. – Есть же у вас какие-то мысли на этот счет!..

– Да, есть одна! Одна есть! – неожиданно заявил господин Лашеналь. – И я ею с вами сейчас поделюсь. У меня нет сомнений. – Господин старший конюший подошел вплотную к директорам и шепнул им на ухо: – Это сделал Призрак!

Ришар так и подскочил.

– Ах, и вы тоже! Вы тоже!

– Что значит – и я тоже? Вещь вполне естественная…

– Но как же так, господин Лашеналь! Как же так, господин старший конюший…

– Я говорю то, что думаю, после того, что видел…

– И что же вы видели, господин Лашеналь?

– Я видел, вот как вижу вас сейчас, черную тень, вскочившую на белую лошадь, как две капли воды похожую на Цезаря!

– И вы не бросились вдогонку за этой белой лошадью и черной тенью?

– И бросился вдогонку, и кричал, господин директор, но они мчались с бешеной скоростью и исчезли во тьме подземной галереи.

– Прекрасно, господин Лашеналь, – сказал, поднимаясь, господин Ришар. – Можете идти. Мы подадим жалобу на Призрака…

– И уволите конюшню!

– Решено! До свидания, сударь!

Господин Лашеналь откланялся.

Ришар кипел от ярости.

– Рассчитайте этого болвана!

– Это друг правительственного представителя! – осмелился вымолвить Мерсье.

– К тому же он имеет привычку пить аперитив у Тортони в обществе Лагрене, Шолля и Пертюизе, охотника на львов, – добавил Моншармен. – На нас накинется вся пресса! Он расскажет историю с Призраком, и все станут над нами потешаться! А если мы будем выглядеть смешными, нам конец!

– Ладно, оставим это, – согласился Ришар, думая уже о чем-то другом.

В эту минуту дверь распахнулась: судя по всему, ее не охранял привычный цербер, ибо на пороге с письмом в руке неожиданно появилась мадам Жири и затараторила:

– Пардон, прошу прощения, господа, но сегодня утром я получила письмо от Призрака Оперы. Он велел мне зайти к вам: вы вроде бы собирались мне что-то… – Она не закончила фразу – увидела лицо Фирмена Ришара: оно было ужасно.

Почтенный директор Оперы готов был взорваться. Но пока охватившее его бешенство внешне выражалось лишь пунцовым цветом разъяренного лица и блеском мечущих молнии глаз.

Он не произнес ни слова. Просто не в силах был говорить. Зато тело его внезапно пришло в движение. Сначала левая рука ухватила бесцветную личность мадам Жири, заставив сделать ее столь неожиданный поворот, столь стремительный пируэт, что та отчаянно завопила; затем правая нога, правая нога все того же почтенного директора запечатлела свой след на черной тафте юбки, которой, безусловно, никогда еще не доводилось претерпевать такого надругательства, да к тому же в подобном месте.

Все произошло настолько быстро, что мадам Жири, снова очутившись в коридоре, чувствовала себя как бы оглушенной и, казалось, ничего не понимала. А когда поняла, здание Оперы огласилось ее возмущенными криками, яростными протестами, смертными угрозами. Понадобилась помощь трех парней, чтобы спустить ее в административный двор, и двух полицейских, дабы вынести ее на улицу.

Примерно в это же время Карлотта, проживавшая в маленькой гостинице на улице Фобур-Сент-Оноре, позвонила горничной и потребовала принести ее корреспонденцию. Среди всех прочих писем она обнаружила одно анонимное, в котором говорилось:

«Если сегодня вечером вы надумаете петь, опасайтесь великого несчастья, которое может произойти в тот самый момент, когда вы будете петь… вас ждет несчастье пострашнее смерти».

Угроза эта была начертана красными чернилами, неуверенным, «палочным» почерком.

Прочитав письмо, Карлотта потеряла аппетит и отказалась от завтрака. Оттолкнув поднос, на котором камеристка подала ей дымящийся шоколад, она села в кровати и глубоко задумалась. Не в первый раз получала она письма подобного рода, но никогда еще не доводилось ей читать столь угрожающего.

Она считала, что вокруг нее плетутся нити заговора завистников, и постоянно твердила, будто у нее есть тайный враг, который поклялся погубить ее. Уверяла, что против нее замышляют недоброе, кто-то строит козни и в ближайшие дни разразится скандал; однако она не из тех женщин, кто даст себя запугать, – добавляла всякий раз Карлотта.

Но истина заключалась в том, что если козни и имели место, то строила их сама Карлотта против несчастной Кристины, которая даже не подозревала об этом. Карлотта никак не могла простить Кристине успеха, которого та достигла, заменив ее без всякой подготовки.

Когда ей рассказали о поразительном приеме, оказанном ее дублерше, Карлотта сразу же вылечилась от начинавшегося бронхита и приступа недовольства администрацией и не проявляла более ни малейшего поползновения отказаться от роли. С тех пор она изо всех сил старалась «задушить» свою соперницу, заставив могущественных друзей воздействовать на директоров, с тем чтобы те не давали Кристине возможности нового триумфа. Некоторые газеты, которые начали воспевать талант Кристины, ограничивались теперь прославлением Карлотты. Наконец, в самом театре знаменитая дива не скупилась на самые оскорбительные слова в адрес Кристины, пытаясь доставить ей тысячу мелких неприятностей.

У Карлотты не было ни души, ни сердца. Это был всего-навсего инструмент! Правда, инструмент чудесный. Ее репертуар включал все, что может польстить честолюбию великой артистки как у немецких мастеров или итальянцев, так и у французов. Никогда до сего дня Карлотта не фальшивила, и всегда у нее хватало голоса при исполнении любого пассажа из ее огромного репертуара. Словом, инструмент был мощный, широкого диапазона и поразительной точности. Но никто не сказал бы Карлотте того, что Россини говорил Краусс, когда она спела для него по-немецки «Темные леса…»: «Вы поете с душой, моя девочка, и душа ваша прекрасна!»

Где была твоя душа, о Карлотта, когда ты танцевала в притонах Барселоны? Где была она, когда позже, в Париже, на жалких подмостках ты пела свои бесстыдные куплеты вакханки мюзик-холла? Куда девалась твоя душа, когда перед мастерами, собравшимися у одного из твоих любовников, ты заставила звучать этот послушный инструмент, чудесное свойство которого заключалось в том, что он с одинаковым совершенством мог изливать в звуках как возвышенную любовь, так и самую низкую оргию? О Карлотта, если когда-нибудь у тебя была душа, ты обрела бы ее вновь, став Джульеттой, Эльвирой, Офелией и Маргаритой! Ведь другие сумели подняться и не из таких низов, как ты, ибо искусство, а также любовь очистили их!

По правде говоря, когда я думаю обо всех мелких колкостях и пакостях, которые приходилось сносить в ту пору Кристине Дое от Карлотты, мне трудно сдержать свою ярость, и неудивительно, что мое возмущение выливается в несколько пространных замечаниях по поводу искусства вообще и пения в частности, вряд ли они понравятся почитателям Карлотты.

Итак, поразмыслив над угрозой, содержавшейся в только что полученном странном письме, Карлотта встала.

– Там видно будет, – сказала она. И с решительным видом произнесла по-испански несколько заклятий.

Первое, что она увидела, высунув нос в окно, был катафалк. Похоронный катафалк и письмо убедили ее, что в этот вечер она действительно подвергается серьезной опасности. Созвав всех своих друзей, она сообщила им, что на вечернем представлении ей грозят неприятности по милости Кристины Дое, и заявила, что следует хорошенько проучить эту девчонку, заполнив зал ее собственными поклонниками, то есть поклонниками Карлотты. А у нее их хватает, не так ли? Она рассчитывает на них, дабы противостоять всяким случайностям и заставить умолкнуть смутьянов, если, как она опасалась, те начнут скандалить.

Личный секретарь господина Ришара, явившийся справиться о здоровье дивы, вернулся в полной уверенности, что чувствует она себя превосходно и что, «будь она даже при смерти», вечером непременно споет Маргариту. И так как секретарь от имени своего начальства настоятельно советовал диве не совершать опрометчивых поступков, никуда не выходить и остерегаться сквозняков, после его ухода Карлотта не могла не сопоставить столь необычные и неожиданные рекомендации с угрозами, заключавшимися в письме.

Было пять часов, когда она получила по почте новое анонимное письмо, написанное тем же почерком, что и первое. Оно было кратким. В нем всего-навсего говорилось:

«Вы простужены и если будете благоразумны, то поймете, что стремиться петь сегодня вечером – чистое безумие».

Карлотта усмехнулась, пожав плечами, к слову сказать великолепными, и попробовала взять две-три ноты; это ее успокоило.

Друзья Карлотты исполнили свое обещание. В тот вечер все они явились в Оперу, но напрасно искали они вокруг свирепых заговорщиков, которых им предписано было победить. За исключением нескольких профанов да нескольких добропорядочных буржуа, чьи благодушные физиономии не выражали ничего иного, кроме намерения вновь услышать музыку, давно уже снискавшую их расположение, присутствовали лишь завсегдатаи, чьи элегантные, мирные и более чем пристойные нравы отметали всякую мысль о какой-либо демонстрации. Единственно, что выходило за рамки привычного, было присутствие господина Ришара и господина Моншармена в ложе номер пять.

Друзья Карлотты подумали, что, возможно, господа директора прослышали, со своей стороны, о назревавшем скандале и решили присутствовать в зале, дабы остановить его, как только он разразится, однако вам известно, что подобное предположение лишено было каких-либо оснований; господин Ришар и господин Моншармен не помышляли ни о чем другом, кроме своего Призрака.

Едва успел знаменитый баритон Карол Фонта бросить первый зов, обращенный к силам преисподней, как господин Фирмен Ришар, сидевший на месте Призрака – правое кресло в первом ряду, – наклонился в отличнейшем расположении духа к своему компаньону со словами:

– Ну как, некий голос уже шепнул словечко тебе на ухо?..

– Подождем! Не будем торопить события, – таким же шутливым тоном отвечал ему господин Арман Моншармен. – Представление только начинается, а тебе прекрасно известно, что Призрак является обычно лишь к середине первого акта.

Первый акт прошел без происшествий, что ничуть не удивило друзей Карлотты, ибо Маргарита в этом акте не поет. Что же касается двух директоров, то, когда опустился занавес, они с улыбкой взглянули друг на друга.

– Вот тебе и раз! – молвил Моншармен.

– Да, Призрак опаздывает, – заявил Фирмен Ришар.

– А зал-то, пожалуй, не так уж плохо выглядит сегодня для про́клятого зала, – все так же шутливо продолжал Моншармен.

Ришар соизволил улыбнуться. Он показал своему коллеге на славную дородную даму, довольно вульгарного вида, одетую во все черное и сидевшую в кресле в центре зала, по обе стороны от нее восседали двое грубоватых мужчин в рединготах из фрачного сукна.

– Что это за «светское общество»? – спросил Моншармен.

– Это светское общество состоит из моей консьержки, ее брата и мужа.

– Ты дал им билеты?

– Конечно. Моя консьержка никогда не была в Опере. Это первый раз… И так как теперь ей придется приходить сюда каждый вечер, мне хотелось, чтобы ее посадили на хорошее место, прежде чем она сама будет усаживать других.

Моншармен попросил разъяснений, и Ришар сообщил ему, что уговорил свою консьержку, которой полностью доверяет, занять на какое-то время место мадам Жири.

– Кстати, о мадам Жири, – заметил Моншармен, – ты знаешь, что она собирается подать на тебя жалобу?

– Кому? Призраку?

Призрак! Моншармен почти забыл о нем.

Впрочем, таинственный персонаж ничего не предпринимал, чтобы напомнить о себе господам директорам.

Внезапно дверь их ложи резко распахнулась, и перед ними предстал растерянный управляющий.

– В чем дело? – спросили они в один голос, удивленные появлением того в подобном месте и в такой момент.

– Дело в том, – отвечал управляющий, – что друзья Кристины Дое устроили заговор против Карлотты. Та в ярости.

– Это еще что за история? – нахмурив брови, спросил Ришар.

Но занавес поднялся над сценой народного гулянья, и директор подал знак управляющему удалиться.

Когда управляющий покинул ложу, Моншармен склонился к уху Ришара.

– У Дое, стало быть, есть друзья? – спросил он.

– Да, – ответил Ришар, – есть.

– И кто же?

Ришар взглядом указал на ложу первого яруса, в которой находились лишь двое мужчин.

– Граф де Шаньи?

– Да, он рекомендовал мне ее, причем так горячо, что если бы я не знал, что он числится в друзьях у Сорелли…

– Так-так!.. – прошептал Моншармен. – А кто этот бледный молодой человек, что сидит рядом с ним?

– Его брат, виконт.

– Ему бы лучше пойти прилечь. Вид у него больной.

Сцена звенела от радостных песен. Пьянящая музыка. Торжество стаканов.

Студенты, горожане, солдаты, юные девушки и почтенные матроны весело кружат перед кабачком, на вывеске которого – божественный Бахус. Появляется Зибель.

Кристина Дое была очаровательна в роли юноши. Ее молодость и задумчивая прелесть покоряли с первого взгляда.

Сторонники Карлотты тотчас вообразили, что ее встретят овацией, и тогда они узнают о намерениях друзей Кристины Дое. Впрочем, такая бестактная овация стала бы недопустимой оплошностью. Ее и не случилось.

Зато когда Маргарита прошла по сцене и спела всего несколько строк своей роли во втором акте:

Карлотту встретили оглушительным «браво».

Это было до того неожиданно и неуместно, что те, кто ничего не знал, переглянулись, задаваясь вопросом, что происходит, и акт опять закончился без всяких происшествий. И тогда все решили: «Значит, надо готовиться к следующему акту». Некоторые из тех, кто был, верно, осведомлен лучше других, утверждали, будто «гвалт» начнется во время баллады «О фульском короле». Они поспешили ко входу абонированных зрителей, дабы успеть предупредить Карлотту.

Во время этого антракта директора покинули ложу, чтобы поподробнее разузнать об истории с заговором, о котором говорил управляющий, но вскоре вернулись на свои места: они лишь пожали плечами, посчитав все это чепухой. Однако первое, что они увидели, войдя в ложу, была коробка английских конфет. Кто принес ее сюда? Они расспросили билетерш. Никто ничего не знал. Снова повернувшись к бортику, они заметили рядом с коробкой английских конфет бинокль. Директора переглянулись. Смеяться им расхотелось. На память пришли слова мадам Жири… К тому же они ощутили рядом с собой некое странное дуновение… Пораженные, они молча заняли свои места.

Сцена представляла сад Маргариты.

Пропев эти первые строки с букетом роз и сирени в руках, Кристина, подняв голову, заметила в ложе виконта де Шаньи, и с той минуты всем показалось, что голос ее звучит не так уверенно, не так кристально чисто, как обычно. Что-то, неведомо что, приглушало, отягощало ее пение… В нем ощущались волнение и страх.

– Странная девушка, – довольно громко заметил сидевший в партере друг Карлотты. – Один вечер пела божественно, а сегодня чуть ли не блеет. Ни опыта, ни метода.

Виконт закрыл лицо руками. Он плакал. Позади него граф в сердцах покусывал кончик уса и, пожимая плечами, хмурил брови. Граф, обычно такой корректный и сдержанный, верно, был в ярости, если так открыто выражал обуревавшие его чувства. И было от чего прийти в ярость. Он видел, в каком отчаянном состоянии вернулся брат из недолгого и таинственного путешествия. Объяснения, которые за этим последовали, ни в коей мере не успокоили графа, и, желая знать, чего следует ожидать, он попросил свидания у Кристины Дое. Та имела дерзость ответить, что не может его принять – ни его, ни брата. Он заподозрил гнусный расчет. Граф не мог простить Кристине того, что она заставляет страдать Рауля, а главное, не мог простить Раулю, что он страдает из-за Кристины. Ах! Напрасно он проявил интерес к этой малютке, чей триумф на один вечер оставался для всех необъяснимым.

– Ну и плутовка, – проворчал граф, не в силах понять, чего она хочет, на что может надеяться… Она была чиста, говорили, будто у нее нет ни друга, ни просто покровителя… Этот Северный ангел, должно быть, себе на уме!

А Рауль, закрывшись руками, как занавесом, скрывавшим его детские слезы, думал лишь о письме, которое получил сразу же по возвращении в Париж, куда Кристина вернулась раньше его, сбежав из Перро, словно воровка какая:

«Мой дорогой старинный дружок, надо набраться мужества не встречаться больше со мной и не разговаривать… Если любите меня хоть немного, сделайте это ради меня, ради той, которая никогда вас не забудет, мой дорогой Рауль. А главное, никогда больше не приходите в мою гримерную. Речь идет о моей жизни. И о вашей тоже.

Ваша маленькая Кристина».

Гром аплодисментов… Это Карлотта вышла на сцену.

Акт в саду развивался с обычными перипетиями.

Когда Маргарита закончила балладу «О фульском короле», ей устроили овацию; новая овация ожидала ее после сцены с драгоценностями:

Ах, смешно, смешно смотреть мне на себя! Это ты ли, Маргарита?..

Отныне уверенная в себе, уверенная в друзьях, сидевших в зале, исполненная веры в свой голос и свой успех, ничего более не страшась, Карлотта отдалась роли целиком – со страстью, восторгом и упоением. Игра ее не знала ни удержу, ни стыдливости. То была уже не Маргарита, то была Кармен. Тем не менее разразилась буря аплодисментов, и дуэт с Фаустом, казалось, предвещал ей новый успех, но тут произошло вдруг что-то невероятное.

Фауст опустился на колени:

Маргарита отвечала:

И в этот момент… в этот самый момент произошло что-то, как я уже сказал, что-то ужасное…

…Зал поднялся в едином порыве… В своей ложе оба директора не могут сдержать крика ужаса… Зрители и зрительницы переглядываются, словно спрашивая друг у друга разъяснения столь неожиданного явления… На лице Карлотты написано жесточайшее страдание, в глазах застыло безумное выражение. Несчастная выпрямилась с полуоткрытым ртом, едва успев пропеть о том, что «сердца голос тайный ей тихо о чем-то говорит…» Уста ее безмолвствовали, не отваживаясь более ни на единое слово или звук…

Ибо из уст этих, созданных для гармонии, этого подвижного инструмента, ни разу ее не подводившего, великолепного органа, воспроизводившего прекрасные звуки, труднейшие аккорды, самые мягкие модуляции, самые пылкие ритмы, дивного человеческого механизма, которому, чтобы стать божественным, не хватало лишь небесного огня, ибо только он порождает истинное волнение и возвышает души… так вот из этих уст выскочила…

Из этих уст выскочила…

…Жаба!

Ах, ужасная, безобразная, чешуйчатая, ядовитая, покрытая слизью, брызжущая пеной, визгливая жаба!..

Как она туда попала? Как зацепилась за язык? Подобрав задние лапки, чтобы прыгнуть повыше и подальше, она незаметно выбралась из гортани и… квак!

Квак! Квак!.. Ах, это ужасное квак! Фальшивая нота!

Ибо, надеюсь, вы поняли, что о жабе речь ведется лишь в переносном смысле. Ее не было видно, но зато – кошмар! – было слышно! Квак! Фальшивая нота!

Зал словно бы оказался забрызган грязью. Никогда даже на берегу извергающих подобные звуки прудов земноводное не прорезало ночь более ужасным кваканьем.

И разумеется, никто его здесь не ожидал. Карлотта все еще не верила ни горлу своему, ни ушам. Упавшая к ее ногам молния поразила бы ее меньше, нежели эта квакающая жаба, выскочившая из ее уст.

К тому же молния ее бы не обесчестила. В то время как притаившаяся на языке жаба приносит певице бесчестье, заставляя фальшивить. Некоторые от этого умирают.

Боже мой! Кто бы мог подумать?.. Она преспокойно пела: «И сердца голос тайный мне тихо о чем-то говорит!» Пела, как всегда, без усилий, с такою же точно легкостью, с какою вы, например, говорите «Добрый день, сударыня, как вы себя чувствуете?»

Не стоит отрицать, что существуют самонадеянные певицы, которые не умеют рассчитывать силы и в своей гордыне слабым голосом, отпущенным им небесами, желают достичь исключительного эффекта, беря ноты, недоступные им от рождения. Вот тогда-то небеса и посылают им в наказание жабу, певицы об этом не ведают, а жаба, притаившись во рту, заставляет их фальшивить – квак! Это всем известно. Но никто и мысли не мог допустить, что Карлотта, в голосе у которой было по меньшей мере две октавы, может сфальшивить.

Невозможно забыть ее звенящие фа и неслыханные стаккато в «Волшебной флейте». Все помнили «Дон Жуана», где ее Эльвира восторжествовала однажды, взяв си-бемоль, которое не могла взять ее подруга донна Анна. Тогда что же в самом деле означает это фальшивое «квак» в конце такого негромкого, спокойного, без всяких подвохов «тайного голоса, тихо о чем-то говорившего ее сердцу»?

Это было неестественно. Тут не обошлось без колдовства. Жаба наводила на мысль о том, что дело нечисто. Жалкая, несчастная, отчаявшаяся, убитая горем Карлотта!..

В зале нарастал шум. Случись такая история с кем-нибудь другим, его бы освистали! Но в отношении Карлотты, чей безупречный инструмент ни у кого не вызывал сомнений, никто не испытывал гнева, а только горестное изумление и страх. Такого рода ужас должны были бы испытать люди, доведись им присутствовать при катастрофе, оторвавшей руки Венере Милосской! Но они-то ведь смогли бы увидеть нанесенный удар и понять…

А тут? Какая-то непонятная жаба!..

Поэтому в течение нескольких секунд Карлотту мучил вопрос, действительно ли она слышала собственными ушами ноту, сорвавшуюся у нее с языка, – да и можно ли назвать нотой этот звук? Можно ли вообще назвать это звуком? Любой звук – это все-таки музыка, тогда как услышанный ею адский шум… Она хотела убедить себя, что ничего такого не было, просто произошел мимолетный обман слуха, не имеющий ничего общего с вероломным предательством голосового аппарата…

В растерянности она бросила взгляд вокруг, словно искала убежища, покровительства или, скорее, невольного подтверждения невиновности своего голоса. Судорожным движением она поднесла пальцы к горлу в знак протеста и в поисках защиты! Нет! Нет! Эта фальшь, это кваканье не имеют к ней отношения! Казалось, и Карол Фонта был того же мнения; он глядел на нее с комичным выражением огромного, прямо-таки детского изумления. Ибо, в конце-то концов, он ведь находился рядом с ней. Не покидал ее ни на минуту. Уж он-то, наверное, мог бы сказать, как такая вещь случилась! И что же, оказывается, нет, не мог! Его глаза глупейшим образом были прикованы к губам Карлотты подобно тому, как глаза малышей неотрывно следят за неистощимой шляпой иллюзиониста. Как такой маленький ротик мог вместить столь тяжеловесное кваканье?

И все это: жаба, кваканье, смятение, панический ропот в зале, замешательство на сцене и за кулисами – кое у кого из статистов появился испуг на лице – все, что я так подробно описываю вам, длилось не больше нескольких секунд.

Зато каких ужасных секунд, показавшихся бесконечными двум директорам, находившимся наверху, в ложе номер пять. Моншармен и Ришар страшно побледнели. Этот неслыханный и необъяснимый случай вселил в них неясную тревогу, тем более что в последние минуты они находились под непосредственным воздействием Призрака.

Они ощущали его дыхание. Остатки волос Моншармена встали дыбом. А Ришар отер платком выступивший на лбу пот. Да, Призрак был здесь, где-то вокруг, они не видели, но зато чувствовали его!.. Слышали его дыхание… и так близко, совсем рядом!.. Всегда знаешь, если рядом кто-то есть. Так вот, теперь они знали!.. Они не сомневались, что в ложе их трое, и содрогались от этого… Им хотелось бежать, но они не смели… Не смели сделать малейшего движения или обмолвиться словом, которое дало бы понять Призраку, что они знают, что он здесь!.. Чего же ждать? Что должно случиться?

И случилось «квак»! И сразу, перекрывая все шумы в зале, послышалось двойное директорское восклицание ужаса. На них обрушился гнев Призрака. Высунувшись из ложи, они смотрели на Карлотту, словно не узнавая ее. Своим фальшивым кваканьем эта дочь преисподней подала, видимо, сигнал, и вот сейчас произойдет катастрофа. Ах, они ожидали эту катастрофу! Призрак обещал им ее! Зал был проклят! Их сдвоенная директорская грудь уже задыхалась под тяжким бременем нависшей беды.

Послышался сдавленный голос Ришара, кричавшего Карлотте:

– Ну что же вы! Продолжайте!

Нет! Продолжать Карлотта не могла… И отважно, геройски вновь начала роковой стих, в конце которого и появилась жаба.

Пугающая тишина приходит на смену любым волнениям. И вот голос Карлотты вновь наполнил звуковой сосуд:

Тишина…

Зал замер…

Жаба опять взялась за свое.

В зале поднялся невероятный шум. Упав на сиденья, директора не решаются даже оглянуться – у них нет сил. Призрак смеется им в затылок! И наконец правым ухом они явственно слышат его голос, невозможный голос, голос без губ, и голос этот произносит:

– Она поет сегодня так, что даже люстра того гляди не выдержит!

В едином порыве директора поднимают глаза вверх, и раздается их страшный крик. Люстра, огромная масса люстры скользила, словно отвечая на зов этого сатанинского голоса. Оторвавшись, люстра устремилась с высот зала вниз и рухнула посреди партера под бурю воплей. Началось нечто невообразимое, всеобщее «спасайся кто может». В мои намерения вовсе не входит запечатлеть здесь исторический момент. А любопытным остается лишь открыть газеты того времени. Было множество раненых и одна убитая.

Люстра обрушилась на голову несчастной, явившейся в тот вечер в Оперу первый раз в жизни, на ту, кого господин Ришар прочил в преемницы мадам Жири, то есть билетерши Призрака. Она умерла сразу же, и на следующий день одна газета вышла с таким крупным заголовком: Двести тысяч килограммов на голову консьержки! Это все, что ей досталось в качестве надгробного слова.