С возрастом люди часто становятся неряшливыми. Но бывают и исключения: Архип был неряшлив с рождения. К тому же – мешковат, робок и слаб здоровьем. Страдая какой-то неизлечимой формой простуды, он круглый год чихал и сморкался, отчего носовой платок в его кармане постоянно имел неопрятный вид.
Желая укрепить сына физически, отец определил Архипа в секцию восточных единоборств, где тот в первый же свой выход на татами был отправлен в глубокий нокаут бойким ровесником, виртуозно владевшим ногами. В итоге – разбитый нос, лёгкое сотрясение и подвёрнутая при падении лодыжка.
Недолгий опыт знакомства с тайнами боевого искусства начисто отбил у Архипа охоту к занятиям спортом. Как ни соблазняли его впоследствии родители бассейном или пинг-понгом, он всякий раз в ответ заливался горючими слезами и бился в истерике. Даже шахматы пугали его опасным духом соперничества. В конце концов матери едва удалось привлечь его к занятиям в детской художественной студии: должен же мальчик иметь увлечение – убежище от опасного безделья.
Вполне вероятно, именно неудачный бойцовский дебют стал причиной дебелости и малахольности Архипа; а может, наоборот – именно тучность и природная недоразвитость послужили основой его спортивной неудачи. Так или иначе, мысли маленького Архипа отличались неторопливостью, тестообразный живот имел рыхлые складки, движения были замедленны, как у водолаза, руки походили на недопечённые булочки, а пальцы грешили непослушанием.
Дважды в неделю, по вторникам и четвергам, мама после обычной школы водила Архипа в школу искусств на 13-й линии, где сама работала бухгалтером. Там мальчик под надзором снисходительной преподавательницы портил бумагу и переводил гуашь и акварельные краски, с интересом болтая испускающие цветные шлейфы кисточки в стеклянной баночке с водой. Шлейфы получались красивыми; вода пахла дождём.
– Что же ты рисуешь фрукты такими большими? Ведь им на картине тесно, – говорила преподавательница.
Архип из озорства рисовал восковые яблоки и нектарины маленькими, как брусника и облепиха.
– Что же они у тебя такие крошечные? – говорила преподавательница. – Это фрукты в космосе?
Персонал школы искусств отличался завидным великодушием – занятия были платными.
Мама умерла, когда Архипу исполнилось четырнадцать.
Тогда его с апреля по сентябрь отправили на дачу к бабушке, которая во время разговора старалась не открывать рта и стыдливо подносила к губам ладонь – к старости в её зубах появились прорехи, но не завелось денег на дантиста. Всё, чем одарил её Бог, – это способность кротко сносить удары судьбы.
Зато она спасла Архипа, когда он столкнулся в огороде с гадюкой. Увидев узорчатую змею, Архип завизжал, а подскочившая бабушка одним ударом разрубила её лопатой. Голова с несколькими позвонками шеи и остальной обрубок извивались в конвульсиях, пасть гадюки распахивалась… Она, выпуская ядовитые зубы, кусала вьющуюся перед ней плеть собственного, но уже отдельного от неё тела. Архип был равно поражён видом разрубленной змеи и бабушкиной отвагой.
В остальном деревня оставила чудесные впечатления. Архип был городским ребёнком – и плохо разбирал, какие грибы едят, какими лечатся, а какие помогают увидеть лешего или твёрдую душу растоптанного ландыша, в последний раз вздрогнувшего, прежде чем выпустить длинную усатую сороконожку толщиной с большой палец, – и всё равно он был рад деревенской жизни. Рад, что его больше не мучают живописью. Что холмы укутаны мехами лесов. Что в чашечке одуванчика сидит маленький жучок и объедает жёлтые лепестки. Что стук костяшек домино, перемешиваемых бабушкой на столе, напоминает воробьиный гвалт. Что улитка прилипла к его руке поцелуем холодного брюшка. Что ночью чёрный луг, кроны деревьев, крыши домов в озарившем их лунном свете становятся оловянно-белыми, словно посыпанными сахарной пудрой. Что в кустах битый час напролёт, как скверный механизм, трещит дергач. Что можно просто стоять на берегу и смотреть на речку, где на перекате по торчащим из воды камням расселись трясогузки – качают хвостами, быстро вспархивают, хватая зазевавшуюся над водяным вьюном муху, и, довольные охотой, снова ловко садятся на каменные лбы. Иной раз он даже начинал петь от избытка чувств. Тогда бабушка просила:
– Не вой.
К сентябрю Архип вернулся в Петербург, и занятия в студии продолжились, но уже без мамы. Отец решил, что сын должен учиться живописи, раз этого хотела покойница, и не желал слышать никаких возражений.
Зато он не спорил с сыном насчёт одежды, а наряжаться Архип любил в радостное – носил пёстрые футболки, яркие штаны и клетчатые шорты. Отцу было всё равно, а Архип смотрел в зеркало на своё отражение – круглолицый, с ленивыми глазками, с расстилающимися редкими и липкими прядями на голове – и влажно улыбался. Вещи ему покупала бабушка, с которой они встречались в Академическом саду между 3-й и 4-й линиями, где кормили голубей и шуршали пакетами с обновками и фантиками от конфет.
Бабушка не общалась с отцом Архипа, но внука любила, жалела и печально вздыхала, когда провожала взглядом его нелепую фигуру.
Иногда в саду выгуливали лошадь, исполнявшую должность натурщицы при Академии художеств. Архип с восторгом и ужасом смотрел на неё, и изо рта его на подбородок вытекала медленная взблескивающая слюнка.
Шло время. Он по-прежнему ходил в школу искусств на 13-ю линию, где ничто не менялось: те же карандаши и краски, только ученики в группе становились младше, а он – старше. Да, ещё в мужском туалете на стене одной из кабинок кто-то нацарапал картинку – вертикальный глаз в окружении курчавых ресниц, помещённый между раздвинутых женских ног. Подпись гласила, удостоверяя очевидное: «Третий глаз». Если занятия по какой-то причине заканчивались раньше обычного, Архип шёл в туалет и подолгу смотрел на эту загадочную картинку, пока за ним не приходил отец и не уводил его домой – к макаронам с розовыми сосисками.
Дома отец в промежутках между телевизионными новостями про Запад, наказанный демократическими выборами, высокой коммуналкой и политиками с червивыми душами, как мог, окружал сына вниманием и заботой. Шутливо с ним боролся, поддаваясь и имитируя мольбы о пощаде, учил писа́ть в тетради ровно и без ошибок, рассматривал географический атлас, полный разноцветных стран, разучивал стихи и включал музыку, где стучали барабаны и звенели гитары, и голоса мелодично и проникновенно делились какими-то непонятными тайнами. Музыка нравилась Архипу; иной раз он подолгу стоял перед зеркалом, кривляясь и почёсывая животик – словно щипал струны невидимой гитары.
Спустя два с половиной года после смерти мамы отец привёл в дом другую женщину. Её улыбка и поблёскивающий в глазах янтарь пугали Архипа. Тогда, представляя ей сына, отец сказал:
– Не мыслит, но чувствует, не осознаёт, но любопытствует.
А та ответила:
– По грехам нашим…
Голос у женщины был гибкий и крепкий, как ремень, и держалась она уверенно. Вопрос – в чём она была уверена? В своей красоте, в уме, в таланте? Или во всём сразу? Это ещё предстояло узнать.
Женщину звали Люся, она с печальной лаской поглаживала жидкие сальные волосы Архипа, но довольно скоро он понял: огорчать и обижать Люсю нельзя – если её обидеть, она весь день будет вредной. Что ж, лучше ледяной мир, чем жаркая драка; Архип готов был с этим смириться.
Вслед за женщиной в доме, как правило, появляется кошка, и только потом – дети. Вскоре у них в доме и впрямь поселился молодой кот со свирепым лицом. Архип так и не сумел с ним подружиться – кот отличался диким нравом, в руки не давался и в ответ на попытки его приласкать выпускал когти. Впрочем, вопреки правилам, на том всё и кончилось – дети в пробитую женщиной и котом брешь не зашли. Зашёл – Бог.
Отец всё меньше уделял времени сыну, и всё больше – Люсе. По воскресеньям и престольным праздникам они ходили в Андреевскую церковь, где колокол гудел грустно, гулко и тревожно, и где под массивными окладами цвели иконы, а Архип, оставшись один (поначалу в церковь брали и его, но после учинённого им во время службы визгливого скандала оставили в покое), забирался на подоконник и, ощипывая виноградную гроздь во фруктовой вазе, считал проезжающие по улице машины. Чёрные, серые и синие не годились – в учёт шли только красные и белые. Если красных машин оказывалось больше – значит, день выдастся удачным; но в чём именно заключается удача дня, Архип ответить не мог. Если больше насчитывалось белых машин – это его огорчало, однако никаких осязаемых последствий, за пределами его внутреннего самочувствия, огорчение это не имело.
С бабушкой, приносившей ему в Академический сад конфеты, газировку и чистые носовые платки, он встречался всё реже: жила она далеко, с годами сделалась грузна и постоянно жаловалась на больные колени. Но звонила – чуть ли не каждый день: справлялась о здоровье и об успехах в студии. Услышав её голос, Архип вспоминал деревню – неподвижные знойные вечера, луг, пупырчатый от белых одуванчиков, песчаный речной обрыв с разноцветными (охристым, зеленоватым и красным, как будто налитым кровью) слоями, – улыбался и хвастался выученным наизусть стихотворением, всеми его четырьмя строчками, или каким-то затвержённым заклинанием из таблицы умножения («семью семь – сорок девять»). Достижениями в живописи похваляться ему не приходилось: преподаватели были терпеливы, но в отношении его успехов – скупы на комплименты. Если отец с Люсей в это время были в церкви, и Архип сообщал об этом бабушке, ту охватывали не слишком оригинальные сомнения в справедливости Божьего промысла. Более того, в азарте не вполне понятной Архипу злости на отца она готова была усомниться в существовании самого Господа, что тоже давно уже не выглядело безрассудно смелым.
Как ни старался Архип привыкнуть к Люсе, она не вызывала в нём ни доверия, ни симпатии.
Ему нравились девочки в коротких платьицах с открытыми ногами, а у Люси он не видел ног вовсе – та ходила в тёмных юбках до самого пола. Людей в длинных юбках проще рисовать, но получаются они не такими интересными. И в обычной школе, и особенно в школе искусств девочки выглядели иначе: банты, круглые коленки, туфельки на каблучках, колготки… Архипу очень нравились колготки, хотя они и скрывали тот таинственный третий глаз, откровение о котором было когда-то явлено ему в рисунке на стене туалетной кабинки.
И всех этих красивых девочек в студии звали Анжелами – кажется, поголовно. Почему? Архип не понимал, но был в этом уверен. Анжела с этюдником, Анжела с гуашью, Анжела с восковыми мелками… И все – в колготках, и все – хороши на загляденье, точно не юные мазилки, а богини грецкие!
А время всё шло и шло. Отец высыхал, лысел, мельчал и, надевая брюки, стал чаще попадать обеими ногами в одну штанину. Ходил с кнопочным телефоном, отказываясь от новинок и поясняя любопытным:
– Я нынешним не доверяю: нажал не туда, а потом оказывается – экскаватор купил.
Люся, напротив, общалась с подругами в православных чатах, закачивала фильмы и владела блютузом. Лёжа в постели, она каждый раз долго выбирала, какое кино ей посмотреть на ночь. Наконец, приняв решение, запускала иллюзион – и благополучно засыпала под начальные титры.
Отец бросил курить и пить, глаза его сделались острыми, с тревожным блеском. Отныне он замечал каждое неловкое движение Архипа – оставит ли носки на видном месте, уронит ли чашку, опрокинет ли стул, заденет ли Люсю резким и неблагодарным словом… То кажется ему, что Архип дурно пахнет, то обнаружит жирное пятно на футболке, дырку на штанах или грязь под нестрижеными ногтями… А у самого – затроганный узел на галстуке, и воротнички рубашек – стираные, но с неудалимой желтизной.
Теперь каждый вечер семья собиралась за общей молитвой, и плоские ли́ца, выписанные на досках, смотрели на Архипа с высоты красного угла печально и пристально, словно освещали темноту фонарём: правильно ли он говорит, не таит ли в мыслях дурное, не роется ли тайком в шкафах, разыскивая сладкое и любопытное. Однажды он попробовал нарисовать такой же лик карандашами на бумаге, но Люся, увидев, сделалась злой и запретила ему писать образа́.
Временами отец с Люсей разъясняли Архипу, что́ такое грех, за которым следует неминуемое наказание, и почему юноше важно оберегать невинность сердца и блюсти чистоту помыслов, как девушка блюдёт чистоту своих простыней. Про простыни Архип не понимал – и тогда ему растолковывали, что лукавый всякий миг готов свести его не с теми и не там, готов дать подножку, чтобы Архип оступился и скатился прямиком к нему на сковородку.
После таких разговоров страшно было засыпать в темноте пустой комнаты. Стоило Архипу закрыть глаза, как он тут же чувствовал кожей лица и рук лёгкие щекочущие дуновения, будто гаденькие черти неслышно витали над ним, махали перепончатыми крыльями в ожидании, когда он заснёт – и отдаст им себя, беззащитного, на глумление.
Отметив двадцатилетие сына, отец устроил его гардеробщиком в школу искусств на 13-й линии. Поговорил с директором, и тот согласился – в память о матери Архипа, когда-то работавшей тут бухгалтером.
Живописью с преподавателем Архип больше не занимался, болтал дома кисточки в воде самостоятельно, но дорогу до школы за многие годы выучил хорошо, да и обязанности были несложными: много ли ума надо – сверять цифры на номерке и на крючке гардеробной стойки да листать автомобильный журнальчик с картинками, оставленный здесь неизвестно кем невесть когда.
Только Архип освоился в гардеробе – как умерла бабушка, завещав ему однокомнатную квартиру с пыльными книжными шкафами и окнами с узенькими подоконниками, на которые было уже не забраться, чтобы посчитать на улице проезжающие машины, красные и белые.
Прежде чем Архип перевёз туда краски и этюдник, Люся позвала батюшку – и тот освятил вертеп, окропив стены при помощи большой кисточки, которая не годилась для живописи. Потом Люся прилепила крестики на косяки и повесила в углу комнаты лик Спасителя. Теперь путь чертям сюда был настрого заказан.
В квартире бабушки Архип осмелел – и, вопреки былому запрету, написал по памяти несколько ликов – портретов разнообразных Анжел, тех, из студийного прошлого. Все портреты были исполнены с чистыми помыслами и изображали Анжел выше колготок.
Дом, в котором теперь жил Архип, стоял на проспекте Науки, возле станции метро «Академическая», радовавшей его приятным созвучием с Академическим садом, где он встречался с бабушкой, хлебал газировку и восторгался могучей лошадью.
Сначала отец регулярно навещал его, пил на тесной кухне чай с привезённым им же печеньем, бранил сына за неопрятность и грязь, дарил маленькие иконки в полиэтиленовых пакетиках. Потом стал появляться всё реже и реже – должно быть, Люся держала его, бедного, в квартире на Васильевском взаперти, так что Архипу теперь приходилось жить, играть и молиться в одиночестве. А возможно, отец сделался настолько кроток и соблюдал такую строгую аскезу, что сам опасался выходить на улицу, чтобы там его, тишайшего, чего доброго не заклевал до смерти какой-нибудь отпетый голубь.
От дома до работы Архип за 45 минут добирался на метро – с пересадкой на «Площади Восстания». Сидел в гардеробе школы искусств до шести вечера, выдавал номерки и плащи, листал журнал с картинками автомобилей. И всё как будто было по-старому, но теперь за ним уже не приходил отец и не забирал его домой к макаронам и розовым сосискам – теперь ему предстояло одному добираться до проспекта Науки и самому варить в кастрюльке очищенные от целлофана молочные сосиски «Папа может».
Однажды, в раннем сентябре, ещё едва отличимом прохладой вечеров от благодатного августа, Архип, изнурённый сидением в гардеробе и поездкой в душной подземке, плёлся по дороге от станции метро к дому.
По небу ровным слоем, без затемнений, сгущений и подпалин, было разлито серовато-белое молоко, сквозь которое матовым серебристым светом проступала пуговица вечернего солнца. Город жил бодрой жизнью, цветной и шумной – казалось, будто повсюду, и на улице, и в магазинах, и во всех домах, идут какие-то возбуждённые приготовления и хлопоты.
Однако Архип почти не замечал, что́ происходит вокруг, – он пребывал в таком состоянии, что, окажись он посреди океана, ходил бы по воде и думал, что это песок. Он нёс свою голову по жизни, держа её пухлыми ладонями за виски, так, словно она существовала отдельно от тела и непременно куда-нибудь закатилась бы, стоило её отпустить. Он улыбался, что-то бормотал себе под нос, глаза его лихорадочно взблёскивали. Не удивительно, что идущая рядом старушка с корги на поводке, глядя на Архипа, подумала, что это странное существо пора показать ветеринару.
Он шёл, увязший в медленных грёзах, будто в трясине, – как вдруг возле торгового центра, в витрины которого он иногда любил смотреться, увидел под ногами на асфальте отпечатанные краской трафаретные объявления. Их было много, в рамках и без, – «Интим. 24 часа. Роксана», «Релакс, эротический массаж. Лола», «Кино, вино и домино. Юля», – но в глаза бросилось одно: «Отдых для мужчин. Анжела». И телефон.
Архип чувствовал себя усталым – и потому невольно предался медовым мыслям об отдыхе. Он мечтал о лепёшке, посыпанной кунжутом, и о помидорах вкусного сорта, о том, как Анжела с бантом в пышных волосах и в короткой юбке будет хлопотать на его кухне, резать помидор, варить сосиски и разливать газировку. А потом она возьмёт его за руку, и они пройдут в комнату, где стоит кровать и этюдник, и они что-нибудь вместе нарисуют – дерево или лошадь. После этого Анжела красиво ему улыбнётся и откроет наконец свою тайну – ту самую, о которой ему смутно поведали альбомы по живописи, найденные в бабушкиных книжных шкафах, и рисунок в кабинке туалета школы искусств.
Да, с Архипом случилось то, что иногда случается с людьми, когда находит ослепление страсти – и тут же человек становится таким нелепым дураком, что любо-дорого смотреть. Был рассудительный, толковый, сдержанный, и вдруг разом – чурбан берёзовый и стоеросовый болван. Взбалмошность заменяет ему упорство, воспалённая фантазия – взвешенность суждений и оценок, разные маленькие вещички, связанные с любимой – колечко, фотография, платок, – обретают неодолимый магнетизм и наводят морок призрачного присутствия их чудесной владелицы. Воображение человека делается неугомонным, тело – воспламенённым, любовная жажда, как засевший в печёнке паразит, парализует его личность и заставляет совершать вредное и немыслимое во имя несбыточного миража. Вот так бывает, даже если предмет страсти – лишь плод воображения… Ну а Архип и без того не отличался проблесками разума.
Дома, сидя за кухонным столом на табуретке и поджав под неё пухлые ноги, Архип шмыгал носом, через раз пачкая то платок, то рукав рубашки, и чесал голову, отчего пальцы его становились жирными. Взгляд его слепо упирался в окно, за которым уже вспыхнули городские огни, – глядя в тёмное стекло, ему легче мечталось и красочнее были грёзы. На столе перед Архипом стояла тарелка с остатками залитых кетчупом макарон – доедать не хотелось, хотя прежде аппетит у него всегда был отменный.
Долгое время оставаясь в одиночестве, Архип так привык к нему, что почти перестал его замечать. От этой привычки он сделался равнодушен к другим людям, и, доведись ему в переполненном вагоне метро наступить кому-то на ногу или невзначай толкнуть, – он не смущался, сносил это бестревожно, и чувство вины, прирученное уединением, вело себя тихо, словно погружённое в дрёму.
Теперь же Архип томился и мечтал об Анжеле: она виделась ему такой… такой… как сгущёнка, после которой даже мармелад кажется кислым. Мечтая, он возбуждённо вздыхал, сопел и облизывал губы, будто впрямь отведал небывалой сладости.
За окном огни разгорались всё ярче – как предвестники новой жизни, которой требовало сейчас всё его естество. Достижима ли эта новая манящая жизнь? Возможна ли? Если бездействовать – то невозможна точно.
Архип решил: надо позвонить Анжеле. Вместе им будет хорошо, легко и весело. Надо обнять её, прижаться к ней – она его поймёт, и Царство Божие снизойдёт и окутает их благодатью. Они обретут его, непременно обретут, Архип его изыщет, как бы глубоко ни было оно запрятано.
На город уже спустилась ночь.
Архип так спешил, что правую брючину заправил в носок и забыл завязать шнурок на левом ботинке.
Ночной воздух был свеж, в расчищенном от пелены небе, как бисер по чёрному мрамору пола, со звоном скакали звёзды.
Правильно ли он поступает? Чисты ли его помыслы? Отца не было рядом, чтобы спросить, – уж он-то знал, как соблюсти невинность сердца, чтобы не угодить к гадким чертям на сковородку и не лизать её, раскалённую, до скончания времён.
А вот и торговый центр, и отпечаток трафарета, и номер Анжелы… Архип постарался запомнить порядок цифр, но, пройдя десятка полтора шагов к дому, понял, что забыл. Вернулся снова – как запомнить? Записать? Но при себе ни ручки, ни клочка бумаги. В кнопочный телефон, когда-то подаренный отцом, записывать не умел – там были только номера отца и бабушки, и оба давно молчали. Иногда звонила служба охраны какого-то банка, но Архип не понимал, что ей от него надо. Он попытался придумать способ, чтобы цифры сошлись с уже знакомыми – известная дата, номер квартиры или дома, – но ничего не получалось: сильно волновался, не мог сообразить, за что бы зацепиться памяти. Задача была не по силам.
Наконец, решил: завтра возьмёт с собой ручку, бумагу и по дороге на работу запишет. Запишет, позвонит, и – вот она, новая жизнь! Всё будет по-другому. Языки умолкнут, знание упразднится, погаснет солнце и океаны превратятся в ледышку, а они с Анжелой будут сидеть на кухне, чистить апельсин и выдыхать друг для друга тёплое счастье.
В сентябре люди ещё живут остатками лета, поэтому работы в гардеробе мало – так, несколько лёгких курток. Архип листал журнал, томился; голова его, затуманенная тяжкой дрёмой, падала на сложенные на столе руки. Желавшие получить сданную одежду нервно стучали номерком по гардеробной стойке – Архип вскидывался, поводя вокруг сонными глазами, не понимал, где он и зачем.
Чтобы как-то занять себя и не спать, шуршал конфетным фантиком и откусывал по крошке от шоколадного трюфеля – тот был небольшой, а хотелось, чтобы хватило надолго. Конфетой его время от времени угощала та самая великодушная преподавательница, у которой он когда-то учился живописи, отправляя фрукты в космос. С годами она не растеряла великодушия, но стала изрядной сплетницей и не упускала случая почесать языком, хотя при этом и отличалась чрезвычайной рассеянностью. Так, встретив однажды у гардероба преподавательницу Михееву, она, забывшись, среди прочего сообщила ей:
– А знаешь ли ты, милочка, что у Михеевой новый любовник – отец Анжелочки, которая ходит к ней в студию в зелёных гетрах!
Тогда между дамами произошёл конфуз. Но тихий, сдержанный – культурные же люди.
Уходя с работы, Архип посмотрел в большое зеркало на стене, расправил вялые плечи, втянул живот и пригладил жидкие волосы: выглядел он прекрасно – загляденье, а не гардеробщик. Жаль, не взял с собой свежий носовой платок. Зато подстриг ногти.
Оставив прежнюю неторопливость, теперь он спешил к метро. Ведь ему надо звонить Анжеле, которая его обязательно пригласит в гости. Как не пригласить? Он учился живописи, он знает, когда фруктам на бумаге тесно, а когда нет. И она тоже училась… Но это было давно, а теперь она устаёт и скучает, и поэтому рисует на асфальте объявления – разыскивает его, Архипа, скромного, душевного и отзывчивого, с тонким художественным вкусом…
По пути ему встретилось много красных машин – весь Средний проспект Васильевского острова был забит ими, и что-то горело там, в направлении Гавани, – значит, всё будет хорошо, его ждёт удача, Анжела ждёт его. Надо только позвонить. И обязательно купить цветы – какие-нибудь яркие и радостные.
От станции метро «Академическая» он позвонил, неуклюже тыча толстым пальцем в цифры.
– Анжела? Я по объявлению…
Да, это была Анжела, и, кажется, она с двух слов поняла, что звонит именно он, тот, кого она ждёт, – скромный, душевный и отзывчивый.
– Договорились, малыш. Ты скоро? Адрес запиши.
Благо, у Архипа были листок бумаги и ручка, которые он захватил с собой утром, – без них всё тут же вылетело бы из головы, так волновался. Записал адрес рядом с телефоном.
Малыш – как это хорошо, как сладко и тепло звучало… От этих её слов Архипа охватил блаженный трепет, и возбуждающей волной растеклось ликование в груди… Он так долго был один… Но теперь всё изменится, теперь – новая жизнь, где им обоим будет дарован покой и отдых.
Как славно – наверное, это запертый на Васильевском отец и мама на небе молятся за него и вымаливают ему счастье. Ведь он – заслужил. Он вёл себя хорошо – не крал, не мучил животных, даже кота Люси со свирепым лицом, не позорил язык бранью и проклятьями… Да, он достоин, он заслужил свою корочку счастья, – иначе за что ему эта награда?
Тут же, возле «Академической», Архип купил цветы – красную, белую и жёлтую розы. Подумал: может быть, ещё и апельсины? Но апельсины нигде поблизости не продавали.
Идти было недалеко – на улицу Вавиловых. Шагал быстрее обычного, дышал часто, торопливо, но не замечал этого.
Архип был словно мотылёк. Он совершил метаморфоз и вышел из куколки с единственной целью – найти желанную и сплясать с ней венчающий его судьбу танец. Да, толстый нелепый Архип с маленькими глазками и одутловатым лицом чувствовал себя мотыльком. Он порхал. Он трепетал. Да и Анжела, наверное, тоже, ожидая его, волнуется, ставит чайник, смахивает крошки со стола, поправляет причёску, смотрит – не разбросана ли где неряшливо одежда…
Возле нужного подъезда Архип оглядел себя – прилично ли смотрится его полосатая, точно зебра (если бы та была красно-чёрной), футболка и оранжевые брюки. Он хотел выглядеть уверенным и спокойным. Сорвал травинку на газоне и сунул в рот – ему подумалось, что с соломинкой во рту вид его станет беззаботнее, как будто ему неизвестны ни сомнения, ни тревоги.
Набрав на домофоне номер квартиры, услышал в посвистывающем динамике: «Анжела ждёт. На лифте – четвёртый этаж».
Ну, вот и всё. Случилось.
Как недавно в гардеробе перед зеркалом, Архип расправил плечи и втянул живот.
Теперь всё переменится. Теперь всё будет по-другому.
Поздний вечер. Дом светится и слепо зияет чередующимися шашечками окон – жёлтые, чёрные, белые, фиолетовые от фитолампы. Возле подъезда курят двое – участковый и сержант-ППСник. Выбравшись из служебного УАЗа, к ним направляется капитан Адамцев из следственного отдела.
– Привет, Семёнов, – приветствует участкового Адамцев и жмёт ему руку. – Всё по притонам шлёндраешь? Шучу. Ну, что тут у тебя?
– Труп. Ночная бабочка. И на дому работала, и по вызову.
– Криминальный?
– Дальше некуда.
– А злодей?
– Задержали. Прямо на квартире. Дебил какой-то. Он её кухонным ножом… Будто на скотобойне. Визгу было – весь дом на уши встал.
– А почему не сбежал?
– Так говорю же – дебил. Спрашиваю: зачем ты её распотрошил? А он сопли жуёт. Зачем, спрашиваю, распотрошил? Сидит на стуле, раскачивается, как хасид. Зачем, спрашиваю… А он, прикинь, Царство Божие, говорит, искал, которое внутри нас.
Адамцев чешет затылок.
– Действительно, дебил.
– А я про что.
– Обходи лошадь спереди, быка сзади, а дураков – со всех боков, – возносит палец к небу Адамцев. – Бабочка твоя, видать, не знала. Эксперты на месте?
– Только приехали.
– Ну, пойдём, покажешь свою скотобойню.
На город опускается ночь. Цветных шашечек окон становится меньше, зияющих тьмой – больше. Внезапно налетает ветер, и стволы деревьев, такие стойкие и неподвижные внизу, там, наверху, принимаются стучать ветвями и шататься, будто пьяные. По земле идёт шорох, и в свете фонарей мелькают тени листьев, подхваченных порывистым дыханием осени.