В самолёте, в котором меня под конвоем везли в Тегеран, я думал о разных вещах: о будущем начавшегося исламского движения… О зачинателе этого движения – имаме Хомейни… О моём отце, который из-за болезни глаз – катаракты – терял зрение и нуждался в моей помощи в Тегеране для лечения… О моём собственном будущем… Я отвлёк себя от размышлений о том, исход чего может знать лишь Всевышний, взял журнал и начал его листать. На глаза мне попалось стихотворение, и оно мне понравилось. А у меня была привычка понравившиеся мне стихи переписывать в особую тетрадку, которую я называл «Сборником газелей». И я увидел, что сопровождающие меня чины тянут шеи с двух сторон и заглядывают в мою тетрадку, дабы посмотреть, что я пишу. Не реагируя на их любопытство, я продолжал писать, а они продолжали читать написанное. Закончив стихотворение, я добавил такую приписку: «Эти бейты я записал в самолёте, в котором в сопровождении двух добродетельных чиновников меня везут из Захедана в не известное мне место». Запись произвела на обоих хорошее впечатление!

Самолёт достиг Тегерана в вечерней тьме. Вид переливающихся огней был прекрасен. Я заметил, что оба сопровождающих, как и я, очень рады и этому виду Тегерана, и тому, что они попали в столицу. Особенно один из двоих не скрывал своего восторга, и я сказал ему: «Знай мою цену. Благодаря мне ты самолётом прилетел в Тегеран. Если бы арестован был другой, тебя бы на автомобиле отправили в город Хаш[54] и с ночи до утра ты бы ехал по безжизненной пустыне, а теперь – ну вот, проведёшь отличный вечерок в Тегеране!» Он засмеялся от глубины души – смех, вызванный чувством полного счастья и благополучия.