С юных лет, откликнувшись на призыв имама Хомейни, я сознательно избрал путь сопротивления тирании, прекрасно понимая, что эта дорога будет устлана слезами и кровью. Моя первая встреча с тюремными застенками в Бирдженде лишь подтвердила эту готовность духа – благодаря ей, несмотря на аресты, угрозы, психологический террор и физические пытки, я по милости Всевышнего смог пройти этот путь до конца.

От начала Исламского движения в 1341 г. (1962) до победы Исламской революции я шесть раз арестовывался и попадал за решётку. Один раз я был арестован и затем отправлен в ссылку. И несчётное количество раз меня вызывали в САВАК для допросов и расследований.

В качестве предуведомления я должен сказать, что существующие порядки и законы, исходя из мудрости и целесообразности, не игнорируют проблему тюрьмы. В исламских шариатских законах приговоры к тюрьме специально предусмотрены. В Исламской республике тюрьма существует, однако – причём я не хочу отрицать некоторых ошибок – тюрьмы нацелены на исправление и перевоспитание заключённых, иногда на обучение их трудовым навыкам, чтобы после освобождения они могли достойно жить.

Однако в шахских тюрьмах положение дел не было таковым, тогдашние тюрьмы применялись либо для мести, либо для того, чтобы остановить человека и не дать ему сделать какое-то дело. Эту реальность я познал лично, через все те муки и притеснения, через которые прошёл в тюрьмах деспотии.

При всём сказанном, неплохо будет напомнить ещё о нескольких вещах, прежде чем переходить к воспоминаниям о местах предварительного заключения и тюрьмах.

Первое это то, что поначалу в местах предварительного заключения к духовным лицам не относились слишком жёстко; их было сравнительно немного, и к ним не применялись телесные пытки, однако все перечисленные выше особенности шахских тюрем уже были налицо. Шаг за шагом, по мере нарастания исламского движения, содержание в тюрьме духовных лиц становилось всё более жестоким, появлялись и пытки, и различные виды давления, и приговоры к длительным срокам, и тому подобные жестокие и грубые меры.

Второе это то, что за шестнадцать лет, которые начались с моего первого заключения и закончились моим освобождением из ссылки во время Исламской революции, я наблюдал огромное количество арестов духовных лиц. За это время число арестованных духовных лиц – в сравнительном исчислении – превысило число арестантов из любой другой группы политических: из университетской либо торговой среды. Иногда даже их число среди арестованных было больше, чем число политических среди всех остальных групп вместе взятых.

В сумме то время, которое я провёл в тюрьме за описываемые годы, равнялось немногим более чем двум годам. Но эту цифру нужно умножить в несколько раз, так как, по большей части, я был в одиночных камерах и никогда не был на общем режиме. А одиночка в сравнении с общим режимом это как тюрьма в сравнении с волей. В одиночке заключённый считает дни, мечтая о переводе в общее пространство, которое он рассматривает почти как выход на свободу. Но ни разу я и в глаза не видел общего режима. А я весьма жаждал его увидеть, так как слышал рассказы друзей: что в общем пространстве есть и возможность учить других и учиться самому, есть и общение, и некоторая возможность для спорта – всего этого я в основном был лишён.

Сделав это предисловие, я перехожу к воспоминаниям о моём первом тюремном заключении.