В канун окончания сессии лорд Вэллис с легким сердцем отправился на прогулку в Гайд-парк. Хотя под ним была горячая чистокровная кобыла, он не пускал в ход ни шпор, ни хлыста, так как отлично ездил верхом, что и немудрено, если человек впервые выехал на охоту семи лет от роду и двадцать лет носил звание полковника кавалерии территориальных войск. Он приветливо раскланивался со всеми своими знакомыми, непринужденно беседовал на любые темы и особенно охотно о политике, втайне наслаждаясь догадками и пророчествами собеседников, частенько попадавших пальцем в небо, и их вопросами, разбивавшимися о его непроницаемое простодушие. Весело говорил он и о Милтоуне, который «опять в добром здравии» и только и ждет осенней сессии, чтобы ринуться в бой. Лорда Мэлвизина он поддразнивал шуточками о его жене: если когда-нибудь в Берти пробудится наконец интерес к политике, сказал он, то единственно по милости вашей супруги! Он проскакал дважды туда и обратно отменным галопом, уверенный, что полиция посмотрит на это сквозь пальцы. День выдался на славу, и лорду Вэллису жаль было возвращаться домой. Под конец он столкнулся с Харбинджером и пригласил его к завтраку. В последнее время молодой человек заметно переменился, вид у него был какой-то мрачный; лорд Вэллис вдруг почти со страхом вспомнил, что говорила ему жена о своей тревоге за Барбару. В последнее время он мало виделся с младшей дочерью и в обычной для конца сессии суматохе совершенно забыл об этой истории.

Агата с маленькой Энн все еще гостила у них, дожидаясь, когда можно будет поехать с матерью в Шотландию, но сейчас ее не оказалось дома, и они завтракали только вчетвером, с Барбарой и леди Вэллис. Разговор не вязался: молодые люди были необыкновенно молчаливы, леди Вэллис мысленно сочиняла отчет, который надо было подготовить перед отъездом, а лорд Вэллис осторожно наблюдал за дочерью. Услыхав, что пришел лорд Милтоун и сидит в кабинете, все удивились, но невольно вздохнули с облегчением. Слуге велено было позвать его завтракать, но на это последовал ответ, что лорд Милтоун уже завтракал и желает подождать.

– А он знает, что здесь только свои?

– Да, миледи.

Леди Вэллис отодвинула тарелку и поднялась.

– Ну, что ж, – сказала она. – Я уже кончила.

Лорд Вэллис последовал ее примеру, и они вышли вместе, а Барбара, которая тоже встала из-за стола, осталась в столовой, неуверенно глядя на дверь.

Лорду Вэллису лишь недавно рассказали о том, кто ухаживал за его больным сыном, и он был просто обескуражен. Будь Юстас без особенных причуд, как все молодые люди, отец только пожал бы плечами и подумал: «Что ж, бывает!» А сейчас он буквально не знал, что и подумать. И пока они с женой шли через гостиную, отделявшую столовую от кабинета, спросил с тревогой:

– Что же это, Гертруда, опять та женщина, или… в чем дело?

– Одному господу богу известно, дорогой, – ответила леди Вэллис, пожав плечами.

Милтоун стоял в амбразуре окна. Выглядел он вполне окрепшим и поздоровался с родителями самым обычным своим тоном.

– Ну-с, мой друг, – сказал лорд Вэллис, – я вижу, ты опять в добром здоровье. Что нового на свете?

– Только то, что я решил сложить с себя депутатские полномочия.

Лорд Вэллис широко раскрыл глаза:

– Это почему же?

Но леди Вэллис, как и подобает женщине, быстрее угадала, какие причины могут быть у Милтоуна, и густо покраснела.

– Вздор, мой милый, – начала она. – Это совсем необязательно, даже если… – Тут она спохватилась и докончила сухо: – Объяснись, пожалуйста.

– Объяснение очень простое: отныне моя судьба связана с миссис Ноуэл, и я не могу жить двойной жизнью. Если бы это стало известно, я должен был бы немедленно вернуть мандат.

– Боже праведный! – воскликнул лорд Вэллис.

Леди Вэллис сделала порывистое движение. Два глубоко несхожие между собою представителя сильного пола – ее муж и сын – готовы были вступить в ожесточенный спор, и при виде такой опасности она, сбросив маску, стала истинной женщиной. Оба они бессознательно почувствовали перемену и теперь обращались к ней.

– Здесь не о чем спорить, – сказал Милтоун. – Для меня это вопрос чести.

– А дальше что? – спросила мать.

– Видит бог, – прервал ее лорд Вэллис с неподдельным волнением, – я полагал, что ты ставишь свое отечество выше личных интересов.

– Джеф! – сказала леди Вэллис.

Но он продолжал:

– Нет, Юстас, ты престранно смотришь на вещи. Я совершенно тебя не понимаю.

– Вот это верно, – подтвердил Милтоун.

– Слушайте меня оба! – сказала леди Вэллис. – Вы слишком разные, и вы не должны ссориться. Я этого не потерплю. Не забывай, Юстас, ты нам сын и тебе не следует так горячиться. Сядьте оба, и обсудим все спокойно.

Она указала мужу на кресло и села сама. Милтоун остался стоять. С внезапным испугом леди Вэллис спросила:

– А это… а ты… а скандала не будет?

Милтоун угрюмо усмехнулся:

– Разумеется, я все скажу ее мужу, но вы можете не беспокоиться; как я понимаю, его взгляды на брак не допускают развода ни при каких обстоятельствах.

У леди Вэллис вырвался вздох глубокого, нескрываемого облегчения.

– Но в таком случае, мой мальчик, – начала она, – даже если ты непременно хочешь все сказать этому человеку, безусловно, незачем посвящать в это кого-либо еще.

Тут вмешался лорд Вэллис.

– Я был бы рад услышать, какая все же связь между твоей честью и отказом от депутатских обязанностей, – натянутым тоном осведомился он.

Милтоун покачал головой:

– Если вы до сих пор этого не понимаете, объяснять бесполезно.

– Да, я не понимаю. История эта весьма… весьма прискорбная, но без крайней необходимости отказываться от дела своей жизни было бы, с моей точки зрения, противоестественно и нелепо. Много ли найдется мужчин, которым ни разу в жизни не случалось вступить в подобную связь? Если тебя послушать, половину наших соотечественников придется считать недостойными и неправомочными.

В эту критическую минуту он, казалось, и избегал встречаться глазами с женой, и взглядом спрашивал ее совета, искал ее поддержки, и вместе с тем старался соблюсти приличия. И как ни сильна была тревога леди Вэллис, на минуту чувство юмора взяло верх. Забавно, что Джеф так себя выдает! Она просто не могла удержаться и посмотрела на него в упор.

– Дорогой мой, ты сильно преуменьшаешь, – мягко поправила она. – Таких мужчин не половина, а самое малое три четверти.

Но лорд Вэллис перед лицом опасности вновь обрел твердость духа.

– Не знаю, зачем тебе понадобилось смешивать любовные дела с политикой, – сказал он сыну. – Это выше моего понимания.

Милтоун ответил так медленно, словно признание жгло ему губы:

– Существует же на свете такая вещь, как убеждения. Я, например, не считаю, что жизнь можно делить на две независимые части – одна для общества, другая для себя. Моей мечте пришел конец, она разбита. Теперь меня не влечет общественная деятельность… Я больше не вижу в ней ни смысла… ни цели.

Леди Вэллис схватила его за руку:

– Ох, милый, это уж какая-то чрезмерная святость… – Но, заметив кривую усмешку Милтоуна, поспешно исправилась: – Я хочу сказать, чересчур строгая логика.

– Ради бога, Юстас, призови на помощь свой здравый смысл, – опять вмешался лорд Вэллис. – Не кажется ли тебе, что твой прямой долг – спрятать в карман излишнюю щепетильность и отдать все свои силы и дарования на службу отечеству?!

– Я не обладаю здравым смыслом.

– В таком случае, разумеется, тебе действительно лучше отказаться от общественной деятельности.

Милтоун поклонился.

– Что за вздор! – воскликнула леди Вэллис. – Ты не понимаешь, Джеф. Еще раз тебя спрашиваю, Юстас, что ты будешь делать дальше?

– Не знаю.

– Ты изведешься.

– Вполне возможно,

– Если уж ты никак не можешь поладить со своей совестью, – опять прервал лорд Вэллис, – так будь, ради бога, мужчиной, расстанься с этой женщиной и разруби все узлы.

– Прошу прощенья, сэр, я вас не понял, – ледяным тоном проговорил Милтоун.

Леди Вэллис положила руку ему на плечо:

– Попробуем все же рассуждать логично, милый. Неужели ты серьезно думаешь, будто она захочет, чтобы ты ради нее погубил свою жизнь? Я не так уж плохо разбираюсь в людях.

У Милтоуна так потемнело лицо, что она умолкла на полуслове.

– Вы слишком торопитесь, – сказал он. – Быть может, я еще буду свободен, как ветер.

Слова эти показались леди Вэллис загадочными и зловещими, и она не нашлась, что ответить.

– Если тебе кажется, что из-за этого… этого увлечения у тебя уходит почва из-под ног, ради бога, ничего не решай наспех, – снова заговорил лорд Вэллис. – Подожди! Поезжай за границу. Верни себе душевное равновесие. Вот увидишь, пройдет несколько месяцев, и все уладится. Не торопи события; осеннюю сессию ты можешь пропустить, сославшись на свое здоровье.

– В самом деле, – с жаром подхватила леди Вэллис, – ты ужасно все преувеличиваешь. Ну что такое любовная связь? Милый мой мальчик, неужели, по-твоему, из-за этого кто-нибудь станет думать о тебе хуже, если даже люди и узнают? Да и незачем никому об этом знать.

– Меня ничуть не интересует, что обо мне подумают.

– Значит, просто в тебе говорит гордость! – воскликнула уязвленная леди Вэллис.

– Вы совершенно правы.

– Не думал я, что у меня и у моего сына могут быть разные понятия о чести, – сказал лорд Вэллис, не глядя на Милтоуна, с болью в голосе.

А леди Вэллис, услыхав слово «честь», воскликнула:

– Юстас, дай мне слово, что ты ничего не предпримешь, пока не посоветуешься с дядей Деннисом!

Милтоун усмехнулся.

– Это превращается в комедию, – сказал он.

Слова эти, показавшиеся родителям дикими и неуместными, повергли их в безмолвное изумление, и все трое застыли, глядя друг на друга. Легкий шорох в дверях прервал эту немую сцену.