Весна была и в сердцах людей, и в деревьях, их высоких товарищах. Тревоги, усилия выбиться к свету за счет других – все будто утратило значение. Весна взяла в плен все и вся. Это она заставляла стариков оборачиваться на молоденьких женщин и смотреть им вслед, это она заставляла молодых мужчин и женщин, идущих рядом, касаться друг друга, а каждую птицу на ветке – наигрывать свою мелодию. Солнечный свет, изливаясь с небес, расцвечивал светлыми пятнышками трепещущие листья, зажигал щеки мальчиков-калек, гулявших, прихрамывая, по Кенсингтонскому саду, и их бледные лица – лица юных горожан – пылали необычным румянцем.

На Брод-Уок под вязами, этими неподатливыми деревьями, сидели бок о бок и грелись на солнышке генералы и няньки, священники и безработные. А над головой у них, раскачиваясь под весенним ветерком, шелестели и чуть поскрипывали ветви, вели свои нескончаемые беседы – мудрые бессловесные разговоры деревьев о людских делах. Приятно было внимать шелесту бесчисленных листьев и смотреть на них: все они были разной формы, и трепыхание на ветру каждого отдельного листка было неповторимо и в то же время покорно единой душе дерева.

Тайми с Мартином тоже сидели здесь – на скамье под самым большим вязом. От непринужденности и достоинства, отличавших их два часа назад, когда они отправлялись с противоположного конца Брод-Уок в свою экспедицию, не осталось и следа. Мартин говорил:

– Увидела первую каплю крови и скисла. Ты такая же, как и остальные.

– Неправда! Это просто мерзко с твоей стороны – говорить так!

– А вот и правда. Эстетизма, прекрасных намерений у тебя и твоей родни хоть отбавляй, но ни у кого ни на йоту способности делать настоящее дело.

– Не смей оскорблять моих родственников, они подобрее тебя!

– О, они весьма добросердечны и отлично видят, в чем зло. Не это тормозит их активность. Но твой папочка – типичный чиновник. Он так твердо знает, чего ему не следует делать, что вообще ничего не делает. В точности, как Хилери. Тот уж очень совестлив и глубоко сознает, что именно он должен делать, и поэтому тоже ничего не делает. Сегодня ты отправилась к этой женщине, чтобы помочь ей, заранее решив, как все будет, но стоило тебе увидеть, что дело обстоит иначе, чем ты воображала, и ты уже на попятный.

– Нельзя верить ни одному их слову – вот что мне противно! Я думала, Хьюз бьет ее спьяну, я ведь не знала, что все это потому, что она его ревнует.

– Конечно, не знала и не могла знать… И с чего ты взяла, что они готовы выложить нам все сразу? Они говорят, только если их принудить к этому. Они не такие простофили, как ты думаешь.

– Мне отвратительна вся эта история. Такая грязь!

– О, боже мой!..

– Да, грязь! Мне не хочется помогать женщине, которая думает и говорит такие ужасные вещи! И той девушке тоже, и вообще никому из них.

– Какое имеет значение, что они говорят и что думают? Дело не в этом. Надо на все смотреть с точки зрения здравого смысла. Твои родственники поселили девушку в эту комнату, и пусть теперь они ее забирают, да поживее. Тут вопрос только в том, что полезно для здоровья, понимаешь?

– Я понимаю только, что для моего здоровья отнюдь не полезно иметь с ними дело, и я не буду. Я не верю, что можно помочь людям, которые отталкивают твою помощь.

Мартин свистнул.

– Ты – грубое животное, Мартин, вот что я тебе скажу, – проговорила Тайми.

– Просто «животное», а не «грубое животное». Это разница.

– Тем хуже!

– Не думаю. Послушай, Тайми…

Тайми молчала.

– Посмотри мне в лицо.

Тайми медленно подняла на него глаза.

– Ну, что тебе?

– Ты с нами или нет?

– Конечно, с вами.

– Нет, ты не с нами.

– Нет, с вами!

– Ну хорошо, не будем из-за этого ссориться. Дай руку.

Он накрыл ее руку ладонью. Лицо Тайми густо порозовело. Вдруг она высвободила руку:

– Смотри, вон идет дядя Хилери!

Это и в самом деле был Хилери, и впереди него семенила Миранда. Он шел, заложив руки за спину, опустив голову. Молодые люди молча смотрели на него.

– Погружен в самосозерцание, – пробормотал Мартин. – Вот так он всегда расхаживает. Сейчас я ему доложу обо всем.

Лицо Тайми из розового стало пунцовым.

– Не надо!

– Почему?

– Ну, потому, что… из-за этих…

Она не могла произнести слово «нарядов»: это выдало бы ее тайные мысли.

Хилери направлялся, по-видимому, прямо к их скамье, но Миранда, завидев Мартина, остановилась. «Вот человек действия, – казалось, говорила она, – тот, что треплет меня за уши». И, стараясь увести хозяина, будто без всякого умысла повернула в сторону. Но Хилери уже заметил племянницу. Он подошел к ней и сел рядом.

– Вас-то нам и нужно, – сказал Мартин, медленно оглядывая его, как оглядывает молодой пес более старую и другой породы собаку. – Мы с Тайми ходили к Хьюзам на Хаунд-стрит. Там заваривается настоящая каша. Вы или кто-то там из вас поселили туда девушку, так вот теперь забирайте ее оттуда, и как можно скорее.

Хилери сразу же будто ушел в себя.

– Расскажите все как есть, – сказал он.

– Жена Хьюза ревнует его к девушке – в этом вся беда.

– Вот как! И в этом вся беда?

Тайми вмешалась:

– Абсолютно не понимаю, при чем тут дядя Хилери. Если им угодно вести себя так отвратительно… Я не знала, какие они, эти бедные, я не думала, что они способны на такое! Я убеждена, что девушка не стоит того, чтобы о ней заботиться, да и женщина эта тоже.

– Я не говорил, что они этого стоят, – проворчал Мартин. – Дело не в этом. Важно, что полезно для здоровья.

Хилери переводил взгляд с одного на другую.

– Понимаю, – сказал он. – А мне казалось, что тут дело, быть может, более деликатного свойства.

Губы Мартина искривились.

– Вечно вы с вашей хваленой деликатностью! Что от нее толку? Был ли когда от нее прок? Право, какое-то проклятие лежит на всех вас. Почему вы никогда не действуете? Думать можно потом.

Впалые щеки Хилери покрылись краской.

– А ты, Мартин, никогда не думаешь прежде, чем начать действовать?

Мартин поднялся и стоял, глядя на Хилери сверху вниз.

– Послушайте, – начал он, – я не желаю вникать во все ваши тонкости. Я полагаюсь на свои глаза и нос. Я вижу, что женщина, если такое истеричное состояние у нее не пройдет, не сможет кормить ребенка грудью. Речь идет о здоровье их обоих.

– Для тебя все сводится только к здоровью?

– Да. Возьмите любую проблему. Ну, хотя бы ту же бедноту. Что им требуется? Здоровье. Ничего, кроме здоровья. Открытия и изобретения прошлого столетия выбили основу из-под старого порядка вещей, и наш долг – создать новую основу, основу здоровья, и мы это сделаем. Простой народ еще сам не понимает, что ему нужно, но он ищет, и когда мы покажем ему истину, он ухватится за нее немедленно.

– А кто это «мы»? – тихо спросил Хилери.

– Кто мы? Я вам вот что скажу. Пока почтенные реформаторы пререкаются между собой, мы спокойно подойдем и проглотим их всех оптом. Мы осознали тот факт, что не теория является основанием для реформ. Мы действуем на основании того, что подсказывают нам наши глаза и носы. Если мы видим и обоняем нечто скверное, мы это скверное исправляем практическими и научными мерами.

– И эти же меры вы применяете к человеческой природе?

– Человеческой природе как раз и свойственно стремиться к здоровью.

– Не знаю, не знаю… Я пока этого не вижу.

– Возьмите хотя бы случай с этой женщиной.

– Да, возьмем хотя бы ее случай. На этом примере, Мартин, твои доказательства мне не очень ясны.

– Она никуда не годится: жалкое существо. И муж ее тоже. Если человек был ранен в голову и к тому же пьет, дело его дрянь. И девушка тоже никуда не годится: заурядная девица, падкая на развлечения.

Тайми вспыхнула, и Хилери, заметив это, прикусил губу.

– Единственно, кто стоит внимания, – это дети. Тут этот младенец… Ну так вот, самое главное, как я сказал, это чтобы мать могла нормально его выходить. Уразумейте этот факт, а все остальное пошлите к черту!

– Ты меня прости, но мне как-то трудно отделить вопрос о здоровье ребенка от всех других обстоятельств этой истории.

Мартин ухмыльнулся:

– И вы, конечно, используете это как предлог, чтобы ничего не сделать.

Тайми быстро вложила свою руку в руку Хилери.

– Нет, ты действительно грубое животное, Мартин, – шепнула она.

Молодой человек бросил на нее взгляд, говоривший: «Можешь сколько угодно называть меня грубым животным, я этим горжусь. Да и, кроме того, ты сама знаешь, что тебе это вовсе не так уж противно!»

– Лучше быть животным, чем дилетантом, – сказал он.

Тайми, прижавшись к Хилери, словно тому требовалась ее защита, воскликнула:

– Мартин, ты просто варвар!

Хилери продолжал улыбаться, но лицо у него передергивалось.

– Нет, нисколько, – сказал он. – Мартин отлично ставит диагнозы, это делает ему честь.

И, приподняв шляпу, ушел.

Молодые люди, стоя рядом, смотрели ему вслед. Лицо Мартина выражало странную смесь презрения и раскаяния. Тайми, пораженная, взволнованная, чуть не плакала.

– Ничего, это не повредит, – пробормотал молодой человек. – Хорошая встряска ему полезна.

Тайми метнула на него негодующий взгляд.

– Иногда я тебя просто ненавижу, – сказала она. – Ты так толстокож, – у тебя не кожа, а шкура.

Мартин взял ее за руку.

– А у тебя кожа из папиросной бумаги, – ответил он. – Все вы такие – вы, дилетанты.

– По-моему, лучше быть дилетантом, чем… чем хамом.

У Мартина странно дернулась челюсть, но он тут же улыбнулся. Улыбка эта, казалось, взбесила Тайми. Она вырвала от него руку и бросилась следом за Хилери.

Мартин хладнокровно смотрел ей вслед. Вытащив трубку, он стал набивать ее, мизинцем медленно вдавливая в чашечку золотые нити табака.