Артём вышел из здания аэропорта и, немного шатаясь, побрел к парковке арендных машин. Немецкие надписи моментально превращали окружающую действительность в фильм «Семнадцать мгновений весны». Становилось тревожно и хотелось не провалиться на спецзадании. Артём задумался о генетической памяти: даже его бабушки и дедушки не застали войну, а все равно немецкий язык вызывал у него однозначную реакцию.
Дальше мысли извилистым путем пришли к наркомовским ста граммам, и ему моментально стало дурно. Выпито с балетными вчера было очень много. Да и понятно почему. То, что рассказали Артёму три его неожиданных собутыльника, занимало его мысли всю дорогу. Какая-то тяжесть и вселенская грусть придавили и не отпускали даже после самолетного шампанского – идеального домкрата настроения.
Как он сейчас машину вести будет? Хорошо, что при оформлении аренды не попросили дыхнуть. В России бы попросили, а потом пришлось бы решать вопрос на месте. Он подумал, что результат один и тот же, просто здесь его никто не проверил, а дома он бы откупился. Но за руль-то нетрезвым он все равно сядет. То есть сути не меняет.
Интересно, чемодан влезет в багажник? «ЧЕМОДАН! А я вот чувствую, чего-то не хватает!»
Артём рванул обратно в аэропорт и нашел свой одиноко кружащий по ленте желтый шкаф с одеждой. Иначе этот контейнер нельзя было назвать. С Артёма ростом и размером.
Ехал он надолго. Кое-как втиснув чемодан в машину и отдышавшись, Артём набрал Крис. Ему очень хотелось поделиться подслушанной вчера практически детективной историей из мира балета. Он даже повторил про себя имена героев, Юра – солист, Саша – любит современный танец, Виталик из миманса, но мечтал танцевать женские партии. Юра, Саша, Виталик. Он так и повторял, когда Крис ответила.
– Тёмочка, привет!
– Крис, привет! Ну, я в машине! Тут по автобану минут сорок – час.
– Я думала, ты пошутил, что прилетишь… Ничего себе. Вот проснулась и боялась телефон включить…
Артём улыбнулся. Потому что мы всегда улыбаемся, когда говорим после определенного перерыва с людьми, которых очень любим.
– Что значит пошутил? Я айтишник, шутить не умею. Как я мог не приехать?
– Ты мог не захотеть. – В голосе слились грусть и удивление.
– Я понимаю, что эта информация для тебя незначительная, ты могла даже пропустить ее вообще, но, если помнишь, я тебе говорил, что люблю тебя, а это чувство несколько влияет на совершаемые мужчиной действия. Или, Крис, ты не хочешь, чтобы я приезжал, хочешь побыть одна… Подготовка к Премьере – это… Я всё понимаю… Ты скажи, я вернусь.
– Нет, что ты! Ты не представляешь, как я волновалась, вдруг ты не прилетишь! Здесь хоть людей и много, но так одиноко… Просто знаешь, я тут совсем подозрительной стала, думаю, ты боишься меня огорчить и… а на самом деле для тебя моя Премьера – это… ну, груз, что ли… Не знаю, как сказать…
Артём улыбнулся и сжал руль так, что костяшки побелели.
– Ну как тебе сказать – груз… Я был бы самым счастливым человеком на свете, если бы ее не было, но раз уж Премьеры не избежать… Хотя я до сих пор надеюсь, что ее перенесут на неопределенный срок.
Крис моментально огрызнулась, хотя, наверное, это слишком грубое слово. Скорее, она попробовала дать понять, что тема закрыта:
– Тёма, ну давай не будем… ты же знаешь, что вероятность почти нулевая, я уже смирилась. Тебе час ехать?
– Может, меньше. Ты чем заниматься будешь?
– Болтать.
– С кем, Крис?
– С тобой.
– Хорошо, Крис, давай болтать.
– Давай, как у тебя на работе?
Артём застыл – и не только потому, что пытался совместить навигатор и дорогу. Он постоянно испытывал напряжение, когда погружал Крис в детали своей работы. Балерина и айтишник. Хотелось запеть «Дельфин и русалка». Поэтому он пробурчал:
– Лучше тебе не знать. Я придумываю название для платформы, которую мы разрабатываем. Помнишь, я тебе рассказывал?
– Да, помню! Действительно не очень веселое занятие.
Получив в очередной раз подтверждение своей теории, что айтишник – это скучно, Артём попытался завоевать репутацию весельчака.
– Хорошо, давай повеселю. Представляешь, на границе у меня спрашивает таможенник-женщина, сколько я везу наличных. Я ей показываю пачку, ну понятно, что там меньше десятки, а потом показываю жестом, мол, наклонись, скажу кое-что на ухо, она наклоняется, и я ей так тихо: «Но дома есть еще». А она представляешь что сказала?
Крис ответила неожиданно:
– Спасибо за сигнал?
Артём замешкался и изумился как ребенок: – Откуда ты знаешь?!
– Ну, Артём, это же есть в какой-то бульварной книге, хватит рассказывать чужие истории!
– Начитанная такая. Хорошо! Теперь честно моя. – Артём заметил приближающийся к нему сзади мотоцикл и отъехал в правый ряд, поэтому немного замешкался.
Крис заполнила паузу:
– Давай честно твою. Может, она будет смешнее.
– Вот мы с тобой когда познакомились, это сколько уже… месяца два назад?
– 16 марта, – моментально отчеканила Крис.
– Какая ты романтичная!
– Нет, я не романтичная, просто у моей бабушки день рождения в этот день.
– Ох ты, ты не говорила.
– Ты не спрашивал.
– Крис… то есть я должен был спросить, когда у твоей бабушки день рождения? – удивился неожиданной претензии Артём.
– Нет, ты мог спросить про моих бабушек.
Артём подумал, что и правда ни разу не спросил о семье Крис.
– Прости, мог бы… Прости. Ну я решил, что раз родителям уже столько лет, то…
– Конечно, она умерла. Но просто я бы тебе про нее рассказала. Ведь если человек умер, это не значит, что про него не надо рассказывать.
Артём терпеть не мог, когда Крис так обезоруживающе воспитывала. Он обижался, но делал все, чтобы она это не заметила, поэтому он ответил излишне бодро:
– Крис, расскажешь мне про бабушку?
– Не обижайся. Расскажу, конечно.
– А про дедушку? Я теперь по всей семье опросник составлю.
– Обязательно. Ты же не уедешь завтра? – тревожно спросила Крис.
Артём посмотрел на озеро, которое блестело где-то вдали, и ответил:
– Нет, я приехал надолго, взял отпуск. Так что будем вместе.
– До Премьеры? – тихо спросила Крис.
Артём прикусил нижнюю губу. Каждый раз, когда она произносила это слово, внутри него разрывалась граната с холодными иглами, которые пронзали его изнутри, и ему казалось, что некоторые видны, как острые холмики по всему телу.
– Да. До Премьеры, – стараясь сохранить невозмутимость, ответил Артём.
– Тогда я успею про всех рассказать. Так что ты там начал веселую историю?
– Так вот, на следующий день после нашего знакомства…
– То есть 17 марта, да? – с интонацией учителя математики отметила Крис.
– Крис, ты иногда зануда, оказывается, – могла бы предупредить.
– Ты бы сбежал?
– Нет, я бы купил таблетки от занудства. Итак, 17 марта мне звонок. Спрашивают: «Артём?» Я отвечаю: «Да, слушаю». «Хотели бы вас пригласить выступить на форуме одном, студенческом». Я пару раз лекции читал, думаю, почему нет. Спрашиваю, какой вуз, говорят, психфак. Ну, психфак – значит психфак. Спросили, сколько стóю, я думаю, ничего себе, первый раз деньги предложили, застеснялся, сказал: «Да что вы, не надо». Спросил тему. Мне в ответ: «Хотелось бы что-нибудь про сексуальные патологии в браке».
– А ты специалист? Что же ты молчал-то?
– Нет! Я в браке даже не был! Я им так и сказал: «А с чего вы взяли, что я в этом разбираюсь???» Девушка рассмеялась и сказала, что я очень скромный и это меня красит. Потом попросила занять дату 19 марта, ну то есть послезавтра на тот момент, сказала, что у нее другой звонок и что она перезвонит. Она, разумеется, не перезвонила, я решил, что какой-то розыгрыш, и вообще думать забыл, хотя, конечно, в гугле посидел.
– И как?
– Чуть не поседел. Узнал много нового про брак.
– Тёма, я тебе тоже могу много про это рассказать.
– Только после историй про бабушек. – Артём попытался открыть пачку жвачек одной рукой.
– А это как раз про них.
– Про патологии? – Он на мгновение бросил руль и наконец разорвал упаковку.
– Нормой я бы это не назвала. Так что в итоге-то?
– Звонят мне на следующий день, радостные, мол, ждут меня, я же все подтвердил. Но звонит другая девица. Я в шоке, уже собирался решать, как к ним вылететь на день, раз обещал, и тут она спрашивает, а подпишу ли я книги. Я такой: «Какие книги?» Короче, им был нужен Артём Пировский, известный психолог, а я-то – Артём Пироговский, как ты понимаешь, у кого-то я в телефоне рядом забит, а та девица, что мне звонила, уже уволилась. Все были уверены, что она всё решила. Но самое смешное в том, что преемница меня про аванс выданный спросила.
– Тёма, ты что, аванс взял?
– Нет!!! В том-то и дело! Та ушлая, узнав, что я готов за бесплатно, взяла у них аванс – а Пировский, я тебе скажу, стоит так, что на аванс можно нормально погулять, – и слилась. Я просто представил себе, что у них там началось.
– Я хотела бы, кстати, твою лекцию послушать. Желательно, конечно, не про патологии в семейном сексе.
– Я же программист, могу прочесть про информационные технологии. Устрою в частном порядке, в обмен на историю про секс и бабушку.
– Договорились. А расскажи, как ты сходил вчера в Мариинку?
– Хотел рассказать, когда приеду, потому что я вчера так странно время провел. Вот где уж историй миллион.
– Прости, не поняла, ты же на балет ходил? Кстати, что в итоге на закрытии было?
– Восстановленный «Спартак» Я́кобсона.
– Якобсо́на! – грозно поправила Крис.
– Да-да! Точно. Очень зрелищно! Танцев, правда, немного, но масштаб поражает.
Артём судорожно пытался выдать корректную рецензию. Но Крис, похоже, не интересовала его оценка.
– И кто танцевал? Хотя кого я спрашиваю… уверена, ты второй акт уже из буфета смотрел.
– Первый.
– Что первый? – Крис явно не понимала, что произошло.
– Первый акт я провел в буфете. – Артём себе напомнил себя десятилетнего.
– Оригинально, а что так? Опоздал?
– Ну, мне очень стыдно, но да. Я там застрял, и меня уже не пустили на мое место, тогда я в буфет и вернулся. Не переживай, там шикарная плазма, можно и оттуда смотреть балет.
– Подожди, ты не в театр опоздал, а из буфета в зал?!
– Я очень голодный был, а коньяк долго несли откуда-то.
– Тёма… Я, конечно, давно в России не живу, но там уже коньяком голод утоляют?
Артём задумался об уровне жизни в стране.
– Ну да, страна богатеет. В общем, первое отделение я провел в буфете, кстати, в очень интересной компании.
– Таких же голодающих, я так понимаю, – усмехнулась Крис.
– Можно и так сказать. Солист балета пенсионного возраста и его друзья, или коллеги скорее. Они меня потом за кулисы и затащили.
– То есть ты еще и за кулисы потом пошел?
Крис напомнила Артёму маму, которая выясняет, кто все-таки разбил вазу.
– Так там простава была, как они это называют. Мы и засиделись до утра в гримерке, еле на самолет успел. – Артём вдруг понял, что пролетел поворот.
– А ты как сейчас машину ведешь? – внезапно поинтересовалась Крис.
– Великолепно, я в самолете шампанского выпил и моментально пришел в себя.
– Интересно, вот у меня были разные мужчины… но ни один из них не трезвел с такой скоростью, как ты… Знаешь, а мне иногда так хочется взять и выпить водки.
– Водки? Тебе? Интересная форма ностальгии для балерины.
– Ага. Двадцать лет не хотелось, как из России уехала, так про водку и забыла, а сейчас перед Премьерой хочется, но нельзя уже. Наверное, что-то русское во мне все-таки осталось. Странно, да? Мы водку пьем и когда очень хорошо, и когда очень плохо. Я тут придумала, что водка – это наше кольцо Соломона. Извини, я тут скоро из балерины в философа превращусь. Так кто танцевал, ты мне скажешь или нет?
– Я, разумеется, никого не знаю, сейчас посмотрю в программке, она в телефоне, специально сфотографировал для тебя. Итак – Зеленский, Васнецова, Смекалов.
– Не знаю никого, кроме Зеленского, хотя я особо и не слежу.
– А скажи мне, вы вообще – классики и современные балеруны – знаете друг друга?
– Знаешь что, задрот компьютерный!
Артём чуть не вылетел на обочину. В первый же день знакомства Крис сказала, что она простит всё, кроме использования этого омерзительного для нее слова: балерун.
– Крис! Прости! Прости!!! Артисты балета! Так вот, вы знаете друг друга?
– Ну, звезды, конечно, знают. – Крис пыталась забыть лингвистический проступок.
– Крис, а ты разве не звезда? – совместил лесть с реальным вопросом Артём.
– Нет, что ты, я просто успешная. Таких, как я, в каждой стране знаешь сколько… И как тебе солисты?
– Не знаю, ты мне больше нравишься.
– Ты же меня только на ютубе видел! – Крис улыбнулась его трогательным попыткам загладить вину.
– Ну и что.
– Знаю, что врешь, но мне приятно.
– Я не вру, вообще я до знакомства с тобой балет только один раз смотрел по телику в августе 91-го! Весь день! Так что я тот еще эксперт!
– Это точно! Долго не отпускали?
– Кого?
– Ну, аплодировали долго?
– Кому?
– А ты где был вчера? – Крис вновь начинала закипать.
– А! Извини! Минут десять точно. Чего-то я зависаю сегодня. Все-таки пьянству – бой.
– Для закрытия сезона не так уж и много.
– Крис, а сколько тебе самое долгое хлопали?
– 24 минуты.
– А почему не 23? Ты что, засекала?
– Не я, Алексей Ратманский. Я танцевала Никию на премьере в его постановке.
Артём задумался, каково это – стоять и аплодировать 24 минуты. Руки, наверное, устают быстро, задал он сам себе вопрос. Но, не получив ответа, обратился к Крис:
– А расскажи мне, что чувствуешь, когда такие овации? Счастье?
– Смешанные такие чувства. Скорее, страх…
– Страх? – Такого ответа Артём ожидал менее всего.
– Да, животный такой ужас, что это в последний раз. Потому что у этого нет замены.
Артём вспомнил, как ему недавно аплодировала команда программистов. Ему тогда не показалось, что у этих ощущений нет замены.
– Интересно, это у любых аплодисментов так?
– Нет, конечно, только если ты душу отдал… Знаешь, я как-то просто на ток-шоу выступала, и тоже аплодировали долго…
– И что? Неужели не то?
– Не то, м-м-м… как соевое мясо, все ненастоящее. Суррогат для тех, кто ничего лучше не пробовал.
– Хорошее сравнение.
– Очень точное. Только я из-за него с парнем одним разошлась. Веган хренов. Знаешь, эти веганы, они же сектанты. Да бог с ним. Про аплодисменты важнее! Понимаешь, когда ты душу в зал отдал, ты же должен ее вернуть… и вот, пока аплодируют, она возвращается. Ты чувствуешь это на физическом уровне, как будто она, очищенная, в тебя заливается, поэтому у этого и нет замены. Говорят, сцена – это наркотик. А вот и не так. Все остальное – наркотик, а это – чистая жизнь… Прости, что я в такую патетику впала. Ну, ты меня понял?
Артём не очень понял, так как начал в реальности представлять потоки энергии туда-сюда, и картинка у него складывалась нечеткая. Но он решил в такие детали своего восприятия Крис не погружать.
– Понял. А что делать, если не хлопают?
– Жить. Просто без души. Начинаешь ее по углам собирать, где друзья подкинут, где любовь… Деньги, кстати, можно, если умудриться, тоже немного в душу перевести. Я поэтому на всяких мероприятиях танцевала только за огромный гонорар.
– Деньги – в душу? – такой процесс Артём даже визуализировать не мог.
– Лучше, чем наоборот! Еще знаешь, что тяжело: когда овации, но не тебе. Ты, например, в кордебалете душу отдал, а все овации ведущей балерине. Она тоже все отдала, но ты же отдал не меньше, а в ответ – крохи. Думаешь, почему звезды ярко светятся, а остальные чаще всего нет? Я помню, у нас в труппе девочка была, неплохая, правда без особых перспектив. Танцевала в последней линии, но старалась, видно было. Так ей муж на каждое выступление цветы дарил. На каждое. И стоял аплодировал. Ей. А потом они развелись, и она крестообразную связку порвала через месяц. И всё. Душа кончилась. Понимаешь?
– Понимаю…
– Ничего ты не понимаешь. Я тебе про овации другую историю расскажу… Помню, танцую на гала… Остается секунд сорок до окончания последней части, а этим дуэтом мы закрывали концерт, и вдруг фонограмма исчезает, представляешь, я долю секунды размышляла и решила дотанцевать. Думаю, потом скажу, что режиссерский ход. Дотанцевала, точку поставила, думаю, ну сейчас овации как грохнут! А в зале тишина, то есть вообще мертвая… Я все равно кланяюсь, а внутри все просто рухнуло, и вдруг я чувствую, что душа-то назад заливается, ощущаю ее, новую, чистую, только в тишине, и тут в зал свет дали, а я вижу, что они аплодируют стоя! И вижу «браво» кричат. Просто я не слышу. Ничего не слышу! Это тогда первый раз случилось, жаль, я внимания не обратила. Может, если бы… Ладно, чего уж теперь… Так оказалось, и музыка играла, и я так танцевала, что попадала в такт. Мне еще никто не поверил… Думали, цену набиваю. Знаешь, я к чему? Ты, надеюсь, вчера аплодировал им, ты же не выбежал сразу?
История про потерю слуха вернула Артёма в суровую реальность. Голос сразу стал грустным.
– Хлопал. Конечно, хлопал.
– Потому что те, кто выбегают сразу, крадут наши души.
– Я правда хлопал. Они здорово танцевали! – с искренним восторгом нечастого зрителя выпалил Артём.
– Молодец, напомни, а пил-то ты с кем?
– С одним солистом и двумя из кордебалета и забухал, ну точнее третий – это… как у вас называют тех, кто не танцует, а ходит, как актер?
– Миманс.
– Точно.
– Молодые?
– Не-е-е, твои ровесники. Ой, извини… Ну, в смысле для балета не молодые, тьфу… Вот я, конечно, идиот.
– Почему же, ты прав. Тридцать шесть – тридцать восемь – это наша старость. И как у них дела?
– Если честно, не очень. Я каждого послушал, меня такой депресняк накрыл.
– Расскажешь?
– Думал, как приеду, сыграю в лицах.
– Да ты сейчас можешь, пока едешь. Мне же интересно.
– Хорошо. Театр у микрофона.
Артём опять повторил про себя имена всех главных героев. Юра, Саша, Виталик, Юра, Саша, Виталик…
– Итак, Юра, высокий красавец такой голливудский, затем Саша – знаешь, на пантеру похож, такие движения, и Виталик – простой такой парень в общении, а вот внешность необычная, чем-то на Тима Рота похож. В общем, они втроем, можно сказать, даже дружат, хотя я не понимаю, у вас там дружба бывает вообще? Я вот не очень понял, вроде они друг друга знают со школы и работают вместе, а послушаешь…
– Дружба в балете в беде познается.
– Поясни.
– У нас если беда, то почему-то друзья больше всех радуются. Тут же все просто. Беда – значит, не танцуешь. Не танцуешь – значит, место освобождаешь.
Артём задумался о ревности в своей индустрии. Вспомнил о своих историях, но решил поговорить о них потом.
– Ну вот я и заметил, хотя они все в принципе были какие-то мрачные. Я так понял, все трое не уверены, что им контракт продлят. Я их послушал, не очень понял, за что там держаться, деньги какие-то несерьезные, удовольствия немного.
– Почему ты так решил? Даже у солиста?
– Да солист у них самый упадочный. Всю голову мне про анатомию проел. Что, если Бог тебе не дал тело как надо, то шансов нет. Не судьба звездой стать.
– А что у него с телом?
– Да то-то и оно, что все нормально! Но он считает, что у него нет подъема и большая пятка. У него, представляешь, двое детей. Он ни разу их не пригласил на свои спектакли. Говорит, зачем на урода смотреть.
Артём посмотрел на свою руку на руле и вдруг стал сомневаться, а не слишком ли она большая.
Его сомнения Крис прервала вопросом:
– А танцует он хорошо?
– Я потом в Сети специально пересмотрел. Прекрасно он танцует. Даже отзывы почитал, люди хорошо пишут. А он из-за своих комплексов уже от всего отказывается. Думает, что все только на его пятку и смотрят! Короче, рассказываю в лицах.
Юра налил в виски кока-колу, сел на диванчик в гримерке и – то ли Артёму, то ли всем – сказал:
– Ты пойми, Тём, если нет подъема, тебе путь в мир классического балета закрыт, ты хоть что делай, это ведь с галерки видно. Вот у Холберга подъем такой, что он вообще может не танцевать, может просто красиво ходить по сцене в трико. А у меня кочерга, как у отца, да еще и огромная пятка. Ну вот разве нельзя было сразу это увидеть и отдать меня в хоккеисты? Им ведь точно подъем не нужен. Главное, в коньки влезть. Занимался ведь хоккеем до хореографического училища. Даже получалось неплохо.
– Юр, не грузи Артёма, этот твой загон я уже не могу слышать. В танце подъем вообще не важен. Танец – про другое, – вступил в разговор возившийся со штопором пантерообразный, как его Артём сразу определил, Саша.
Юра не отступал:
– Когда танцуешь современные танцы, то, наверное, да. Но если выходишь на сцену в классических партиях, то эстетический вид стопы, как и всего тела, просто необходим. Я постоянно вожу с собой эту каталку, – он показал на какой-то массажер.
Закончивший что-то строчить в телефоне Виталик взял его в руки, покатал по руке и усмехнулся:
– А тебя на контроле в аэропорту не спрашивают, для чего это? А то они могут подумать, что ты его в секс-шопе купил, а не в балетном магазине.
– Виталь, судя по тому, что он мне не помогает, пора, наверно, использовать его уже по другому назначению… – Юра сделал глоток и скривился. Колы в стакане явно не хватало.
– Юр, а забей ты на эту голубую классику! – Виталик продолжал катать массажер. – Танцуй просто другие партии, в сапогах например, или характерные: Ганса, Абдерахмана, Спартака, Гирея! Партий, в которых можно реализовать себя, у тебя огромное количество. Тело не изменишь, пора уже с этим смириться!
Юра как будто согласился и вдруг переменил тему:
– Смириться… а помните, у нас в Вагановке девочка была, Вика, по-моему, не помню фамилию, три года проучилась, а потом ее выгнали?
– Та, что часы украла? – неожиданно заинтересованно спросил Саша.
– Ну да. Точно. С часами там отдельная тема, не суть. Мы ее Чупа-Чупсом называли, у нее голова большая была, куда ей танцевать. Я еще помню, мы с ней как-то говорили, я ей про свой подъем и про ее голову большую, мол, тебе тоже ничего не светит. А она мне: «Нормальная у меня голова. А с твоими пятками только виноград давить!» Я тогда так разозлился, что и придумал ей кликуху Чупа-Чупс. И где она теперь со своей головой? – Юра руками показал что-то огромное над своими плечами. – Надеюсь, хоть дальше танцевать не пошла. Еще хуже, чем у меня, все стало бы. А талант в ней был. Обожал с ней стоять в дуэте… Она как-то спросила, не знаю ли я, кто этот Чупа-Чупс придумал, я спрашиваю: «А что?», а она: «Просто поговорить хотела». Я чего-то рисковать не стал. Мало ли, что в этом Чупа-Чупсе варится. Еще облила бы кислотой мой чупа-чупс.
– А я и не знал, что это ты придумал. Ну ты скотина, конечно, она чуть не повесилась, говорят, – пытался пристыдить друга Виталик.
Артём наблюдал за странно закручивавшимся разговором и потягивал из стакана чистый виски. А три товарища как будто вообще перестали его замечать. Та девица, Вика, явно интересовала их всех, а теперь и самого Артёма. Каждый из них как-то изменился и напрягся в момент, когда она появилась в разговоре и как будто вошла в комнату.
Юра продолжил:
– «Чуть» не считается. Подростком я был, ну какой с меня спрос? Да и потом, может я ей помог из профессии выскочить. Ну мне еще повезло. Я хоть как-то дотанцую, а помните Самойлову? У нее еще грудь в пятом классе выросла. И всё, жопа. А сиськи были, конечно, огонь. Такие прям!.. Поднимать ее, правда, тяжело было, я еще ей тогда сказал: «Хочешь, чтобы я твои дыни таскал и не уронил, придется ими немного поработать».
– Ты что, их видел, что ли? – хмыкнул Саша.
– Видел… И в руках держал… – Юра соответствующим образом поставил ладони, изображая, как именно он это делал. – Произведение искусства. Хотя сиськи, может, ее и спасли. Благодаря им свалила вовремя из профессии.
– Сколько я про тебя нового узнаю. Тебе Самойлова давала, чтобы ты ее таскал? – Саша продолжал говорить с неким намеком на претензии к нравственности своего коллеги.
– Давала… но танцевать с ней было не так приятно.
– Так и с кем было лучше? С Самойловой или Чупа-Чупсом? – Виталик решил остановить зарождающийся конфликт приятелей.
– Что ты имеешь в виду?
– А чего ты, Юр, напрягся-то так? В дуэте, в дуэте!
Воспоминания заставили Артёма остановить рассказ, и он обратился к Крис:
– Крис, а что девчонкам делать, если грудь растет? Правда, что под нож ложатся?
– Правда. Не слышал разве про девочку во Франции? Балерина решила, что у нее грудь большая, а на операции что-то пошло не так. И всё…
– Умерла?
– Ну да.
Артём задумался о такой глупой смерти, стал вспоминать своих знакомых, которые рискнули ради размера, и спросил:
– А у нее большая была?
– Чуть больше, чем у меня. Сам понимаешь, не что-то выдающееся.
Соглашаться с тем, что и у Крис грудь не выдающаяся, Артём не стал.
– И зачем она под нож легла?
– Наслушалась.
– Как и этот, с подъемом. Он, представляешь, решил, что его все равно уволят, и уже пошел в «Убер» работать.
– Водителем? – прибавила громкость Крис.
– А кем еще? Говорит, хочет ощущать себя в финансовой безопасности. Это он после случайной встречи со своим педагогом из Вагановки, который в советское время был известным артистом балета. Увидел его на улице. Тот мороженое продавал в двадцатиградусный мороз.
– Балет – это беспощадно, – достаточно спокойно сказала Крис, хотя Артём понял, что история с продавцом мороженого попала ей куда-то в больное место.
Артём же пытался найти социальную справедливость:
– Но ведь балетным пенсию платят рано, льготы какие-то, и я слышал, квартиры дают. Правда дают?
– Если они дают, то дают, – ядовито сказала Крис.
– Что дают? – Артём боялся пропустить поворот и запутался в частом использовании слова «дают».
– Если балетные дают тем, кто квартиры дает, им дают квартиры, но могут и не дать.
Артём проскочил бензоколонку, на которой хотел купить кофе, но восхитился многослойной лингвистической конструкцией.
– Ну это девочки, а мальчики?
– Нет, Тёмочка, это и мальчики и девочки, в балете у любого спрашивают, дает ли он. И, кстати, чаще всего дают не за квартиру, а за намек на квартиру. И спасибо, что не спрашиваешь, давала ли я за квартиру. Сразу отвечу – нет. И не потому, что честная, а потому что повезло здесь на маленькую самой заработать. Хотя, конечно, здесь это не так распространено. Ну ладно… о чем там они еще говорили?
…Саша изучал вино, наклонял в разные стороны бокал, пригублял, болтал напиток во рту и поэтому говорил с паузами. Юра вышел позвонить по телефону, Артём вообще молчал, так как новости из мира айти были явно неуместны, поэтому разговор происходил между Сашей и Виталиком:
– Жаль, конечно, что так все бестолково сложилось… Просто в нашей стране современный танец не особо развит, а я этим увлекаюсь, что-то сам выучил, что-то на классах заезжих хореографов… Но только кому это здесь надо? Классику я и не люблю особо. Нет, свое я отрабатываю на сцене, меня все устраивает, а вот по подвалам танцевать не готов. Денег за это особо не платят, и стаж не идет.
Виталик возразил:
– Сань, а кто тебе уехать мешает? Вещи собрал – и вперед, в Германию, Израиль или Голландию! Мест полно, где тебя с твоими возможностями будут использовать по полной!
Саша наконец сделал нормальный глоток:
– Уехать? Виталик, уезжают трусы, уезжают те, кто себя тут найти не может. А мне, значит, не судьба. Зато я дома, среди своих, говорю по-русски, дышу по-русски. Уехать любой может, а ты попробуй здесь проживи, кто-то же и на родине должен остаться?
Виталик усмехнулся:
– Это ты красиво придумал. Патриотично. Я даже поверил в какой-то момент.
– В смысле, поверил?
Саша прекратил изображать из себя сомелье, а Виталик, придвинув к нему кресло, высказался достаточно резко даже для друга:
– Сань. Ты зассал и загубил свою жизнь. Барышников и Нуреев уехали вообще без шанса вернуться, понимаешь? И они не зассали.
– И я их не оправдываю. Они в чем-то предатели.
– Сань, кого они предали?!
– Виталь, свою страну, тех, кто их обучал, работал с ними.
– Может быть. А ты жизни предатель. Своей жизни. Ты свою жизнь предал, понимаешь. Точнее, предаешь. Себя, свой талант.
Саша сломал пальцами ручку, которую он крутил в руке, и отрезал:
– Думаешь, с талантом, но без Родины легче? Да и потом у меня мама здесь!
На Виталика этот аргумент не подействовал:
– И что, ей хорошо от того, что ты… Ну, в общем, там, где ты есть? Думаешь, она счастлива?
– Это она тебе сказала? Странно. А вот мне другое.
– Виталик, ты что имеешь в виду?
– Да, на годовщине выпуска я с ней говорил.
– Почему ты мне не рассказал?!
– Потому что запретила, – спокойно ответил Виталик.
– И что она тебе говорила?
– Сань. Ты сам спроси. Если не испугаешься. Ты же знаешь, что она скажет. Знаешь же. Что человек должен жить там, где его дар кому-то нужен.
– А что, жить дома – это разве не дар? Да и потом, может, нет у меня дара? – холодно спросил Саша.
Виталик как раз наоборот – подобрел.
– У всех есть. У всех. Как сердце, как почки, как легкие. Так и дар. Есть у каждого. Сердце у нас работает автоматически, а дар нужно активировать.
– Ну и чего ж ты не активировал?
– Не знаю, Сашка. Наверное, зассал. Но это другая тема, а ты бы мог. Ты же еще в Вагановке вроде что-то там танцевал.
– Было дело… Кстати, с Чупа-Чупсом: она тоже на современном танце была повернута. Но ее выгнали, и как-то больше мне стало не с кем. А жаль. Может, получилось бы что… Когда мы на гастроли ездим, иногда хожу в местные студии. Неплохо там. Помню, в одном городе даже пригласили на просмотр, я сходил. Звали. Говорили, я у них лучшим танцором был бы. Техника есть, школа есть, и деньги неплохие, не меньше, кстати, чем у нас в мимансе я получаю, точнее, больше раза в два.
Артём вновь выскочил из своего радиотеатра и сказал Крис:
– Я этого Сашу тоже понять не могу, что за бредовые отмазы? Ну кто мешает уехать, ты же вон звездой именно в современном танце стала. Да и ты же, говоришь, не одна такая.
– Артём, ты когда-нибудь уезжал? В другую страну насовсем? Это тебе не город поменять.
– Но и не планету. Барышников вообще из СССР уехал, и ничего.
– Это Барышников. И ты не знаешь, может, он жалеет. Так что не суди их строго.
Артём как будто ждал этой фразы.
– Крис, он Барышников не потому, что танцевал как бог, хотя я в этом ничего не смыслю, а потому, что пойти против течения смог, взял и уехал, зная, что не вернется и что назад дороги нет. В этом же вся суть. Я этого Сашу и спрашиваю: так, может, если контракт не подпишут, поехать? А он: ну чего я буду все менять, я тут на хорошем счету, все налажено. Знаешь, Крис, мне кажется, у него с этой Викой что-то было.
– Почему ты так думаешь?
– Ну как-то он уж слишком рьяно доказывает, что ничего не было. Сама посуди.
Юра вернулся в гримерку как раз в момент, когда Саша оправдывался:
– Да не было у меня с Викой ничего, хотя я и надеялся. Она очень мне нравилась, лучшая моя партнерша была, единственная, с кем можно было посочинять, поимпровизировать.
Юра как всегда цинично вернул Сашу на землю:
– Не выгнали бы ее, ты бы с ней дуэтом где-нибудь в подвалах дотанцовывал. Хотя с ее башкой… И хорошо, что ей часы подкинули. Ты хоть при деле.
– Почему подкинули? Она же их украла, – удивился Виталик, но Юра в свойственной ему манере возразил:
– Виталь, ну что она украла? У нее голова, конечно, Чупа-Чупс, но часы она точно не воровала. Я ее помню, хорошая баба была, честная такая. Уверен, подставил ее кто-то. Помните, когда Иру с веснушками выперли за то, что их в интернате с Гавриленко спалили, так это на нее бабы какие-то стуканули. Думаю, что с Викой было то же самое. Я тогда, кстати, к ректору пришел, сказал, что могу поручиться, что это не Вика. Ее подставили. И что он не следит за тем, что в училище творится. Скандал устроил, самого чуть не выперли.
Настало время удивляться Саше:
– Юр, ты к ректору ходил? Из-за нее?
– Ходил. Всё равно не помогло, потом пытался еще ее найти, думал, как помочь… Но она же не из Питера, уехала домой сразу. Я испытывал чувство вины.
Крис удивленно перебила Артёма:
– А этот Юра молодец такой, в балете редко кто друг за друга заступается. Тёма, ты этого… Как его зовут, Пашу, тьфу, Сашу… убеди все-таки себя попробовать, я тебе дам номер своего продюсера, свяжи их, если Саша и правда неплох. Куда он после своего миманса? Так хоть еще потанцует.
Артём решил, что уже достаточно погрузился в тему, чтобы задавать, как ему казалось, умные вопросы. Тем более, ему и правда было интересно.
– А что, в России реально с этим контемпорари не устроиться нормально ни в какую труппу?
– Я не знаю, но судя по тому, что мне рассказывали, нет. Всё классика да неоклассика, компании современного танца не выживают. А танец ведь чувствует то, что в воздухе, а воздух такой, что танцу не пробиться. Я многих из России в Европе видела, они когда узнают, что я тоже оттуда, поверить не могут.
– И я не мог. Кристина Ван Рейн. Как тут поймешь? – Артём в очередной раз с завистью подумал о том, что Крис могла бы продать свое имя на псевдоним голливудской звезде.
– За это спасибо мужу-голландцу. Хоть какая-то польза от него, – усмехнулась Крис.
– А вы общаетесь?
– Нет, мы и жили-то вместе год.
– А чего разошлись?
– Да как обычно у нас с мужем. Из-за ерунды зацепились, а потом выяснилось, что это не ерунда. У него день рождения был, он всех друзей собрал, готовился, а мне поставили спектакль, ведущую партию.
– Ну, не пошла бы на спектакль. – Артём обратил внимание на красивое озеро и произнес эту фразу как бы между делом.
– Вот он тоже так сказал.
– А что вот нельзя разве в такой ситуации не пойти?
– Можно, наверное.
– Никто же не умрет, вы все-таки не хирурги в больнице. – Артём увидел заснеженный пик и вспомнил, что так и не стал на доску в этом году. Может, поэтому и сказал так необдуманно жестоко.
– Не хирурги, – ответила Кристина и связь оборвалась, но Артём знал, что она повесила трубку.
Он сразу понял, что сказал не то что глупость – а ударил наотмашь. Он остановил машину на обочине, чтобы набрать Крис. Та на удивление быстро взяла трубку.
– Извини. Я… Нет, я все понимаю, что люди искусства другие, что для вас сцена – это важно, но есть же какая-то жизнь помимо сцены, есть люди вокруг…
– Есть… А может и нет. Ты когда-нибудь занимался сексом с женщиной так, чтобы представлять другую? Про меня можешь не отвечать, я абстрактно спросила.
Артём включил поворотник и стал выезжать с обочины.
– Ну, если честно, да…
– И как ощущения?
– Странные… Вроде бы обманул только себя, а как будто всех.
– Вот я если бы тогда на день рождения пошла, именно так бы себя и чувствовала. Не стоит оно того. А что у этих ребят с семьями?
– Виталий – он, если честно, немного не про детей и семью. Про Юру я уже тебе говорил, а у Саши этого, сейчас вспомню, вроде дочка, но он в разводе… Да, точно, дочка от балерины, они вместе учились, я так понимаю, но она сломала копчик, и всё. Да, там такая вообще история с ней и этой Викой.
– Чупа-Чупсом?
– Да-да.
– Юр, ты прав, часы Чупа-Чупсу подкинули, – сказал Саша на выдохе.
– Сань, ты чего? Поясни!
– Ей часы Надя подкинула.
– Какая? – не понимая, о ком идет речь, спросил Юра.
Саша отвернулся и ответил в стену:
– Моя. Карпова.
Юра, вероятно, ожидал чего угодно, кроме такого каминг-аута, поэтому замолчал, а Виталик как будто пытался уличить Сашу во лжи. Наверное, сам не хотел верить в подлость.
– Откуда ты знаешь?
– Сама мне сказала, когда ее уронили на дуэтном. Тогда и сказала. Карма все-таки есть. Вику же все ценили, ну и потом Надя, оказывается, в меня еще в училище влюблена была. Вот она одним ударом две дороги и расчистила.
На этот раз замолчал Виталик, а Юра хладнокровно резюмировал:
– То есть Карпова подкинула Чупа-Чупсу часы, чтобы конкурентку устранить и тебя заполучить. В итоге Карпову роняют, ломают, она уходит из балета, ты на ней женишься, она рожает тебе дочку, и вы разводитесь. Карма и правда есть.
Саша грустно ответил:
– Есть. Хотя могли и без кармы уронить. Зато дочка красивая.
Неожиданно Виталик с какой-то зарождающейся злобой громко сказал:
– То есть ты знал, что Карпова тварь, и все равно женился на ней?
– Виталь, ты чего так взорвался-то? – пытался остудить друга Саша.
– Ничего! Она же Чупа-Чупсу всю жизнь сломала!
– Ты откуда знаешь?
– Знаю. Она уехала в Европу, я тогда ее адрес нашел. Написал письмо.
– И чего? – заинтересовался Саша.
– Ответила, что все хорошо, что вышла замуж, работает продавщицей в местном супермаркете. Я потом еще писал, но без ответа, – грустно заметил Виталик.
Саша, то ли реально считая, что это был хороший расклад для Вики, то ли пытаясь обелить свою бывшую жену, радостно хлопнул в ладоши:
– А ты говоришь, жизнь сломала! Уверен, сейчас живет и горя не знает.
– Она живет и не танцует! А могла бы!
На этом месте рупор реализма – Юра – вступил в разговор:
– И слава богу, что не танцует! Хоть живет нормально! У нее в 35 жизнь только начинается, а у нас – всё. Закончилась! Ты чего, не понимаешь, что нам еще сорок лет просто тупо доживать надо, ждать, пока сдохнем, у нас всё кончилось. Всё. Понимаешь! Твоя жизнь закончилась. Наши однокурсницы через одну уже закруглились и, в лучшем случае, в фитнес-салонах средней ценовой категории растягивают толстых любителей балета. А в худшем – продавщицами пошли. Только Вика в 19 начала продавщицей и сейчас, наверное, уже заведующая, а наши только в сорок начнут – и это после Мариинского! Совсем другое дело! Может, лучше тогда вообще в Мариинку не попадать и всю жизнь продавщицей работать, чем продавщицей после Мариинки?
Повисла пауза.
– Все равно Карпова – сука и тварь! – жестко высказался Виталик.
– Полегче… она, конечно, не ангел, но моя бывшая жена и мать моего ребенка. Вот только чего-то я не верю, что ты вот так просто сейчас разозлился, у тебя с Чупа-Чупсом было, что ли, что-то? Ты что, на оба фронта работал? – беззлобно улыбнулся Саша.
– Нет. Не было. Просто она один раз со мной так поговорила, что если бы послушал, может, всю жизнь свою по-другому провел…
– В каком смысле и что значит – на два фронта? – напомнил о себе Артём, который, конечно, понял, о чем идет речь, но зачем-то задал этот не очень умный вопрос.
– То и значит. Я еще в училище понял, что со мной что-то не так, – ответил Виталик.
– Ты про ориентацию? – спросил Юра.
– С ориентацией у меня всё так. И вообще, кто сказал, у кого так, у кого не так? Нет, я про танец…
– А-а-а-а, понятно, и почему же ты тогда женские партии танцевать не стал? – Юра начал возиться с кофемашиной.
– Отец меня убил бы, – сказал Виталик.
Саша молчал, так как тему эту не очень любил, а Юра деловито, но заинтересованно задавал вопросы дальше.
– Виталик, он же у тебя вечно в командировках торчал, когда бы он тебя убил? А потом, я думаю, они на корабле тоже от безысходности женские платья носят.
– Дурак. Знаешь, как я в детстве отца ждал? Его же по полгода дома не было. Я жил с мамой, бабушкой, тетей и старшей сестрой.
– За сестрой донашивал? – со знанием дела резюмировал Юра.
– В детстве, да. Ну а что, колготки у всех одинаковые. Мы и жили с ней в одной комнате. Помню, как-то на Новый год домашний спектакль устроили. И решили с сестрой поменяться. Она принцем нарядилась, а я принцессой. Хотели папе сюрприз сделать. Мне так моя роль нравилась!
– И чего папа? Восхитился? – Юра нажал кнопку, и раздалось характерное жужжание.
– Ага, первый раз меня ударил. Сказал, что я и так в бабьем царстве живу, еще и бабой нарядился. Знаешь, как я мечтал, чтобы он меня настоящим мужиком считал, чтобы он сыном гордился. Он потом как-то маме сказал, что бог явно бухал, когда мне пол выбирал, и что я больше на девчонку похож. Я услышал и заплакал. А он сказал, что плачут только девочки, что я не заплакать должен был, а с кулаками на него наброситься.
– А тебе сколько было-то?
– Лет десять, может одиннадцать. – Виталик как будто вернулся в тот возраст.
– Хороший папа, добрый. Кофе хочешь?
– Не, Юр, не хочу, и так давление скачет. Знаешь, я его, кстати, один раз ударил.
– За что?
– Достал. Бухой был в мясо, докопался до меня. Могу ли я человека ударить. Сказал, если я его не ударю, значит, я тряпка и ему не сын. Ну и вообще наговорил от души. Про балет особенно.
– Ударил? – полюбопытствовал Юра.
– Со всей силы. Попал, еще как. Чуть глаз не выбил.
– Молодец. Никогда бы не сказал, что ты драчун.
– Так я тогда первый и последний раз дрался.
– Зато искренне. – Юра похлопал друга по плечу. – Слушай, так а чего ты в итоге-то не стал женские партии танцевать?
– Тогда мне отца убить бы пришлось, или он бы меня убил. Говорю же, он балет-то пережить не мог.
– Отец когда умер? – спросил Саша.
– Десять лет назад.
– Ты мог бы тогда уйти хотя бы к Михайловскому. Он как раз увлекался женскими партиями. Поработал бы немного и уехал в Канаду, в Трокадеро, танцевал бы там ведущие женские роли.
– Мог бы, Сань. Но остался здесь.
Юра допил кофе и с несоответствующим рассказу Виталика настроением спросил: – Почему?
Виталик задумался, а потом холодно ответил:
– Миллионы людей могут что-то сделать и не делают. Ты вот тоже мог бы выбить из своей головы дурь про этот подъем, а Саша мог уехать танцевать в Европу, но ты собрался в «Убер», а Саша – не знаю, куда там собрался. Чем вы лучше меня? Юр, чем?
– Старик, ну я хотя бы солист, а ты в проклятом кордебалете херачишь с утра до ночи. Тебе самому-то нормально так убиваться за три копейки?!
– Да это была мечта моей жизни, – огрызнулся Виталик. – В тридцать шесть вальсы танцевать и надевать костюм евнуха или билибошки. Это же так здорово.
– И зачем их надевать?
– Юр, а что ты предлагаешь?
– Я предлагаю вообще такие костюмы не носить. – Юра развел руки в стороны.
– Вот уволят, не буду носить. – Виталик встал и начал прохаживаться по небольшой гримерке, делая наклоны.
– Что делать будешь? – спросил Саша, который, посмотрев на друга, тоже решил разогнать кровь движениями.
– Не знаю, Сань, в «Убер» не пойду, не хочу. От отца квартира осталась, я ее сдаю, проживу как-нибудь. – Виталик стал с удовольствием смотреть за пластичностью движений своего друга.
– Но надо же чем-то заниматься, – ответила голова Саши, которая двигалась по какому-то очень странному маршруту вслед за телом.
– Кому надо? – Виталик начал вращать шеей, как будто разминаясь перед выходом на сцену.
– Человеку.
– Саш, кто это сказал?
– Ну что, ты будешь целыми днями дома сидеть? – Саша как будто пытался получить ответы для себя.
– Устроюсь билетером в театр, – ответил Виталик и вызвал смешок у Юры:
– Сюда только женщин берут.
– Значит, сбудется моя мечта. Поработаю женщиной наконец! Юр, я не знаю, что я буду делать… И ты не знаешь… Понимаешь, Юр, в чем самая главная подстава с балетом?
– В чем?
– Нас с детства учат подчиняться и не принимать собственных решений. Мне кажется, если найдется умный человек, который скажет: «Эй, балетные пенсионеры, давайте все сюда, будем шить пуанты, но зато пожизненно вы при деле!» – 90 % пойдут, еще и спасибо скажут.
Саша усмехнулся и кивнул:
– Умеешь ты настроение поднять. Так а что у тебя за разговор с Викой был?
– Так вот, я когда понял, что женские партии хочу танцевать, начал иногда репетировать сам, и меня Вика увидела. Она как раз мужские хотела попробовать пройти. Ей тоже все новое покоя не давало. Мы и поговорили.
Юра вдруг стал серьезен и спросил:
– И что она тебе сказала?
Артём пытался вспомнить точную цитату, но неожиданно услышал голос Крис:
– Я ему сказала: либо ты делаешь со своей жизнью то, что хочешь ты, либо другие с ней сделают то, что хотят они. Жизнь бесхозной не бывает, и нам только кажется, что жизнь наша, а на самом деле нет. Она – того, кто решил, что она ему принадлежит. Но отдаем мы ее чаще всего сами. Так он тебе сказал? Ничего не перепутал?
Ошарашенный Артём глухо ответил:
– Да. Слово в слово. Крис, прости, я ничего не понял… Так это ты – Чупа-Чупс?
– Да! Это я. Девочка с большой головой, которая хотела танцевать контемпорари и мужские партии.
Артём прокручивал все неожиданные детали биографии женщины, которую очень любил. Пытаясь распутать клубок, он спросил:
– Подожди, а почему ты Кристина?
Крис ответила сразу, потому что знала ответ наизусть:
– Да потому что мне не хотелось больше быть Викой. Просто Вика бы не смогла сделать то, что сделала я. Это ее выгнали из училища за воровство часов и глупые желания.
– Но ты ведь написала Виталику, что работаешь продавщицей.
– Я и работала.
– А почему же ты не стала дальше с ним общаться?
– Ему написала Вика, а Вика исчезла. И, как видишь, к лучшему. Сейчас бы дружили семьями… Карпова. Тварь, конечно…
– Да они там все заслужили.
– Нет, просто у них по-другому не получилось.
– Крис, они злобные неудачники, они свою жизнь под откос пустили. У них были все возможности! Все!
– У меня были все возможности прожить до восьмидесяти, а я и сорока не проживу.
– Что ты сравниваешь?! Ты заболела! – яростно возразил Артём.
– А может, они тоже болели. Каждый по-своему. Всю свою жизнь. Просто не знали, как лечиться. Я же тоже не знаю. И ты не знаешь. Так что не суди их, Тёмочка… Им и без тебя хватает. А, кстати, я вам придумала название для платформы.
– Да ты что! И какое?
– «Метанойя».
– Это что значит?
– Просто слово красивое.
– Согласен, красиво! Почему бы и нет… Крис, мне все никак не успокоиться… А скажи, была бы возможность, ты хотела бы их увидеть?
– И что я им скажу? Привет, мальчики, у меня все получилось, но я умираю, а у вас – ничего, но вы будете жить. Давайте обсудим, кто кому завидует?
– Не говори так… Мы же договорились. Я не хочу это слово слышать.
– Хорошо, хорошо, скажу: «У меня Премьера через три месяца… Так мы с моим любовником называем смерть».
– Я не любовник.
– А кто ты?
– Я – Артём. И почему три, может, пять. Врачи же не точно сказали. Может, вообще ее отменят, эту чертову Премьеру! Все-таки не хочу… Это нечестно! Это нечестно!!! Нечестно!!! Всю жизнь кого-то ждать…
Артём сделал большой глоток из бутылки с водой и, пытаясь хоть как-то выйти из ужасной темы, спросил:
– А ты знаешь, кого я в детстве танцевал?!
– Ты танцевал?!
– Да, немного. И после этого я решил, что танцы не мое. Ни за что не угадаешь, какую партию исполнял пятилетний Артём Пироговский!
– Это человек?
– Нет.
– Животное?
– Не совсем.
– Сказочное, что ли, животное?
– Да.
– Я знаю!!! Это дракон! И, наверно, тебя победил принц.
– Все гораздо хуже. Моя история похожа на историю Вигго Мортенсена. До битвы дело не дошло, и я танцевал только одну из частей дракона. А ты меня не бросишь, если я признаюсь?
– Я балерина, я могу бросить просто так. Говори.
– Я танцевал партию жопы дракона и провалился. Костюм был так устроен, что нужно было два ребенка, чтобы изображать дракона. Один спереди, и у него три головы, а сзади я. Сама понимаешь, что у дракона сзади. Партнершей по дракону у меня была девочка, и она расплакалась, сказала, что не хочет быть… ну, ты понимаешь кем. Я уступил. В итоге я ей наступил на ногу, и мы рухнули еще до выхода принца на сцену. Встать уже не смогли, так как запутались в костюме. Пока вылезали, столкнулись головами, и я ей разбил нос, пошла кровь, она зарыдала. Выступление остановили. Более меня на сцену не тянуло.
– Тёма, как думаешь, а на Премьере будут аплодировать?
– Ты уж постарайся, станцуй как в последний раз.
– А я услышу? А вдруг я не услышу…
– Почувствуешь.
– Потанцуешь со мной, когда приедешь? Знаешь, я всю жизнь об этом мечтала.
– О чем?
– Станцевать с тем, кого люблю.
– А ты меня любишь?.. Ты не говорила…
– А ты не спрашивал. Так что, станцуем?
– Я же не умею.
– Я, Тёмочка, если честно, уже тоже почти не умею. Так что мы в равном положении. Тела не умеют, а души попробуют.
– Думаешь, души танцуют?
– Только они и танцуют. Тело в основном мешает. Так что в избавлении от тела есть хоть что-то хорошее… Ты скоро?
– Десять минут.
– Быстро как пролетела дорога.
Повесть «Премьера», написанная совместно со знаменитым танцовщиком и хореографом, солистом Мариинского театра Юрием Смекаловым, стала литературной основой балетного спектакля «Три товарища? О чем молчит балет», который поставил также Юрий Смекалов.