Глава 11

Грейсон вышел в коридор и прикрыл за собой дверь спальни Аурелии. Сердце колотилось где-то

в горле, а в висках стучало, не от похмелья, хотя голова слегка гудела, а от чего-то

другого, более смутного и тревожного.

Он прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза.

Он спал в её постели. Он, герцог Уэстклифф, который клялся себе никогда не приближаться к

этой женщине, который построил вокруг своего сердца неприступную крепость… Он проснулся

сегодня в её кровати, укрытый её одеялом, с её запахом в ноздрях.

И Аурелия была прекрасна. Спящая, с распущенными волосами, разметавшимися по подушке, с

приоткрытыми губами, с ресницами, отбрасывающими тени на бледные щёки. Он смотрел на неё

несколько минут, не в силах отвести взгляд, и в груди росло что-то тёплое и мучительное.

«Ты дурак, Грейсон», — сказал он себе, открывая глаза и отталкиваясь от стены.

Коридор был пуст. Слуги ещё не начали утреннюю суету, и только где-то внизу слышались

приглушённые голоса и звон посуды. Грейсон прошёл к себе быстрым шагом, стараясь не шуметь,

хотя каждый скрип половицы казался ему оглушительным.

В спальне его встретил Харрис,как всегда, бесшумный и невозмутимый. Дворецкий уже

приготовил всё для бритья: тазик с горячей водой, мыло, кисточку, опасную бритву с рукоятью

из слоновой кости. На столике дымился кофе.

— Доброе утро, ваша светлость, — произнёс Харрис, не поднимая глаз. — Я распорядился подать

завтрак в кабинет, как вы любите.

— Благодарю, — ответил Грейсон, садясь перед зеркалом. — Харрис.

— Да, ваша светлость?

— Вы ничего не видели сегодня ночью?

Харрис замер на секунду, потом медленно покачал головой.

— Я спал, ваша светлость. Как и вся честная прислуга.

Грейсон усмехнулся уголками губ. Харрис служил его отцу тридцать лет, а ему самому уже

двенадцать. За это время дворецкий научился не замечать того, что не положено замечать.

— Хорошо, — сказал Грейсон. — Можете идти.

Харрис поклонился и вышел.

Грейсон взбил пену, нанёс её на щёки и подбородок и начал бриться. Медленно, тщательно, как

делал каждое утро. Лезвие скользило по коже, снимая отросшую за ночь щетину, и он смотрел на

своё отражение в зеркале. Усталые глаза, тени под ними, морщины у рта… Он выглядел на свой

возраст, хотя обычно казался моложе.

Грейсон думал о Аурелии. О том, как она сидела в углу кровати, прижимая одеяло к груди, и

смотрела на него — испуганно и в то же время с каким-то странным теплом. Она не выгнала его.

Она могла бы его выгнать, разбудить, позвать слуг, устроить скандал. Вместо этого она

позволила ему уснуть, а сама примостилась рядом.

«Я не должен был этого делать, — подумал он, проводя бритвой по шее. — Я нарушил своё

слово. Я обещал не входить в её комнату без разрешения».

Но он вошёл. И она не прогнала его.

Закончив бриться, Грейсон ополоснул лицо холодной водой, вытерся полотенцем и провёл рукой

по гладкой коже. Так то лучше! Теперь он чувствовал себя человеком, а не опустившимся

пьяницей.

Он оделся,выбрав серый сюртук, который делал его старше и солиднее, белую рубашку,

тёмно-серый галстук. Сегодня не нужно было никого соблазнять. Сегодня нужно было работать.

В кабинете его уже ждал завтрак. Кофе, тосты, ветчина и сыр. Грейсон ел без аппетита,

механически жуя и запивая горьким кофе. Мысли возвращались к Аурелии снова и снова.

«Хватит, — сказал он себе, отодвигая тарелку. — Ты герцог. У тебя есть дела».

Он подошёл к письменному столу, сел и взял перо намереваясь ответить на несколько писем.

Но он даже не успел начать. В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, откладывая перо.

На пороге появился Харрис.

— Ваша светлость, прибыл курьер из Лондона. С письмом от мистера Уилсона.

Грейсон выпрямился. Поверенный ответил быстрее, чем он ожидал. Возможно, новости были

важными.

— Пусть войдёт.

Курьер, запылённый, уставший, в дорожном плаще, вошёл и протянул запечатанное сургучом

письмо. Грейсон взял его, сломал печать и развернул лист.

Почерк Уилсона был мелким, аккуратным, почти женским.

«Ваша светлость, — писал поверенный. — По вашему поручению я навёл справки о Николасе

Фэрбенксе. Художник покинул Лондон примерно в то же время, что и вы. Последний раз его

видели в Дувре, где он садился на корабль до Кале. По слухам, он отправился в Париж, но

точных сведений у меня нет. Я нанял человека, который проследит его путь. Как только

появятся новости, я незамедлительно сообщу.

Также я позволил себе навести справки о вашем брате, лорде Эдмунде. В ночь перед вашей

свадьбой он действительно был у леди Харрингтон, как и утверждал. Однако один из моих людей

видел его выходящим из дома художника Фэрбенкса за два дня до того. Встреча была короткой,

но лорд Эдмунд явно знал этого человека. Я не делаю выводов, ваша светлость, но счёл нужным

сообщить вам об этом.

«Остаюсь вашим покорным слугой, Джеймс Уилсон».

Грейсон перечитал письмо дважды. Потом положил его на стол и откинулся на спинку кресла.

Эдмунд знал Фэрбенкса. Встречался с ним за два дня до свадьбы. И не сказал об этом ни

слова.

«Ты врал мне, брат, — подумал Грейсон. — Ты сказал, что не знаком с художником. А ты был у

него в доме».

Он взял перо, чтобы написать ответ, но снова отложил. Нужно было подумать. Нельзя

действовать сгоряча. Если Эдмунд виновен, он должен получить доказательства, а не просто

слова поверенного.

Грейсон позвонил в колокольчик.

Вошедший Харрис застыл в ожидании.

— Где лорд Эдмунд? — спросил Грейсон.

— Лорд Эдмунд ещё почивают, ваша светлость. Вчера он поздно лёг.

— Разбудите его. Скажите, что я жду его в кабинете через полчаса.

— Слушаюсь.

Харрис вышел. Грейсон встал, подошёл к окну и уставился в сад. Солнце поднялось выше, и

парк залило золотистым светом. Деревья стояли голые, но красивые. Строгие линии ветвей,

чёрные силуэты на фоне бледного неба.

Он думал о том, что скажет брату. Нельзя обвинять того прямо.Эдмунд будет отпираться,

врать, изворачиваться. Нужно заставить его сказать правду самому. Или хотя бы выдать себя.

В дверь снова постучали.

— Войдите, — сказал Грейсон, не оборачиваясь.

На пороге появилась Аурелия.

Он повернулся и замер. На ней было утреннее платье из мягкой шерсти цвета топлёного молока,

с высоким воротником и длинными рукавами. Волосы были убраны в простой узел на затылке, и

только несколько прядей выбились и падали на шею. Она выглядела свежей, отдохнувшей и такой

же красивой, как когда он смотрел на неё спящую.

— Ещё раз доброе утро, — сказала она, останавливаясь в дверях. — Харрис сказал, что я смогу

найти вас здесь.

— Доброе утро, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я думал вы ещё будете

отдыхать?

— Я не смогла уснуть, — сказала Аурелия. — После того, как вы ушли.

Грейсон почувствовал, как кровь приливает к щекам. Ему захотелось провалиться сквозь землю.

— Простите меня за вчерашнее, — произнёс он, делая шаг к ней. — Я не должен был приходить.

Я не должен был…

— Вы уже извинились, — перебила она. — И приняла ваши извинения.

— Тогда зачем вы пришли?

Аурелия вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Подошла к столу, увидела письмо Уилсона,

но не стала его читать, только скользнула взглядом.

— Я пришла спросить, — сказала она, поворачиваясь к нему, — что вы узнали.

— Откуда вы знаете, что я что-то узнал?

— У вас такое лицо… Вы чем-то взволнованы. Я вижу.

Грейсон усмехнулся. Аурелия была наблюдательной, он уже заметил это.

— Пришло письмо из Лондона, — сказал он, протягивая ей лист. — Читайте.

Она взяла письмо, пробежала глазами, потом перечитала медленно, вдумчиво. Её лицо не

изменилось, только брови чуть сошлись к переносице.

— Ваш брат встречался с Фэрбенксом, — сказала она, возвращая письмо. — И солгал вам об

этом.

— Да.

— Что вы будете делать?

— Сейчас он придёт, — ответил Грейсон. — Я хочу поговорить с ним.

— Один?

— Один, — произнёс Грейсон. — Вы не будете присутствовать.

— Почему?

— Потому что если он виновен, он будет врать и изворачиваться. А если он увидит вас, он

может заподозрить, что мы действуем заодно. И тогда он станет осторожнее.

Аурелия кивнула, соглашаясь.

— Хорошо. Я оставлю вас. Но потом вы расскажете мне всё.

— Расскажу, — пообещал Грейсон.

Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась.

— Грейсон.

— Да?

— Вы не спали в своей постели. Вы пили. Вы пришли ко мне. — Она говорила тихо, почти

шёпотом. — Я не злюсь на вас. Но в следующий раз, если вы захотите побыть рядом… Просто

скажите. Не надо пить столько бренди.

Она вышла, закрыв за собой дверь.

Грейсон стоял посреди кабинета, глядя на закрытую дверь, и не мог пошевелиться.

«Просто скажите», — сказала Аурелия.

Она не прогнала его. Она не оскорбила его. Она сказала: «Просто скажите».

Грейсон провёл рукой по лицу и тяжело вздохнул. Эта женщина сводила его с ума. И он начинал

подозревать, что это было взаимно.

****

Эдмунд вошёл в кабинет ровно через полчаса. Заспанный и недовольный, в халате поверх

рубашки.

— Ты разбудил меня, — заявил он, падая в кресло. — Нельзя было подождать до обеда?

— Нельзя, — ответил Грейсон, садясь напротив. — У меня есть к тебе вопросы.

— Опять вопросы? — Эдмунд зевнул, прикрывая рот ладонью. — Ты вчера уже их спрашивал.

— Вчера ты сказал, что не знаком с Фэрбенксом, — произнёс Грейсон, глядя брату прямо в

глаза. — Сегодня я узнал, что это неправда.

Эдмунд замер. Его лицо на мгновение потеряло всякое выражение, как у актёра, забывшего

текст.

— Что ты сказал? — переспросил он.

— Ты встречался с Фэрбенксом за два дня до моей свадьбы, — Грейсон не повышал голоса,

говорил ровно, холодно. — Ты был у него в доме. Зачем?

Эдмунд молчал несколько секунд. Потёр переносицу. Отвернулся к окну.

— Кто тебе сказал? — спросил он.

— Не важно, кто сказал. Важно, что это правда.

— Это была случайная встреча, — произнёс Эдмунд, не глядя на брата. — Я зашёл к нему,

потому что хотел купить картину. Он писал портреты. Я слышал, что он талантлив.

— Ты не покупаешь картины, Эдмунд. Ты проигрываешь деньги в карты и занимаешь у меня.

— В этот раз я хотел купить, — упрямо ответил брат.

— Зачем ты солгал мне вчера?

Эдмунд повернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние.

— Потому что ты бы не поверил, — сказал он. — Ты всегда думаешь обо мне худшее. Если бы я

сказал, что знаю Фэрбенкса, ты бы сразу решил, что я причастен.

— А ты причастен? — спросил Грейсон.

— Нет! — воскликнул Эдмунд вскочив с кресла. — Клянусь тебе, Грейсон, нет! Я не имею

никакого отношения к тому, что случилось в оранжерее. Я не подсылал к ней художника. Я не

разрушал твой брак.

— Тогда зачем ты ходил к нему?

Эдмунд замялся. Провёл рукой по волосам. Вздохнул.

— Я хотел…-он запнулся, потом выдохнул: — Я хотел заказать твой портрет. В подарок на

свадьбу. Я думал, что это будет хороший жест. Что ты перестанешь смотреть на меня как на

врага.

Грейсон молчал. Он не знал, верить или нет. Эдмунд всегда умел врать, но сейчас в его

голосе было что-то похожее на правду.

— Почему ты не сказал мне об этом раньше? — спросил Грейсон.

— Потому что я не хотел, чтобы ты смеялся, — ответил Эдмунд. — Я знаю, что ты считаешь меня

никчёмным. Но я пытаюсь… Пытаюсь быть лучше.

Повисла тишина. Грейсон смотрел на брата, и в груди у него росло сомнение.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я поверю тебе. Но только потому, что ты мой брат.

— Спасибо, — тихо ответил Эдмунд.

— Но если я узнаю, что ты солгал, — добавил Грейсон, — ты очень сильно пожалеешь.

Эдмунд кивнул и вышел из кабинета, не оборачиваясь.

Грейсон остался один. Он подошёл к столу, взял письмо Уилсона, перечитал ещё раз. Потом

поднёс лист к свече и поджёг.

Бумага занялась огнём, скорчилась, почернела и упала пеплом на мраморную подставку.

Он не знал, виновен ли брат. Но он знал, что правда где-то рядом. И он найдёт её.