Алёна

Суббота начинается с того, что Маша звонит мне в десять утра и кричит: «Мы идём в бар вечером, ты тоже, никаких отказов, для новеньких это обязаловка!»

Я не хочу в бар. Я хочу разобрать коробки, дописать лонгрид и посмотреть три серии «Тёмных начал», которые откладывала неделю. Но Маша не принимает «нет», у неё в этом смысле есть нечто общее с одним моим соседом, и к восьми вечера я стою у зеркала, которое наконец висит на своём месте, и пытаюсь понять, не слишком ли это.

Чёрное платье. Не то чтобы короткое, но и не то чтобы длинное, до середины бедра, с тонкими бретелями, чуть свободное, но при движении обрисовывает всё что нужно. Я купила его в Питере на распродаже и надевала ровно ноль раз. Можно подумать, я планирую сегодня заводить знакомства. Хотя, почему бы и нет? Я свободная женщина, и могу делать всё, что захочу.

Волосы распущены. Тушь, бальзам для губ, серебряная цепочка, кеды, потому что каблуки я так и не нашла.

Платье и кеды. Катя бы одобрила.

Выхожу из подъезда. Вечер тёплый и густой, во дворе пахнет скошенной травой и шаурмой из ларька за углом.

Его мотоцикла нет. В окнах темно. Ну и хорошо.

Мы с Машей и Лёшей-дизайнером идём в бар на Покровке, маленький и шумный, с хорошим джином и плохим светом. Я пью «Негрони» и слушаю, как Маша рассказывает историю про то, как Вика однажды выгнала рекламодателя из офиса, потому что он назвал её «деточка».

— Она его буквально выставила. Взяла за локоть и вывела. Он был в два раза больше неё. Мы аплодировали, — заканчивает Маша, и Лёша кивает с видом человека, пережившего религиозный опыт.

Мне с ними нормально, по-человечески хорошо. Новые люди, которые ничего обо мне не знают: ни про маму, ни про Максима, ни про то, как я три месяца не выходила из квартиры после всего. Здесь я просто Алёна, новый автор лонгридов, которая пьёт «Негрони» и смеётся в правильных местах.

Иду к барной стойке за вторым коктейлем. Стою, жду бармена. И чувствую взгляд.

Не рассеянный, когда кто-то посмотрел случайно и отвернулся. Этот точечный, физический, как палец, который ведут по позвоночнику от затылка вниз.

Я оборачиваюсь, подозревая худший вариант.

Он сидит в дальнем углу бара. Чёрная рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, серебряная цепь на шее, и видно край татуировки на груди, ключицу и линии, уходящие вниз. Рядом двое парней, оба крупные, оба коротко стриженные, и рыжий, с широким лицом, что-то ему говорит, но он не слушает.

Он смотрит на меня.

Серые глаза неподвижные и тяжёлые, и от них у меня слабеют колени. Он не улыбается и не ухмыляется, просто ведёт взглядом медленно, сверху вниз, от лица к ключицам, к груди, ниже, к бёдрам, к подолу платья, к голым ногам, и обратно. Не раздевает взглядом, а как будто перебирает то, что уже считает своим, и прикидывает, что с этим делать дальше.

У меня горит лицо, шея, всё, и я объясняю это тем, что меня бесит его взгляд, бесит то, как собственнически он смотрит на малознакомого человека.

Я отворачиваюсь к стойке, руки дрожат.

— «Негрони», пожалуйста.

— Замени на что-нибудь покрепче, — раздаётся за моей спиной низкий голос. — Ей понадобится.

Я поворачиваю голову. Он стоит рядом, слишком близко, одну руку положил на стойку, и я вижу побитые костяшки, серебряное кольцо и вену, которая идёт от запястья вверх по предплечью и исчезает под закатанным рукавом.

— Я сама решу, что мне пить.

— Разумеется. — Он чуть наклоняется, и его губы оказываются на уровне моего виска, и я чувствую дыхание на коже, и мне хочется одновременно отодвинуться и придвинуться ближе. — Но ты стоишь в баре одна, в платье, от которого у половины зала проблемы с концентрацией. И мне нужно знать, с кем ты пришла.

— Это ещё зачем?

— Хочу убедиться, что уйдешь ты с тем же человеком, а не с местным колоритом. Не хочу, чтобы полиция потом тёрлась у моего дома. Это было бы... Неудобно.

Я поворачиваюсь к нему полностью, и я совершенно точно не рассчитывала оказаться с ним так близко лицом к лицу. Я вижу каждую ресницу, пирсинг в брови, маленькую серебряную штангу, которую раньше не замечала, и тонкий шрам на скуле ещё ближе.

— Я с коллегами. А ты? Вдруг я всё же решу вызвать полицию, будет полезно указать и на твоих гипотетических подельников.

— С друзьями.

— Те двое? — киваю в сторону его угла.

— Руслан и Артём. Они безобидные.

— А ты?

Он смотрит на меня долгую тягучую секунду.

— Нет. Я нет.

Бармен ставит мой коктейль. Я беру его, и наши пальцы едва не соприкасаются на стойке, миллиметр, и я чувствую жар его кожи.

— Приятного вечера, Эл, — бросаю я и ухожу к своему столику.

Иду ровно, на кедах, спина прямая, коктейль не дрожит в руке, и я понимаю, что мой организм профессионально врёт, потому что внутри я горю.

Маша смотрит на меня, когда я сажусь.

— Кто это? — И глаза у неё размером с блюдце.

— Сосед.

— Сосед?! У меня соседи — бабка с кошками и семья с тремя детьми. А у тебя ЭТО?!

Лёша печально допивает пиво.

Я делаю глоток и не смотрю в его сторону. Не смотрю. Пять минут, десять, пятнадцать, и всё это время его взгляд лежит у меня между лопаток.

К полуночи его угол пустеет. Я замечаю это раньше, чем убеждаю себя, что мне всё равно.

— Кстати, — оживляется Лёша, — тут пацаны зовут на Варшавскую. Бои в подвале, без правил. Говорят, зрелище.

Маша уже вцепилась мне в запястье.

— Мы едем. Алён, мы едем, это же такой материал!

И вот тут мне нужно сказать «нет». У меня отличная фраза наготове, про лонгрид и про воскресенье.

Я допиваю коктейль и беру сумку.