(прямо сейчас про чуть ранее;

вспоминает Хорст Драйхорн, солист группы «Оу Дивиляй», Свободный Содом)

1

А с чего началось: охотники-либертины где-то в содомских окрестностях поймали какую-то ксенотварь. Вроде, животное, а вроде даже разумное, но не суть. Тварь оказалась ласковой, в образе жизни посёлка Свободный Содом такое ценится.

Тварь хотела сбежать, но ей не позволили, приковали в зале для массовых оргий. Первое время с ней развлекалась лично Мэри Бастинда, после, натешившись, она предложила её в общее пользование.

Нет, сначала не в общее, а для содомской верхушки. Люди в верхушке Содома все как один — образованные. Есть артисты, врачи. Ну а кроме того — теоретики философии гедонизма. Их теориям очень способствуют акты гедонистических практик.

Эта публика на предложение Мэри Бастинды откликнулась с энтузиазмом — и вслед за ней испытала новые ощущения.

К этому времени и относятся те дискуссии о природе твари, что захватили Свободный Содом. Что оно, мол, такое — данное нам в сношении. То ли разумный сидянин, то ли животное Сида, именуемое ляян.

За ляяна стоял тот факт, что сношаемое не говорило. Но, с другой стороны, что за смысл ему говорить? Кто в Свободном Содоме знает сидские языки? Да никто не знает. Ну и тварь ничего не бельмеса по-человечески.

Да и станешь ли ты о чём-нибудь говорить, если тупо находишься в сексуальном рабстве? Нет, не станешь. Зачем свой позор облекать ещё и в слова. Драйхорн, коль был бы в таком униженном положении, не написал бы ни строчки. Да, другие-то пишут. В том-то и смысл недостойной и примитивной музыки поп. Музыка поп — она несколько омерзительней, чем даже поп-музыка.

2

В общем, того сидянина (или ляяна) быстро распробовала вся верхушка Содома, да и не только верхушка. Всё же в Свободном Содоме построена сексуальная демократия. При которой верхушка, понятное дело, дерёт низы, но и низы как бы вхожи в занятья верхушки. В сексуальной игре верх и низ очень запросто переворачиваются. Но, разумеется, только на время игры. После игры представитель верхушки может продолжить хлестать своего раба — хоть до смерти захлещет. Ну а раб не свободен продолжить хлестать своего господина.

В том, с ляяном ли чпокаться, или с разумным сидянином, тоже, конечно, имеется игровой момент. Если кому-то охота почувствовать себя зоофилом, тот говорит: «Ой, ребята, я без ума от животного!», если же хочется доминировать и унижать разумное существо, то тогда зацветут ярким светом истолкования типа: «Ой, глядите, нам всем хорошо, а бедняга осознаёт и страдает!».

В фольк-рок-группе «Оу Дивиляй» разговорчики о ляяне-сидянине тоже происходили. Только Драйхорн тогда им внимания не придавал. Он-то помнил, о чём договорились всей группой: на тупые содомские оргии ни ногой. Потому что (Бенито прав) — расколбасят они всю группу.

Группа «Оу Дивиляй» — коллектив и творческий, и сплочённый. Ну, теперь-то вернее сказать — был таковым. Каждый знал-понимал, что продать свою песню за какие-то парочку судорог и пароксизмов страсти — это совсем не судьба для настоящих артистов, это блуд для тупых свиней. Ну, коль все понимают, и Драйхорн тоже в курсе, что все понимают, что же он будет своих-то подозревать в подлой зависимой глупости?

Всё так и шло, в благодушии и сочинении песен, только в некий момент не смогло уже продолжаться. В этот момент (момент истины!) оказалось внезапно, что всё было ложью. Если б не он, Драйхорн думал бы до сих пор, что в группе всё хорошо.

Те, кто общался с ляяном, стали перерождаться.

3

Да, как-то так оно и произошло. Первым делом перерождение зацепило начальницу посёлка — Мэри Бастинду. Ей бы задуматься, если не всполошиться, но она только обрадовалась. Всем сексуальным партнёрам — старым и новым — хвасталась небывалыми особенностями своего тела.

— Так и сказала, прикинь: у меня две талии! — поражался Себастьен.

— А ты сам-то откуда знаешь?

— Да уж рассказывали!

В этом, конечно, и не было ничего удивительного: кто-то о талиях у Бастинды поведал Себастьену, а Себастьен — Драйхорну. Правда, в рассказе Себастьена было слишком много эмоций, но и то тоже дело понятное. Парень он впечатлительный, а тут говорят о женщине, да ещё не с одной только скучной талией, а с таинственными двумя.

— Нет, — объявила Сони. — Так не бывает. Талия или одна, или вовсе нет.

А Себастьен в ответ:

— Так это у человека!

— А Бастинда не человек?

— Уже не совсем.

Драйхорн решил бы, что Себастьен шутит, но и Пфайфер потом рассказал о том же. И ему почему-то то же самое «рассказали». И ему было ясно, что талий две. А сколько ещё?

— Да не бывает того! — опять кипятилась Сони.

— Нет, бывает! — упорствовал Пфайфер. — Это, считай, как горбы у земного верблюда. Есть одногорбые, есть и двугорбые, дромадеры и бактрианы. Вот и с талией так же.

— Глупость какая! Горбы — это просто горбы. Ну а талией называют именно то, что является определённой частью тела...

Сони, признаться, в своих убедительных доводах за совершенством формулировок почти не следила.

Драйхорн помог:

— Талия располагается где? Над поясом нижних конечностей.

Ну а Пфайфер:

— Так это у человека. У человека таких поясов только лишь два.

— А у кого-то их больше?

— Ну да. Например, у того ляяна. А теперь вот и у Бастинды тоже.

— У Бастинды не только две талии, но и три пояса конечностей?

— Ну а я толкую о чём?

— Нет, — заявила Сони. — Даже если Бастинде поверить, всё же нет, это ничуть не красиво! Человеку должно иметь две руки, две ноги.

— Я бы сказал, — возразил ей Флексиг, — что бастиндына средняя пара конечностей очень даже мила. Но, конечно, при этом совсем мала, рудиментарна.

— А тебе-то откуда знать?

— Мне рассказывали.

4

А потом рудиментарные конечности у Бастинды развились уже в полноценные.

Пфайфер мечтательно говорил:

— Представляешь, у неё там пальчики. Она ими такое, такое с тобой вытворяет.

Ну а Драйхорн ему унылое:

— Да откуда ты знаешь!

Тем не менее, Пфайфера сексуальные пальчики — ну положительно сводили с ума. А уж Себастьена, так и того верней.

Только Флексиг порой удивлялся, что начальница Мэри Бастинда больше не разговаривает. То, понимаешь, хвасталась, а теперь замолчала.

— Нет, — сказал Пфайфер, — она хвастается и сейчас. Просто не вслух.

— Не зашла ли она, — предположил Драйхорн, — чересчур далеко? Может, надо ей остановиться и подлечиться?

Ну а Флексиг:

— Да нет, рядом с ней доктор Хойл. Он бы ей подсказал, если б была опасность.

— Я ж говорила! — воскликнула Сони. — Вот, рядом с ней уже доктор! Вот и свидетельство, что здесь явная патология...

— Нет, не «уже», — настаивал Флексиг. — Доктор Хойл с ней всегда. Он ей даже не доктор, а вроде первейшего друга.

— Кстати, у доктора, — вставил Себастьен, — тоже уже шесть ног.

— Нет, не шесть, — возразил ему Пфайфер, — а ровно четыре. Потому что передние — это руки.

Ну а Флексиг:

— Да тоже не так. Ног ровным счётом две. Но зато четыре руки. Кстати, у доктора тоже шаловливые пальчики...

5

Мэри Бастинда и доктор Хойл первыми полностью переродились. Верно, чем-то таким заразились от ласкового ляяна, или с кем они там напропалую совокуплялись. Сколько заняло перерождение? Месяц от силы, самое большее два.

Многие дюди в посёлке изрядно встревожились. Мол, нормально ли это: всё начальство Содома не говорит, лишь мычит что-то нечленораздельное, и, вероятно, что и про себя не мыслит. Впрочем, на главный образ жизни посёлка данное обстоятельство не повлияло. Оргии происходили по расписанию. В том, кому с кем, и что именно, и как долго делать, Мэри Бастинда по-прежнему разбиралась. Будучи истинным виртуозом множества сексуальных практик, от потери способности к связной речи она не так сильно страдала, ведь могла объясниться знаками, прежде всего — дополнительной пары рук.

Група «Оу Дивиляй» до сих пор выступала. По вечерам, через день-два. На концерты теперь приходили люди, которые держались несколько необычно. Нет, ну люди как люди, что придираться-то... Но вот осанки у них были нечеловеческие. И движения. Их тела преломлялись под такими углами, как никогда не преломятся у живых людей. Разве какая-то внешняя сила их заломает.

Правду сказать, было таких немного. Но ведь и Драйхорн, и Сони уже представляли, откуда ноги растут. Из массовых оргий Бастинды. Из массовых! А приходит немного лищь потому, что музыкой постепенно перестают интересоваться. У изменённых людей остаётся один интерес — оргии. Та активность, в которой они появились. Благо, что угнетение центров речи этой активности ничуть не мешает.

6

А потом оказалось, что и в группе не всё в порядке. Почему-то для Драйхорна это стало громом среди ясного неба.

Вот почему. Между «Оу Дивиляй» и посёлком Свободный Содом он по нелепому иррациональному умолчанию воздвигал непроходимую пропасть. Рассуждал о Мэри Бастинде: вот ведь глупая она баба, с жиру бесилась — так могла бы хоть знать берега... Об остальной верхушке Содома тоже был невысокого мнения. Образ жизни её, если сказать «дурацкий» — ничего не сказать. Мелких сошек-игрушек, попавших в сексуальное рабство вообще не пытался ни за что уважать.

Собственно, «пропасть» для Драйхорна стала защитным образом, позволяющим выжить в Содоме и не потерять себя. На концертах, коли сказать откровенно, этот образ вредил, ослаблял тот важнейший контакт с публикой, без которого рок-певцу стоит, пожалуй, уже завершать карьеру, продавать усилители звука, петь для себя и не вслух... Но что делать: уж если попал ты на Эр-Мангали, все замашки звезды надлежит оставить. Петь не как раньше (во славу большого искусства по-преимуществу), а лишь за то, чтобы попросту выжить, и ещё потому, что на рудники не хочешь, громкое имя имеешь, а также умеешь петь.

На концертах, и только на них, он себя убеждал, что пропасти нет. Что поёт не для зажратых содомитов и их сексуальных рабов, а во славу Его Величества Слушателя. В том, что это всего лишь уловка, отчёт себе отдавал, но не видел возможности выжить без компромисса.

Но всегда был уверен: вот полный состав группы «Оу Дивиляй», а вон там — полоумные содомиты. Вместе же им не сойтись, потому как пропасть...

Пропасть впервые пропала на одном из концертов.

Драйхорн пел песню «Вернуться с Эр-Мангали» и внезапно словил себя на досадной нелепости своего же сценического поведения. Почему-то он пел лишь для правой стороны зала, ну а в левую — не смотрел. Драйхорн так удивился, что едва не забыл слова.

Впрочем, дело то было явно не в этой песне. А давно ли смотрел я в левую сторону зала, спросил себя Драйхорн. И признался себе: давно. Весь концерт его взгляд что-то с той стороны отвращало.

Предположил: может, в зале кто-то присутствует, кого видеть не хочется? Но ответил себе: не может такого быть. Драйхорн свято хранит исполнительское вдохновение, потому вообще не глядит крысам содомским в лица. Выступая, фиксирует линию поверх голов.

Вот тогда, наконец, он заинтересовался всерьёз: что ж там находится слева. И пришёл к тому выводу, который его изумил. Слева на сцене стоял уайлд-гитарист Себастьен. Вот на него-то Драйхорн и избегал смотреть.

Да с которой же это стати?!

Отследив за собой столь дурацкую неадекватность, Драйхорн заставил себя (и с немалым-таки трудом) чуть ли не вылупиться на уайлд-гитариста. Он увидел, что тело Себастьена при игре изгибается так... Одним словом, как не должно изгибаться.

Настроение рухнуло. Драйхорн свернул тот концерт, благо, многие песни были уже отыграны. Ну, а после концерта — инициировал разговор. Ибо Себастьен — да как он мог! Да на что он польстился!

Жалкий предатель не отрицал вины. Да попробовал бы: налицо третий пояс конечностей! Это вам не какой-нибудь эфемерный групповой чувственный опыт, а телесно фиксированный стигмат.

Все осудили Себастьена. Все-привсе! Объявили ему, что отныне таким, как он, более в группе не место.

Громче всех распинался Пфайфер. Едко стыдил гитариста, напоминал:

— Парень, да ты позабыл советы Бенито Родригеса! Он, между прочим, спас нашу группу от краха и завещал нам всего лишь одно: вместе держаться, не дать растащить коллектив! Это значит — не путешествовать по постелям. Это значит — ни в коем случае не вестись на провокации мерзкой Мэри Бастинды! Это Свободный Содом, ты забыл это, парень? В этом посёлке бесплатный секс — это дорога в лучшем случае к рабству.

В том, что счёл нужным высказать Пфайфер, всё было верно. Только одно показалось излишним: зачем так кричать? Драйхорн — и тот после жутких открытий успел успокоиться — нет, не полностью, но в достаточной мере, чтобы суметь проявить здравомыслие и не сотрясать эфир. Это при том, что именно Драйхорн главное лицо группы, Пфайфер же — рядовой скрипач-клавишник.

Смыслы кричать у Пфайфера были железные. Что обнаружилось где-то через неделю. Именно он стал второй после Себастьена жертвой зоофилических оргий Мэри Бастинды.

А уж дальше пошло-поехало...

7

— В общем, — закончил Хорст Драйхорн свой грустный рассказ, — группа по имени «Оу Дивиляй» сохранилась лишь в нашей памяти. — Очень жаль, что ребята нарвались на этот грубый подвох... Да и не только они, а весь Свободный Содом, помешавшийся ныне на ксенозоофилии.

— А по-моему, — тут же вмешалась настырная Сони, — если бы этого ксеноживотного не было, его стоило бы и нарочно сюда пригласить. Наши товарищи бывшие по уши погрязли во лжи, а ляян эту ложь только высветил. Если бы не ляян, мы бы думали: группа ещё существуют, в ней собрались единомышленники, всем можно верить...

Тут Бенито спросил у неё:

— Так ли уж здорово то, что ваша группа распалась?

Сони в ответ:

— В глубине души группа распалась раньше.

Может, она и права. Только Драйхорн в том не уверен. Иногда можно жить и творить, не доискиваясь правды.

— Вы, ребята, — вздохнул Бенито, — почему-то не в силах простить им даже минутную слабость. Это наталкивает меня на странную мысль. Не влекло ли и вас любопытство к тому же ляяну?

Сони в ответ:

— Да, влекло. Отпираться не буду. Но ни я, ни Драйхорн...

— Что же тогда вас двоих удержало?

— Ну, — Сони смутилась, — мы всё-таки любим друг друга...

— То есть, и вас удержало не благо для «Оу Дивиляй»?

Ай, молодец этот Бенито Родригес! Ловко умеет поймать человека и вылущить смысл.