1 сентября 2-го года Миссии. Суббота. Утро. Большой Дом, комната на первом этаже, в которой лежит раненый отец Бонифаций.

Медленно, но верно раненый священник шел на поправку. Кризис миновал, температура больше не поднималась, и даже дышать ему удавалось почти без боли. Вместе с тем отцу Бонифацию довелось узнать, как сильно его любят в племени Огня, причем не только кельты-думнонии, но и все прочие. К самому священнику депутации поклонников, разумеется, не пускали, но вот переданные ими букеты полевых цветов и полные лесных ягод плетеные лыковые туески доставляли исправно. Цветы ставили в узкогорлые керамические вазы, которые в количестве нескольких штук изготовил Альбин-гончар, а ягоды леди Люсия вежливо и настойчиво заставляла есть. Во-первых – от души дарено, и во вторых – полезно для выздоравливающего организма. «Господь, – говорила она ему, – хочет видеть вас живым и в добром здравии. А посему – кушайте…»

В силу своих удивительных способностей очень быстро осваивать все новое отец Бонифаций уже вполне неплохо владел русским языком – точнее, тем его вариантом, на котором происходило общение членов племени Огня между собой. Естественно, это был уже не совсем тот русский язык, на котором писали Пушкин и Толстой. «Великий и могучий» в разговорном варианте представлял собой так называемый «креольский диалект»^[42], с обилием разных специфических слов – частично перенятых у аборигенов-кроманьонцев, французов или кельтов, а частично самостоятельно возникших на стыке культур. Медленное, но верное изменение языка было неизбежным явлением в данных условиях. Петрович, наблюдая эту тенденцию, поначалу беспокоился и даже пытался остановить ее, но потом понял, что с этим ничего не поделаешь. Через несколько веков русский язык будет едва узнаваем, но все же можно надеяться, что основа его сохранится и потомки смогут прочитать то, что будет написано первыми поселенцами им в назидание… Для них, – тех, что придут после, – необходимо оставить богатое наследие. И в первую очередь это должны быть духовные заветы. Иначе высок риск, что все пойдет прахом. И вот тут-то появление потенциального духовного лидера, – не дилетанта, а, можно сказать, профессионала (главное, имеющего Призвание), – было очень кстати. Правда, племя Огня едва не потеряло этого человека, но, к счастью, все обошлось: не иначе как Господь проявил свою заботу, сохранив его жизнь. Сами же обстоятельства, при которых пострадал священник, непременно должны были прибавить ему авторитета и определенной репутации в народе.

У постели раненого, уже после того как тому полегчало, побывал и Андрей ап Виктор. Аккуратно, чтобы не доставить ненужных волнений, он пропесочил его по поводу проявлений излишней инициативы – пожурил, так сказать. Мол, жертв в результате миротворческого порыва стало даже больше, а сам отче сейчас, вместо того чтобы приводить заблудших язычников к истинной вере, валяется в постели с тяжелым ранением… Да и повезло ему невероятно. Еще немного – и душеспасительные беседы пришлось бы вести уже на небесах.

Услышав такие речи, в комнату вбежала леди Люсия. Она немедленно выгнала главного охотника, чтобы тот не волновал пациента. Она буквально выталкивала одного из главных вождей своим огромным животом, и тот, подняв вверх руки, безропотно подчинялся. Лев – на поле боя, и кроткий агнец – перед слабой женщиной… Со стороны эта картина могла показаться весьма забавной, хотя никто, кроме отца Бонифация, этого не видел.

После этого священник задумался, чутко прислушиваясь к своему душевному состоянию. Он пытался понять, присутствует ли в нем та истинная вера Шестого дня творения, в которую он мог бы обращать язычников. По всему выходило, что пока вместо стройной системы у него есть только чувство сопричастности к какому-то великому замыслу Господа. Это, конечно, немало, когда находишься внутри своей общины, охваченной тем же чувством, и в то же время совершенно недостаточно, когда речь идет о проповеди закоренелым язычникам. И если аборигены (а точнее, аборигенки) этого времени уже восприняли заготовку учения, созданного Сергием ап Петром, и их ни в чем убеждать не требовалось (достаточно было точно сформулировать догматы), то римляне и аквитаны являлись настоящими, закоренелыми язычниками. При этом в их запутанных и хаотичных системах верований нельзя было обнаружить никаких предпосылок, пригодных для трансформации в добротный монотеизм, веру в Бога-Отца. Иначе чем с непротиворечивым Писанием, которое можно растолковывать по пунктам, к ним лучше не подходить.

Еще больше священника озадачил рассказ леди Гвендаллион о том, аквитанская княгиня леди Сагари увидела в Сергии ап Петре земное воплощение одного из их баскских божеств, покровителя знаний Эцая. Эта информация хорошо накладывалась на ощущения самого отца Бонифация, который видел в главном князе племени Огня человека, что наделен горящей внутри божественной искрой. Да тот и сам не отрицал своей функции нести в мир знания, называя себя главным учителем племени Огня. Если Сергий ап Петр сам не является пророком, то он, вероятно, апостол, который должен сопутствовать настоящему пророку. Но кто же тот человек, которому, если следовать аналогии, предстоит исполнить роль Христа и зажечь жаркий факел новой веры?

Едва он задал себе этот вопрос, как его ум прострелила стремительная догадка.

«Нет, Господи, нет! – взмолился он. – Недостоин я такой милости, уж прости ты меня, грешного…»

Но перст, указующий с небес, был направлен именно на него, и нельзя было спрятаться от него или укрыться, или переложить свою ношу на другого. Ведь сам же взялся за гуж – теперь не говори, что не дюж. И еще одно понял отец Бонифаций. Не будет ему в этом мире креста или какой иной мученической смерти. Этот народ следует учить и воспитывать собственным примером, а не жертвовать ради него своей жизнью. Прав Андрей ап Виктор, прав. Если бы попадание того римского копья было смертельным, то прахом бы пошли многие планы и начинания, и ничего, кроме горя для любящих его, не принес бы тот душевный порыв, что толкнул его проповедовать мир закоренелым язычникам и убийцам. Но этот опыт тоже был необходим. Теперь отец Бонифаций совсем другой, чем тот, что был до прихода в этот мир римлян. Он символически умер и воскрес, усилиями медиков вернувшись к жизни, и теперь видит многое, что было недоступно ему прежде. Теперь у него есть возможность, передумав все заново, наконец, приступить к работе по созданию Писания Шестого Дня Творения. И ведь даже Книга Бытия должна быть в нем несколько иной. При ее создании грех будет не воспользоваться знаниями, которыми владеют Сергий ап Петр и его товарищи.

– Леди Люсия… – слабым голосом позвал он свою сиделку, – будьте добры, позовите ко мне, пожалуйста, Сергия ап Петра… или, если он занят, любого другого, кто мог бы обсудить со мной процесс сотворения и устройство мира, причем не с христианской, а с научной точки зрения. То, что по этому поводу думали христианские теологи, я уже знаю, но очевидно, что во многом они сильно ошибались и неправильно понимали замысел Творца. Я бы вовсе не хотел, чтобы в новое Писание тоже вкрались досадные ошибки, которые могли бы дискредитировать его позже, когда человечество повзрослеет и на практике сможет проверить преподанные ему истины.

Но леди Люсия не пошла и не стала никого звать. Вместо этого она села на табурет, стоявший возле кровати, аккуратно умостив свой большой живот на коленях.

– Падре Бонифаций, – сказала она, – месье Петрович сейчас в плавании и вернется только завтра. Но на эту тему вы можете поговорить со мной. Ведь я тоже учитель, только не такой успешный, как месье Петрович… А на него сейчас свалилось столько дел, что не по силам и десятерым обычным людям.

– О да, – подтвердил отец Бонифаций, – меня поражает то количество дел, которое одновременно делает Сергий ап Петр, и я преклоняюсь перед его способностью с блеском разрешать самые сложные ситуации. Поэтому я не буду иметь ничего против того, чтобы поговорить на интересующие меня темы с вами.

Он улыбнулся, вглядевшись в лицо сидящей возле него женщины. Она была приятна ему: что-то было в ней такое, что говорило о внутренней силе духа и умении побеждать своих демонов. Кроме того, она явно была умна и любознательна; разум ее наверняка отличался гибкостью, как и его собственный. Грядущее материнство озаряло нежным светом ее черты, делало их мягче, чем они, должно быть, были ранее, до того как Господь благословил ее чрево. Это была счастливая женщина, полная умиротворения и уверенного спокойствия. Все свои бури она уже пережила. И теперь, имея за своими плечами хороший опыт становления духа, она могла бы делиться им и помогать тем, кто продолжает идти тропой заблуждений…

Все эти мысли быстро пронеслись в голове священника, и он продолжил говорить:

– Скажите, леди Люсия… Как там, в вашем будущем, наука представляет себе устройство Мироздания и процесс его Сотворения Господом?

– Вселенная, – с придыханием ответила та, и щечки ее загорелись еще ярче, – огромна и полна звезд, которые, по сути, есть такие же солнца, как и та звезда, которая светит нам с небес каждый Божий день. Она на самом деле гораздо больше, чем тот наглухо заколоченный ящик с муравьями, который представлялся вашим теологам. Мы даже не знаем, где находятся ее границы, ведь видимый для наших астрономов горизонт событий сопоставим с предположительным возрастом всего Мироздания, и, быть может, свет из более дальних уголков еще не успел долететь до наших глаз…

– Да… – согласился отец Бонифаций, устремляя задумчивый взор куда-то вдаль, сквозь стену, – и это величие огромной и до конца непознаваемой даже для вашей науки Вселенной еще больше доказывает величие Творца. Но скажите… – Он посмотрел в глаза своей сиделке, – почему вы сопоставили размер видимой вашими астрономами Вселенной и ее возраст – разве между этими понятиями есть какая-либо связь?

– Связь есть, – уверенно кивнула женщина, – и самая прямая. Дело в том, что свет тоже распространяется не мгновенно, а с очень большой, но все же конечной, скоростью. От Луны до Земли свет летит две секунды, от Солнца до Земли – восемь минут, а от ближайшей к нам чужой звезды – примерно четыре года. Границы же видимой Вселенной удалены от нас на такое расстояние, что свет оттуда летел к нам двадцать миллиардов лет. И в этом огромном пространстве – неисчислимое число звезд, мириады планет, на многих из которых обитают живые существа, в том числе и те, которые подобно нам наделены разумом и божественной искрой сознания. Дел у Творца, который присутствует в каждой точке созданной им Вселенной, при таком раскладе должно быть уж наверняка побольше, даже чем у месье Петровича.

Некоторое время отец Бонифаций молчал, пораженный масштабом изложенной ему картины, а потом кивнул и тихо, но с чувством произнес:

– О, леди Люсия, теперь я гораздо лучше понимаю и замысел Творца, и все его величие. А теперь расскажите мне вот что: как, по вашим представлениям, создавалась та Вселенная, в которой мы с вами и обитаем?

– Сначала, – проговорила та таким голосом, словно это было начало интригующей сказки, – была тьма. Тьма жадная, всеобъемлющая и беспощадная. И сказал Господь: «Да будет свет!» И тьма обратилась в свет; и несколько микросекунд вся Вселенная состояла только из чистого первозданного света Первого Дня Творения…

Там же, два часа спустя, Люси д`Аркур – медсестра и замужняя женщина

Утомленный длинным, но очень интересным разговором, отец Бонифаций уснул, а я осталась сидеть у его постели, задумавшись о том, что должны будут значить для всех нас и этот человек, и Писание Шестого дня Творения, которое он решил написать.

Вообще, читая лекцию о Мироздании человеку, который совершенно ничего не знает о достижениях науки моего времени, я испытывала небывалое вдохновение. Более того – во мне проснулась учительница, старающаяся донести новые знания до ученика. Правда, мне все время приходилось себя одергивать, чтобы не забыть о том, что отец Бонифаций – не какой-то там школяр, а человек довольно развитый для своего времени, с пытливым умом. Потому я не стала особо углубляться. И когда он задал мне вопрос о том, как я представляю себе возникновение Вселенной, я высказала точку зрения, которую приобрела только здесь. И это было мое искреннее, непоколебимое мнение. Если бы я все еще оставалась феминисткой, то ответила бы примерно так: «Все произошло случайно. Был Большой Взрыв и Вселенная начала расширяться. Никакого Бога нет. Все происходит само по себе.»

Но какой же глупостью все это казалось мне теперь, когда я на себе испытала волю Божью! Когда все вокруг меня ясно свидетельствовало о том, что Он есть, что Он все контролирует, что Он с любовью творит свои миры… И поэтому я ответила отцу Бонифацию почти точно по Библии – может быть, у меня получилось несколько пафосно, но это было той истиной, которую я постигла самостоятельно, не только путем умозаключений, но и в результате некоего откровения в тот период, когда моя личность претерпевала кардинальные изменения…

И вот теперь я смотрю на спящего священника и все больше проникаюсь уверенностью в том, что Господь намеренно послал его сюда. Духовное наставничество – вот что нам необходимо. Любой народ, не имеющий крепкого стержня в виде духовных идеалов, рано или поздно выродится – и начнется все с распрей и анархии. Ведь сильных лидеров недостаточно для того, чтобы сохранять единство. И чем больше увеличивается количество тех, кто составляет народ, тем ощутимее становится необходимость дать этим людям такие морально-этические установки, которые действовали бы на их умы из поколения в поколение. Божки и идолы неизбежно уходят в прошлое, и на обломках темных культов, основанных на страхе и невежестве, восстает религия Любви. Вера в Бога-Творца, заботящегося о творении своем – только она способна освещать сердца сиянием Истины. Стройная, логичная концепция сделает наш народ непобедимым не только в физическом плане, она сделает дух его таким стойким, что никакие веяния не смогут повлиять на него…

И вот, апологетом и проповедником этой веры предстоит стать отцу Бонифацию – вожди, кажется, поняли это уже с самого начала. Все, что необходимо для выполнения этой нелегкой миссии, имеется с избытком в этом человеке. Живой ум, пытливость и жажда к познанию сочетаются в нем с самоотверженностью, горячая вера делает его дух неуязвимым. По сути, он – уникальная личность среди всех нас. Конечно, вожди как могли старались привить отличным друг от друга людям некие общие морально-этические представления, – но это могло работать до поры до времени. И потому появление в нашем племени потенциального духовного лидера стало как нельзя больше своевременным.

Что ж, пусть будет так! А я, если только мне будет позволено, стану помощницей отца Бонифация. Отныне между нами установилась некая связь, я отчетливо чувствую это. И еще чувствую, что все больше растет во мне жажда познания. Мне кажется, будто я нахожусь на пороге чудесных открытий…

2 сентября 2-го года Миссии. Воскресенье. Полдень. Окрестности Большого Дома.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Это был второй рейс к устью Гаронны – с момента неудачной попытки нападения римских легионеров. Перед тем как возобновить походы к устью, «Отважному» пришлось потратить два дня, совершая рейсы к Новой Бурдигале. С учетом погрузки и разгрузки, один рейс – один день. В ходе этих коротких челночных путешествий Сергей Петрович преследовал задачу вывезти все брошенное в бывшем лагере римское военное имущество. В основном вождей племени Огня интересовали палатки и шанцевый инструмент, но и остальное тоже не хотелось бросать, даже простую конопляную веревочку или литой бронзовый гвоздь. Все это имело определенную материальную ценность и подлежало вывозу и дальнейшему использованию.

Правда, эта задержка чуть не свела с ума Сергея-младшего и Катюху, которые изволновались из-за длительного отсутствия «Отважного». Мало ли что могло случиться во время плавания, да и успешное нападение на Большой дом неких враждебных сил не исключалось. И вот, когда коч, как ни в чем не бывало, вошел в знакомый заливчик, радости молодой четы не было предела, а уж рассказ о событиях последних нескольких дней и вовсе привел их в шок. Особо сокрушался Сергей-младший: мол, такое событие, почти что настоящая война, а меня там и не было. Беда, беда… В ответ Петрович сказал, что чует его сердце – это не последнее подобное происшествие, и в чем-то подобном Сергею-младшему еще непременно придется поучаствовать, а пока надо со всей отдачей работать на том участке, куда поставили. После этого он протянул список того, что теперь требуется грузить в первую очередь.

В окрестностях Большого Дома дела тоже шли, или, точнее, мчались галопом. Получив обратно свои палатки и шанцевый инструмент, римляне разбили временный лагерь за ручьем Дальним, прямо напротив поселка, похоронили своих убитых в длинной братской могиле на опушке леса, пересыпав тела древесной золой из очагов и негашеной известью, после чего приступили к строительству зимней казармы. Стройка эта велась на слишком скорую руку, в темпе «держи вора», поскольку к решению этой задачи римляне, обычно основательные, на этот раз подошли легкомысленно. По этому поводу сразу после возвращения из последнего плавания Сергей Петрович вызвал к себе Виктора де Леграна и при его посредничестве имел особый разговор со старшим центурионом Гаем Юнием Брутом.

– Приличной погоды, когда можно будет жить в палатках, осталось максимум на месяц, – сказал главный строитель племени Огня, осматривая ряды палаток и суетившихся на стройке легионеров, – а потом все, начнутся дожди, холода, за ними выпадет снег и ударят морозы. Пройдет еще два-три месяца – и тут будет погодка как на ваших альпийских перевалах зимой.

– Разве так? – удивился центурион. – Насколько мы слышали от проводников, зимы в этих краях не намного холоднее, чем в Риме. В палатках, конечно, будет неуютно, но мы же строим себе казарму, так что не вижу необходимости особо волноваться по этому поводу. Станет холодно – что-нибудь придумаем.

– Нет, вы не правы, уважаемый Гай Юний, – ответил Сергей Петрович, – края тут те же, но времена-то совсем другие. Вы уж поверьте нашему знанию. Сейчас на дворе стоит так называемый Ледниковый Период, когда климат значительно суше и холоднее, чем в ваши и наши времена. Сугробы в человеческий рост тут посредине зимы – самое обычное дело, также как и морозы, когда плевок замерзает на лету, не долетев до земли. Так что, если бы вы просто оказались предоставлены сами себе, то не дожили бы даже до зимнего солнцестояния. Местная зима убила бы вас с равнодушием профессионального палача, без ненависти и гнева, но зато с полной гарантией.

Немного помолчав, он добавил:

– Так что проект того легкого дощатого сарая с одной лишь маленькой печью, который вы тут себе нарисовали, можете выкинуть на свалку истории, потому что задолго до наступления весны он станет для вас одной большой коллективной могилой. Даже временная казарма, только на одну зиму, должна быть построена по значительно более основательному проекту, чем вы тут себе запланировали. Жженый и сырцовый кирпич, известковый раствор и все прочее, что необходимо для постройки казармы на пятьсот человек, мы вам выделим… и помощь в тех видах работ, которые вас затруднят, окажем.

– Но как же вы сами, уважаемый Сергий, – хмыкнул старший центурион, – сумели справиться с эдакой-то напастью и выжить в этой жестокой стране? Сугробы в рост человека… даже слушать такое страшно, как и рассказы о землях псоглавцев, где лед и снег лежат на земле круглый год, а люди питаются сырым мясом, точно звери…

– Эта жестокая страна, – ответил Сергей Петрович, – климатом очень похожа на нашу Родину, потому мы здесь как дома. Есть в развитии человечества закономерность: что цивилизация, зародившаяся в тех местах, где люди могут круглый год ходить голышом, лишь обмотав свои чресла куском ткани, постепенно продвигается на север, в области со все более суровым климатом. В ваши времена этот процесс находится на середине пути. Междуречье Тигра и Ефрата, а также Египет, которые были светочами цивилизации еще какие-то пять сотен лет до вас, уже угасли, а то, что станет ядром цивилизованного мира две тысячи лет спустя, пока еще является землями диких варваров, бриттов, галлов, германцев и неведомых никому гипербореев. Возможно, дело в том, что в холодном климате люди более деятельны и активны, и как только развитие науки освобождает их от непосредственной борьбы за выживание, они начинают опережать в развитии своих более изнеженных южных соседей.

И тут к разговору подключился врач легионеров Ефимий, незаметно подошедший к беседующему начальству.

– И теперь вы, господин Сергий, – кривя губы в недоверчивой усмешке, сказал этот молодой человек, – собрались построить в этом суровом краю цивилизацию вашего типа: сильную, жестокую и равнодушную, состоящую из жестких как вяленое мясо людей? Я на всю жизнь запомню, как госпожа Марина ходила среди раненых и с суровым выражением лица опускала вниз свой палец, обрекая их на смерть… Мороз по коже.

– Эти раненые, – резко ответил Сергей Петрович, – как и те, что остались живы и здоровы, пришли сюда исключительно затем, чтобы грабить и убивать. И за это они были повержены нами в прах. Это Римское государство ассоциируется в истории с идеологией завоеваний, жестокости и грубой силы; мы можем приговорить врага к смерти, можем пожелать воспитать из него союзника, но мы никогда не будем наслаждаться его болью и мучениями. К тому же те, кого Марина Витальевна, как вы говорите, обрекла на смерть, и без того неизбежно должны были сдохнуть в ужасных мучениях. Мы знаем свое оружие, знаем, насколько разрушительно его воздействие на человеческое тело, – и можете мне поверить, что такие ранения в полевых условиях и тем более при нашем скудном наборе медикаментов неизлечимы. Впрочем, это не тема нашего сегодняшнего разговора, мы и без того отнеслись к вам крайне гуманно, так что не наглейте и не заставляйте нас пожалеть о своей доброте.

Выслушав перевод этих слов, врач легиона дернулся как от удара кнутом и, выкрикнув: «Я не римлянин, я грек!», поспешно развернулся и стремительно удалился прочь.

– Ефимий, – хмыкнул старший центурион, – мнит себя великим знатоком цивилизации. А то как же: ведь он культурный грек, а мы грубые завоеватели, растоптавшие его родную Грецию и лишившие ее свободы. И тут появляетесь вы, и ставите его, такого культурного и утонченного, на одну доску с нами, римлянами, недалеко ушедшими от диких варваров… И ведь он ничуть не гнушался служить в нашем легионе врачом и принимать полновесные сестерции в качестве жалованья от нашего Сената. В придачу ко всему вы ставите над всеми нами, а значит, и над ним, тоже дикую аквитанскую штучку, жену мелкого племенного вождя, которая, правда, неплохо говорит на латыни, но ни бельмеса не разумеет на любезном для него койне. И еще она ни в грош не ставит образованность Ефимия, без всякой пощады шпыняя этого господина за малейшую грязь или беспорядок в его хозяйстве.

– Княгиня Сагари, – сказал Сергей Петрович, – не просто жена и дочь аквитанских племенных вождей, но и хорошо образованная, волевая и целеустремленная особа. Насколько я помню, ее отец, прежде чем принять власть над своим племенем, служил у вас в ауксилариях, и именно он обучил дочь той добротной латыни, которую вы так хвалили. С волками жить, дорогой Гай Юний, по-волчьи выть. А сама княгиня Сагари не только не сломалась в клетке вашего эргастула, но и, в отличие от других своих соплеменников, мужественно пережила факт невозможности вернуться на родину, и к тому же, получив это назначение, не стала вымещать на вас вполне законные обиды мелочными придирками.

– Действительно, – согласился Гай Юний, – если не в центурионы, то в жены я бы эту особу непременно взял. Хозяйство у нее всегда было бы образцовом порядке, так что гвоздика не потеряется. С тех пор как госпожа Сагари стала нашим куратором, я могу не думать о том, вовремя ли накормлены наши парни, во что они одеты и нет ли в хозяйстве еще каких проблем. К тому же Ефимий, как оказалось, не такой уж и хороший врач. Из тех раненых, которых госпожа Марина приказала ему лечить, тридцать два человека все равно умерли, хотя остальные, ничего не могу сказать, быстро идут на поправку.

– По мне, – сказал Сергей Петрович, – чем меньше утончен тот или иной народ, тем приятнее иметь с ним дело. Яд обычно прячут именно в сладком вине. Что касается лечения раненых, то тут я полагаюсь на нашего специалиста. Если она сочтет, что у этого вашего Ефимия недостаточная квалификация или он недобросовестно относится к своим обязанностям, то он в один миг потеряет привилегированное место врача и отправится на лесоповал на общих основаниях…

Тут надо заметить, что только сотня здоровых легионеров суетилась непосредственно на месте постройки казармы. Остальные, разобрав топоры и пилы, отправились валить лес под командой младшего центуриона Луция Фостуса. На самом деле этот человек был старше всех остальных, и это звание он получил, повторно записавшись в легионы после полного срока службы.

Делянку легионерам нарезали там, где из-за недостаточной длины кабеля не могла работать оснащенная электропилами бригада Андрея Викторовича и Оливье Жонсьера. При этом вывоз древесины своими упряжными ослами осуществляли аквитаны княгини Сагари, а римских пленных никто не охранял. А зачем? Каждый котуберний коллективно отвечает за своих членов, и поэтому сам остановит потенциального беглеца, который захочет податься в темный лес и пожертвовать свое тело на корм диким зверям.

Да и, собствено, желающих бежать или как-то бунтовать не было, потому что жизнь легионеров почти не изменилась. У них только отобрали мечи и кинжалы, но командиры по большей части остались прежними, а вместо тренировочных занятий их направляли на работы по постройке казармы и валке леса. Кормили их при этом от пуза, густой похлебкой из овощей, мяса и рыбы, так что на голод никто не жаловался. Одну и ту же еду ели и вожди, и их подопечные, и пленные римляне, и освобожденные из римского плена аквитаны. Единственное, чего в рационе не хватало, это круп. Все зерно урожая этого года, включая бобовые, было оставлено на семена. Пройдет еще несколько лет, прежде чем в рационе племени Огня появятся различные каши.

Конечно, древесина, поступившая напрямую с лесоповала, была сырой, и постройки из нее должны были быстро прийти в негодность, – но ведь на появление римлян никто не рассчитывал, а потому лишнего запаса сухого леса у племени Огня не было, возможности же сушилки для дерева были крайне ограничены по объемам. Поэтому строить, причем без всяких хитростей, приходилось из того, что имелось под рукой. Такое же, только разбитое на маленькие клетушки, сооружение предстояло возвести и для аквитанов. Главное, чтобы эти люди, не болея и не умирая, пережили зиму, а по весне эти постройки можно разобрать, чтобы потом в течение лета возвести заново, на более капитальном основании и из качественных материалов.

При этом Петрович помнил, что, помимо постройки казармы для римлян и общежития для аквитанов, понадобится пошить восемьсот комплектов настоящей зимней одежды, в подавляющем большинстве рассчитанных на плечистых, мускулистых мужиков, а по этому вопросу придется планировать отдельную спецоперацию с походом на охоту в тундростепи. И это тоже было важно, но до самой этой зимней охоты задача не могла быть решена никаким образом. Пока шкур набиралось чуть более чем на сто комплектов зимней одежды, а местные ресурсы в смысле пушной охоты были почти исчерпаны. Основной дичью в этих краях были быстро редеющие дикие свиньи, а если вдруг охотничьим партиям и попадется олень или лось, то по летнему времени его шкура будет годиться только на ремни и подметки. Для пошива настоящей зимней одежды предпочтительней всего были шкуры северных оленей, убитых как раз в холодное время года.

Кстати, аквитаны, в отличие от римлян, несмотря на внешнее благополучие своего положения, грозили стать для племени Огня определенной проблемой. Подчиненные Гая Юния, убедившись, что на них не собираются надевать колодок, цепей, а также приставлять к ним надсмотрщиков и экономить на их питании, махнули рукой на все случившееся и активно влились в новую жизнь; тем более что она не очень отличалась от того, что они знали в легионах, разве что шагистики стало поменьше, а хозяйственных работ побольше – только и всего. Тем более что эти работы были нацелены на улучшение их собственного благополучия.

Аквитаны же, наоборот, в своей массе впали в какое-то вялое безразличие и лишь чисто механически выполняли указания княгини Сагари, которая на их фоне держалась в общем-то молодцом. Они потеряли свой дом, родных и близких, попали в чужой и враждебный мир, и теперь с трудом привыкали к его обычаям и порядкам. Подумать только: они попали в мир бога Эцая, покровителя знаний, где чудеса на каждом шагу… и чудеса эти не всегда добрые и могут больно укусить за пальцы, если умудриться сунуть их не туда куда следует.

И только дети, которых среди аквитанов было достаточно, попав под мудрое руководство Фэры и вернув себе силы обильным питанием, отошли от шока последних событий и принялись активно знакомиться со сверстниками, исследовать новый для них мир и учиться, учиться, учиться – пока что только новому языку. Теперь Петровичу следовало взять с собой переводчика (Виктора де Леграна или леди Гвендаллион) и переговорить с княгиней Сагари по поводу того, что период первичной адаптации закончен и, поскольку дети уже пошли в школу, взрослым тоже требуется начать учить священный язык знаний. Без этого никак: в стране бога Эцая жить – на его языке и говорить. И неважно, хотят аквитаны этого или нет – княгиня дала за них слово, и теперь они должны выполнять договоренность.

2 сентября 2-го года Миссии. Воскресенье. Два часа дня. Окрестности Большого Дома.

Княгиня Сагари (27 лет), темпоральная вдова и глава клана васатов-аквитанов.

Мир Эцая, как и ожидалось, встретил нас удивительными чудесами, по сравнению с которыми самодвижущаяся повозка, в которой ехали Эцай и Орци, а также гром без грозы, сделались самыми обыкновенными вещами. Не было никакой пещеры с заточенными внутри учениками. Было довольно большое поселение, где, вместе с богом знаний Эцаем, богом грома Орци, богиней Амалур и незнакомым мне божеством по имени Антон, покровительствовавшим кузнецам и гончарам, жило множество их учеников и последователей, принадлежавшим к самым разным народам. В мою бедную аквитанскую голову все никак не помещалось, как такое может быть, чтобы темные и светлые аборигены, пришлые кельты и люди из далеких краев могли жить и работать вместе, не ссорясь и не вступая в долгие бесплодные споры. Наверняка это все регулирует сам Эцай, который держит своих учеников в невидимой, но жесткой узде.

Кстати, римляне тоже были там, в поселении богов; не всех их убили гром и молнии бога Орци. Но теперь они ходили тихие и покорные, с опущенными головами. Былых горделивых победителей было не узнать. А то как же – могила с их приятелями, убиенными оружием богов, была еще не закрыта, и недостающая половина римского воинства лежала там, нагая и пересыпанная от моровых поветрий негашеной известью и золой из очагов. Ну что ж – достойная участь для собак, укусивших мой народ, а потом набравшихся наглости вторгнуться в обитель богов…

Но римляне были совсем не главным из того, что я увидела в этом удивительном поселении. Убедившись в их униженном и побежденном положении, я временно выкинула этих людей из головы, ибо они мне были больше не интересны. Гораздо большее любопытство представляли те, кто встречал наших освободителей из боевого похода. Первым были две ламии, которых звали Лялла и Лиза. У них не было ни рыбьих хвостов, ни крыльев, они не несли в себе зла, но все равно они представлялись сверхъестественными вечно юными существами, родственными Эцаю и Орци, а следовательно, были опасны для нас, простых смертных. Их adur^[43] сиял почти так же ярко, как и у главных богов. При этом женщины-воины, которые с наступлением утра смыли черную окраску со своих лиц и рук (что означало, что они не были настоящими порождениями ночи) встретили ламий по-дружески и в какой-то мере даже по-родственному, как младшие сестры старших. При этом ничего сверхъестественного в наших освободительницах я не обнаружила. Обычные молодые женщины, только какие-то слишком уж резкие и бойкие, запросто держащие себя и с ламиями, и с богами. Но чего можно ждать от тех, кто живет вместе с сверхъестественными существами и рожает от них детей? Толкалась только у меня в голове какая-то неопределенная мысль, что часть из этих женщин мне совсем не чужие по крови, но только я никак не могла взять в толк, почему это так.

Но главное началось, когда мы пришли туда, где нам предстояло жить. Там нас встретила богиня Амалур и ее помощница из смертных по имени Фэра, примерно одного со мной возраста и положения. Нет, эта Фэра была уже не совсем смертной, но пока еще не стала полностью похожей на ламию. Ее adur уже пробивался откуда-то изнутри, будто первые язычки огня из-под груды сухого хвороста. Да, действительно так. Возможно, что ламиями не рождаются, а становятся, вступив в связь со сверхъестественными существами… и я тоже, пожив рядом с Эцаем и другими, обрету способность творить волшебство. Мне откровенно страшно от такой перспективы, она меня пугает до дрожи, но, сказать честно, у меня совершенно нет выбора. Я уже заключила договор с Эцаем и отныне должна исполнять его со всем возможным тщанием.

Под строгим взглядом богини госпожа Фэра и ее юные помощницы, появившиеся чуть позже, забрали у нас всех детей, уже способных обходиться без непосредственного ухода матери, и присоединили их к разноплеменным детям своего народа. Исключений из этого правила не было. Отправились вместе с госпожой Фэрой и две моих дочери: Алэйа (11 лет) и Оррига (8 лет). Когда они уходили, то богиня Амалур обещала, что мы сможем видеться со своими детьми каждый день, но воспитываться они будут по тем правилам, которые для своих людей определил сам Эцай. При этом никто не посмел не то чтобы сопротивляться, но даже протестовать. А как же иначе, ведь Орци, Эцай и их воительницы все еще были здесь, а еще потому, что я за всех за них дала Эцаю слово жить по обычаям и законам его народа, – и неважно, что это слово было дано под давлением обстоятельств. Последнее было важнее, потому что мы, аквитаны, не часто даем свое слово чужакам; но если даем, то соблюдаем его вне зависимости от обстоятельств.

Впрочем, с отделения детей все только началось. Взрослых и подростков обоих полов (которых было совсем немного) тоже разделили на три части. Взрослых мужчин (воинов среди них не было, только погонщики ослов) отправили обустраиваться в выделенных для них палатках, а старшим среди них назначили погонщика по имени Игон, рассудительного седовласого мужчину старшего возраста, к которому обычно все обращались за советом. Поскольку никто из нас не знал языка богов, но зато очень многие были знакомы с речью наших северных соседей кельтов-вибисков, то в помощь Игону в качестве толмача был назначен новообращенный в веру Эцая юноша-кельт по имени Воган. Он был одним из тех, кто пришел в мир Эцая другой дорогой и, пробыв тут две луны, уже успел немного освоить священный язык богов.

Закончив с детьми и мужчинами, как с существами, изначально нуждающимися в заботе в первую очередь, богиня Амалур, которую тут звали обычным для римлян именем Марина дочь Виталия, принялась за взрослых женщин. Одних, у которых были малые дети, поселили в гостевом доме, разделенным на несколько комнат; других, молодых девушек и женщин, чьи дети были старше и теперь воспитывались госпожой Фэрой, поселили в доме, разделенном на правую и левую половину. Это, конечно, не был наш родной дом, этхе, но там мы чувствовали себя гораздо лучше, чем в римском эргастуле, где нас держали подобно двуногим животным.

Но сначала нам всем пришлось познакомиться с тем, что такое banya, и пройти осмотр и беседу с богиней Амалур. Так же, как и Эцай, она хотела, чтобы ее считали обычной смертной, поэтому почти не использовала adur, а в делах ей помогала светловолосая женщина, хорошо владевшая языком кельтов-вибисков. Звали ее леди Гвендаллион и здесь она была почти равна мне по положению… Но сначала была banya. У нас, аквитанов, нет обычая мучать друг друга горячей водой и едкой белой пеной, не то что у полусумасшедших римлян с их термами; но, как оказалось, в мире Эцая эта забава тоже в большом почете. Я уже стала сомневаться, что выдержу пытку ужасной жарой, шершавой мочалкой и горячей водой, которой меня поливали две темные девицы, похожие на детей ночи (только немного светлее и не такие дикие), но тут мне дали знак, что все закончено и я могу покинуть это страшное место. Сразу после banya меня ждала встреча с богиней Амалур. Удивительно то, что после ужасных процедур я стала чувствовать себя гораздо лучше – дышалось легко, появилась бодрость и даже какая-то приподнятость.

Не буду говорить о том, что я пережила за то время, пока прикидывающаяся смертной целительницей богиня осматривала мое тело и задавала вопросы о моей прошлой жизни. Лишь после беседы с богиней я наконец поняла, какая пропасть разделяет нас, увлеченных римлянами в мир Эцая, и весь остальной народ аквитанов. Теперь я вдова, даже несмотря на то, что мой супруг Тибалт на момент нашего расставания был жив и здоров и у меня нет никаких известий о его смерти. Но та пропасть, которая теперь лежит между нами, равносильна смерти. Я умерла для него, а он умер для меня. Первое значит, что ни Секст Лукреций Карр, ни кто-нибудь еще не сможет шантажировать моего мужа, терзая на глазах всех мою плоть и душу, а также плоть и душу моих дочерей, которых римляне тоже не постеснялись бы прилюдно изнасиловать.

Второе означает, что теперь мне нужно сделать выбор: блюсти свое вдовство дальше или сделать новый выбор. Здесь принято, чтобы вдова снова выходила замуж, хотя никто ее к этому не принуждает. Здесь от тебя ждут, что ты сделаешь все, что необходимо для общего блага, но твое личное останется только твоим и больше ничьим. Здесь у одного мужчины может быть множество жен, но все они входят в семью по доброй воле и взаимному согласию, и если кто-то один скажет «нет», то брак не состоится. Поэтому я буду думать и смотреть, позовет мое сердце к какому-либо мужчине или же оно навсегда останется немым. А пока я жду; мне нужно решить, какое дело я изберу для себя в будущем, ибо тут трудятся даже облеченные властью. Когда все вокруг заняты, княгине Сагари тоже негоже бездельничать. Лучше всего я разбираюсь в людях, в том, кто чем живет и какие мотивы у него настоящие, а какие только для отвода глаз. Но я не знаю, пригодятся ли мои таланты там, где уже есть Эцай и Амалур. Ведь они все сделают лучше меня, а мне, наверное, лучше взяться за исконный женский инструмент – прялку.

Но, как оказалось, я поторопилась с решением. Амалур, Эцай, Орци и Антон собрались на совет и постановили сделать княгиню Сагари… управляющей над пленными римлянами, пока они не закончат свое искупление. Их старший центурион при этом назначается моим помощником и должен беспрекословно исполнять все мои указания. В мои обязанности входит, чтобы эти оглоеды были всегда чисто выкупаны, сыты, аккуратно одеты и не имели в одеждах и головах мерзких насекомых. Да уж, шутки богов, конечно, бывают смешны… но не всегда и не для всех. Но с их решениями не спорят… Не спорил Гай Юний Брут. Он лишь тяжело вздохнул, глядя на длинный нож^[44], который теперь украшал мою баску^[45] в знак того, что я теперь имею право отдавать приказы. Я тоже вздохнула, глядя на него, вспомнив при этом Тибалта. К чему это я… они же ни капельки не похожи, даже наоборот. Наверное, это минутная слабость и неосознанное желание устроить свою жизнь за широкой мужской спиной. Возможно, Гай Юний и не худший из римлян, а может быть, и самый лучший, – но он римлянин, и этим все сказано. Я буду суровой, хотя и справедливой госпожой, и пусть никто из римлян не надеется на снисхождение, если ему доведется согрешить. Да будет так.

А сегодня утром я смогла увидеться со своими дочерями, отданными на попечение госпожи Фэры. Они выглядели вполне довольными своей жизнью и такими же бойкими, как и взрослые люди народа Эцая. Конечно, они по мне скучали и были рады увидеть свою мать, но, поприветствовав меня, девочки сразу же наперебой стали рассказывать о том, как им хорошо в новой компании. Много детей, много новых друзей, много разных интересных игр, в которые они еще никогда не играли, а госпожа Фэра – klassnaya^[46] тетка.

– А еще, – сказала Алэйа, – теперь мы ходим учиться в школу.

– Да, ходим, – подтвердила Оррига, – но только пока в подготовительную группу.

– Мы пока не можем говорить так же, как и все, – сказала Алэйа.

– Мы знаем слишком мало слов, – вздохнула Оррига, – а поэтому нам надо много учиться.

– Тебе, мамочка, – сказала Алэйа, – тоже надо ходить в школу, – тогда для того, чтобы что-то сказать тебе, не нужно будет звать человек, который знает слова.

– Когда мы выучим слова, – добавила Оррига, – мы будем учиться дальше, и станем знать все-все-все… Господин Петрович говорит, что знание – это великая сила.

Я была в ужасе. Учить наукам маленьких детей!? До такого мог додуматься только Эцай! Наверное, ему некуда девать свои знания, раз он разбрасывает их направо и налево. Но, несмотря на все свое возмущение, я ничего не могла сделать, потому что дала Эцаю слово жить по правилам его народа. А данное слово, – особенно слово, данное богу, – не так-то просто взять обратно. Собственно, это просто невозможно; и когда я клялась, я должна была догадаться, что все кончится этим и ум моих девочек будет насмерть отравлен знаниями.

Но не успела я понять, что мне в таком случае следует делать, как увидела, что в мою сторону, собран и деловит, в сопровождении госпожи Гвендаллион направляется тот, кого я так страшусь. Некоторые уже шушукаются за моей спиной и говорят, что наверняка я стану еще одной женой этого существа, уже собравшего под кров своей семьи таких замечательных женщин, как Аланна, Фэра и Гвендаллион. И это не говоря уже о ламии Лялла, способной любого мужчину заставить на носках ног побежать за ней куда угодно. Когда она, нагая, купается в ручье вместе с остальными, даже такой женщине как я трудно отвести от нее глаз. А ведь я тоже недурна собой… У меня белая кожа, черные, как крыло ворона, волосы, стройные ноги, не огрузневшие бедра и упругая, пышная грудь. Но все смотрят только на Ляллу; сама же она смотрит только на Эцая, и все его прочие жены тоже обращают свои взгляды только на него. Их всех тянет к нему, как ночных бабочек тянет на мерцающий огонек, а я его боюсь до дрожи в коленях… Никогда и ни за что я не стану его женой, как бы там ни сложились обстоятельства! И женой Отци тоже не стану, как и любого другого, кто живет сразу в двух мирах – материальном и магическом. И не надо меня убеждать, что все они простые смертные, – я же вижу, что это совсем не так. Я скорее выйду замуж за кого-нибудь из римлян, чем за сверхъестественное существо, какой бы облик оно ни обрело, потому что не хочу становиться ламией и терять свою человеческую сущность…

Но сейчас бежать от Эцая мне не было особого смысла, ведь он направлялся в мою сторону не для того, чтобы позвать меня замуж. Тогда бы он взял с собой ламию Ляллу или вообще она сама подошла ко мне вместе с госпожой Гвендаллион, ибо почетная обязанность сделать предложение новой кандидатке принадлежит как раз старшей жене. Было видно, что сейчас у Эцая ко мне какой-то совсем не личный разговор. Неужели что-то случилось с подопечными мне римлянами?

– Госпожа Сагари, – сказал Эцай, остановившись в нескольких шагах от меня, и я поняла эти слова без перевода, – у меня есть к вам очень важный разговор…

Выслушав сначала слова господина этих мест, а потом и их перевод, я снова была шокирована. Мало ему было наших детей, на которых он уже наложил свои лапы. Эцай теперь хочет заграбастать в свои сети еще и взрослых! Потом, вспомнив свою клятву, а также слова дочерей о том, как это неудобно – разговаривать либо через кельтского, либо через латинского переводчика, – я немного успокоилась. Если зуд Эцая по передаче знаний ограничится только обучением священному языку, то, пожалуй, мы сможем это выдержать. Действительно, говорить через переводчика неудобно, общаться без посредников было бы гораздо приятнее.

12 сентября 2-го года Миссии. Среда. Полдень. Окрестности Большого Дома.

К середине сентября ощутимо похолодало. Листья на березах начали желтеть, а поверхность луж к утру покрывается ледком. На утреннюю зарядку народ теперь выходит не позевывая и потягиваясь, а бодренько подпрыгивая, лишь бы только согреться. Раз-два, раз-два. При этом так же бодренько за ручьем Дальним поднимаются над кирпичным цоколем деревянные каркасы большой бани^[47] и казармы легионеров, внутри которых уже явственно обрисовываются массивные очертания печей. Сразу за промзоной в том же темпе строится так называемый аквитанский дом. Работают на стройках все вперемешку. Римляне в основном являют собой подсобную рабочую силу, аквитаны со своими ослами и повозками составляют транспортный цех, аквитанки по команде своей княгини кормят и своих мужчин, и бывших легионеров, а непосредственно на постройке сооружений трудятся прошлогодние бригады кирпичеукладчиц – лани и полуафрикани. Юные девицы в кожаных фартуках и рукавицах шустро и умело ряд за рядом укладывают кирпичи в ячейки деревянного каркаса, так что легионерам остается только подносить стройматериалы да раскрывать рты от удивления, как быстро растут стены их нового жилья.

При этом Гай Юний Брут, который уже неделю довольно бойко скачет на самодельных костылях, строго-настрого запретил своим оглоедам оказывать девушкам хоть сколь-нибудь оскорбительные знаки внимания. Тем не менее до некоторых слова начальства не дошли, как будто их и не говорили на чистом латинском языке. Одному типу по имени Тит Муммий деканы (сержанты) уже настучали до полусмерти дубинками по ягодицам – за то, что тот походя шлепнул стоящую на козлах лань Кару по упругой молодой попке. Старший центурион, как это положено в легионах за оскорбление римской гражданки, после порки хотел обезглавить придурка, но Андрей Викторович декапутацию не одобрил. Как встанет на ноги, так получит бессменный наряд на чистку общего сортира сроком на два месяца, а там будет видно. Поумнеет – человеком станет, не поумнеет – сдохнет как собака.

Дополнительно дисциплину среди римлян подкрепил случай, произошедший с их бывшими галльскими проводниками Кокидусом и Таранисом, которым надоела тяжелая жизнь в племени Огня. Какому свободолюбивому галлу понравится выходить на тяжелые работы наравне с этими дуболомами-римлянами? Поэтому, напросившись в состав охотничьей партии, они, имея при себе копья и ножи, отбились от охотничьей команды и постарались затеряться в холмах к югу от Гаронны. Когда к вечеру Андрею Викторовичу стало ясно, что галлы не заблудились (этого не быть не могло в принципе: как-никак проводники), он дождался утра и пустил по следу Гуга с его командой головорезок и с собаками, дав приказ живыми не брать. Понятно же, что, побродив по окрестностям и не найдя никаких источников пропитания, эта парочка вернется к Большому Дому для того, чтобы воровать и грабить. Гуговы головорезки из волчиц выследили беглецов, которые и не собирались далеко уходить, и пристрелили их прямо на месте их лежки. Обратно к Большому Дому принесли два свертка с одеждой, два копья, а также две отрезанные головы, – девицы тащили их за длинные галльские патлы так, как хозяйки тащат в авоськах с базара капусту. Еще полчаса спустя эти головы на этих же копьях заняли свое законное место рядом с головой трибуна Секста Лукреция Карра, которую к тому времени уже основательно объели вороны.

И вообще, заполучив в свое распоряжение значительный и дисциплинированный мужской контингент, вожди племени Огня стали задумываться над прожектами, прежде отложенными из-за недостатка рабочей силы. Так, например, лесорубная бригада Луция Фостуса уже бьет просеку в направлении к застрявшему за грядой холмов французскому автобусу. Толпа в триста человек при необходимости способна выкатить его хоть на руках, лишь бы колеса по самые ступицы не вязли в грязи. Помимо просеки, в самых болотистых местах предполагалось настелить гать, после чего выкатить махину с места стоянки при помощи мотора на «раз-два, взяли». Автобус – это не только куча ценных материалов (в том числе и колеса большого диаметра, которые удалось сберечь, поставив корпус на чурбаки при консервации год назад), но и мощный дизельный мотор.

Правда, у этого мотора есть одна, но довольно серьезная проблема – топливо. Доступные источники нефти для производства соляра в окрестностях отсутствуют, а производство биодизеля в ближайшее время на повестке дня не стоит. И без того продукты питания, необходимые для производства биотоплива, находятся в вечном дефиците. Едва только люди порадуются большому урожаю, как тут же взрывообразно увеличивается количество едоков. Так было с волчицами, удвоившими численность племени Огня, так стало и с римлянами и аквитанами, увеличившими количество народа не менее чем в три раза. Так что после прибытия к Большому Дому дизельный мотор попадет на склад надолго, если не навсегда. Но пусть будет – а вдруг однажды пригодится.

Еще одним направлением, куда можно было бросить сильные мужские руки, была проблема вывозки груза с места времякрушения. Одним «Отважным», по десять тонн раз в три дня, этот вопрос не решался. Сергей Петрович подсчитал, что только груз, находящийся в трюмах и разбросанный по окрестностям, с учетом периода навигации в шесть месяцев потребует для вывоза сто пятьдесят-двести рейсов^[48] – или три-четыре года времени. И это при том, что единственное судно от ледохода и до ледостава будет заниматься только перевозками между устьем и Большим Домом. А если потребуется совершать плавания за солью, белой глиной, оловянной рудой или куда еще, то вывоз содержимого парохода растянется до ишачьей пасхи.

Альтернативой этой эпопее, больше похожей на мастурбацию всухую, могла бы стать прокладка к пароходу просеки длинной в сто шестьдесят километров и вывоз всего ценного на быках сухим путем. Но и этот прожект требовал одного-двух лет времени и большого количества бычьих упряжек для вывоза срубленного леса, который тоже было желательно использовать с толком. И не факт, что такой эпический труд в стиле Петра Великого в итоге окупится материальным результатом, соответствующим понесенным затратам. Поэтому самым реалистичным вариантом вожди сочли прокладку пятикилометровой просеки от устья Гаронны до места времякрушения, а также постройку в безопасном от разливов месте большого склада-пакгауза для временного хранения всего ценного, что удастся найти в процессе разбора обломков парохода. Да и сами эти обломки тоже представляют собой определенную материальную ценность, ведь на месте крушения просто так валяются около двух тысяч тонн негабаритных металлоконструкций, которые желательно вывезти к Большому Дому и переработать в кузнице. А иначе жаба душит. Но это отдельная история, о которой пока никто даже и не задумывается. Для ручной кузницы хватает и мелочи.

А пока, прежде чем отправлять бригаду римлян бить просеку от устья к месту крушения, строить пакгауз и разбирать обломки, требуется сделать две вещи. Во-первых – обшить эту бригаду теплыми и демисезонными вещами. В противном случае они там все слягут уже после осеннего равноденствия. Во-вторых – окончательно очистить окрестности крушения от все еще попадающихся то тут то там ящиков с оружием. А то черт его знает, какие мысли могут прийти римлянам в голову при обнаружении, например, ящика с дробовиками. Люди они глубоко практичные, не в пример мистически настроенным кельтам-думнониям и аквитанам, а потому быстро догадаются, куда суются патроны (которых там горы ящиков) и как нажимать на спуск. А такого уровня доверия, когда им можно давать в руки огнестрельное оружие, они еще не достигли.

Действительно, все было пока еще не так однозначно, и настороженность по отношению к римлянам не была напрасной перестраховкой вождей. Дело в том, что одним из важнейших факторов, способствующих искуплению и исправлению римлян, должно было стать их обращение в новую веру в Великого Духа Творца Всего Сущего. Но эту веру, уже родившуюся как томительное ощущение открывшейся Истины, еще предстояло облечь в железную форму непререкаемых догматов, и именно над этим сейчас работал отец Бонифаций, которому Марина Витальевна пока запрещала вставать с постели. После той беседы с Люси д`Аркур он очень много думал, беседовал с Сергием ап Петром, Мариной ап Виталий, Виктором де Леграном и даже с княгиней Сагари, после чего пришел к выводу, что изложенная вождями племени Огня научная картина мира никак не противоречит идее Бога-Творца. Наука, которую будут двигать вперед последователи Сергия ап Петра, будет изучать мир как результат божественного творения, а его, отца Бонифация, последователи-священнослужители займутся улучшением человеческих душ и их взаимоотношений. Ученые (в местной интерпретации шаманы) и священники станут двумя руками единой Матери-Церкви Шестого дня Творения. Человек, созданный по образу и подобию Творца, научится созидать, а не разрушать; творить доброе, а не злое; и быть достойным Того, Кто вдохнул в него свою душу.

Еще святой отец ужаснулся рассказам Виктора де Леграна о жестокостях, к которым приводили вроде бы благие пожелания христианских теологов и государей будущих для него времен. Если Западная Европа в начале седьмого века в религиозном смысле пока оставалась достаточно спокойным местом, то Византийский Восток буквально кипел религиозными страстями. Из-за споров о природе Христа скрещивались мечи, пылали пожары и лилась кровь. В результате смут и гонений в пустыню превращались процветающие земли, а убийства громоздились на убийства. А потом та же участь ждет и европейские страны, которым еще предстоит пережить альбигойскую смуту, мадридские аутодафе и войны Реформации. И снова кровь, горе и пожары из-за кучки злобных дураков, жаждущих драки. Необходимо воспрепятствовать тому, чтобы нечто подобное повторилось и в новом мире. А потому догматы веры должны быть короткими, ясными и не допускать двоякого толкования, а высшей мерой социальной защиты для еретиков и смутьянов следует определить изгнание прочь из обитаемых земель. И вообще, такие вещи, как наказание и воздаяние за поступки, необходимо поручить Ордену последователей Андрея ап Виктор, чтобы они, действуя без гнева и пристрастия, с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками несли в мир божественную справедливость.

Да-да, в результате синтеза научного и божественного на свет было готово появиться нечто вроде просвещенной теократии с социалистическим уклоном. Не уравниловка, но минимально необходимые средства для здоровой и полноценной жизни должны быть у каждого. Эгоизм при этом порицается, а представители учения социал-дарвинистов с их мантрой о «не вписавшихся в рынок» высылаются в необитаемые земли, где они никому не смогут причинить зла. Сильное государство, примат общественного над частным, – но в идейном обосновании такого государственного устройства вместо марксистско-ленинской теории лежат божественные откровения. Согласно предварительных планов, первую официальную проповедь отец Бонифаций готовился произнести на празднике осеннего равноденствия. А пока он просто решил побеседовать с Гаем Юнием Брутом – чтобы поискать точки соприкосновения. Возможно, будучи оторванными от тех сущностей, которыми им представлялись олимпийские боги, римляне почувствуют себя осиротевшими и охотней пойдут навстречу новой для них религии. С аквитанами, кстати, отец Бонифаций, имевший сегодня с утра беседу с княгиней Сагари, вопрос уже решил. В их пантеоне присутствовал верховный Бог-Творец – Йайн Гойкоа. Для обращения их в новую веру требовалось сделать так, чтобы он стал главным и единственным богом, которому поклонялось бы это племя, а остальные снизошли бы до уровня ангелов и архангелов (если добрые) и демонов (если злые). Тем более что начало этому процессу положила сама княгиня аквитанов, сопоставившая известных ей богов с будущими апостолами (или архангелами) новой веры.

В конце этой беседы княгиня, убежденная красноречием священника, склонила перед ним свою голову и сказала, что уверовала в Единого для всех людей Бога.

В тот же час и миг. Окрестности Большого Дома.

Княгиня Сагари (27 лет), темпоральная вдова и глава клана васатов-аквитанов.

Сегодня утром я виделась с еще одним сверхъестественным существом. Когда я глянула на его adur, то чуть не ослепла, настолько ярким было сияние вокруг его головы. Насколько я понимаю, это земное воплощение верховного бога Йайна Гойкоа, который создал все сущее, и в первую очередь три основы жизни: Эгиа – мир духов, Экхиа – Солнце и Бегиа – свет тела. Сделав это, он почти не вмешивался в жизнь людей, поэтому его стали забывать. Но я, посвященная богине Амалур, помню все. И при этом неважно, что находящееся передо мной существо пытается изображать простого смертного, жреца самого себя, которого тяжело ранили римские легионеры, когда он вздумал заговорить с ними о любви и мире. Напрасные старания. Витая у себя в небесах, верховный Бог-Создатель забыл, как жестоки, жадны и самонадеянны бывают люди, а римляне по этим качествам далеко опередили другие народы. Право силы, грабеж и убийства – вот те божества, которым на самом деле поклоняются эти люди, до тех пор, пока не будут побеждены еще большей силой.

Именно поэтому Отци провел ту же проповедь мира куда успешней, чем Йайна Гойкоа. Язык несущих смерть громов и молний эти недоумки поняли гораздо лучше, чем слова о мире и любви, и теперь они стали такие мирные, что их и не узнать. После того как половину из них забрала смерть, они не только согласны жить в мире с обитателями селения богов, но и признали над собой их полную власть, и в первую очередь власть бога Отци, обрушившего на них ярость уничтожения. А Отци отдал часть этой власти мне, ибо заниматься некоторыми вещами богу-мужчине просто невместно. И теперь стоит прийти к ним в лагерь (например, проверить чистоту) – дежурные по палаткам встают навытяжку у своих жилищ и буквально едят меня глазами, опасаясь, что я найду у них какой-нибудь беспорядок. А я помню, что эти римляне вытворяли, когда только захватили нас в плен. Меня и моих дочерей, как высокопоставленных заложниц, чаша сия избежала, а вот многие мои спутницы, жены и дочери простых воинов, были изнасилованы с самой скотской жестокостью. А сейчас эти «герои» буквально шелковые. Или это всего лишь привычка к повиновению начальству, в которой они, как и во всем прочем, не знают никакой меры. Например, они до полусмерти излупили палками своего же товарища только за то, что тот просто шлепнул девушку по попе. И мнение девушки при этом совершенно никого не волновало. Они бы вдобавок отрубили этому несчастному голову, но Отци не дал им на то своего разрешения. Жизнь и смерть людей, давших клятву повиновения, это исключительно его прерогатива.

Но вернемся к жрецу, воплощающему в себе само верховное божество, которое тут называют Великим Духом, Творцом всего Сущего. С ним я могла беседовать и на латыни и на языке вибисков, и даже немного на том языке, на котором Эцай направо и налево раздает свои знания. Учит этому языку ламия Лялла, и получается это у нее хорошо. Почти так же хорошо, как соблазнять мужчин, и значительно лучше, чем изображать из себя простую смертную.

– Здравствуй, дочь моя, – сказало мне при встрече воплощение Йайна Гойкоа, – садись вон туда на табурет и давай поговорим.

Нет, это точно он, бог-создатель, какие могут быть сомнения… С виду такой кроткий, а внутри – неугасимый огонь. И смотрит так ласково, как не смотрел на меня даже родной отец. Ведь не зря говорят, что Йайна Гойкоа всех живых существ считает своими детьми. Правда, не очень-то он этих детей воспитывал, устранившись от всяческих дел, но тут, в диком и юном мире, когда люди еще совсем неразумны, все может быть совсем по-иному. И мы, попав сюда, тоже оказались под его опекой: и римляне, и все прочие; а Эцай, Отци, богиня Амалур – это только его помощники, претворяющие в жизнь какой-то великий план.

– Здравствуй, Создатель, – сказала я, садясь на табурет, – твоя недостойная дочь слушает тебя.

– Я не Создатель, леди Сагари, – ответило возлежащее на кровати существо, – я только его слуга. Ты можешь звать меня отцом Бонифацием, скромным служителем Божьим.

Ну точно как Эцай, Отци и Амалур – они тоже отказываются от своих имен и называют себя обычными людьми, хотя их суть видна каждому, кто умеет смотреть. Что ж, так, наверное, задумано…

– Хорошо, отец Бонифаций, – сказала я, сложив руки на коленях и опустив глаза в пол, потому что меня слепил его adur, – если ты хочешь, то я буду звать тебя именно так. Как бы тебя ни звали, твоя дочь ждет твоих речей…

Немного помолчав (возможно для того, чтобы собраться с силами своего смертного тела), воплощение Йайна Гойкоа заговорило.

– Времена изменились, – сказал бог-создатель, – и теперь у нас будут новые правила. Пройдет еще немного времени – и не будет ни римлянина, ни аквитана, ни русского ни француза, ни темных ни светлых аборигенов этих мест. Все сольются в один народ, во главе которого будут стоять умные, честные и добродетельные вожди, ибо так будет правильно. И Бог у нас будет только один – Великий Дух, Творец всего Сущего, прочие же боги станут либо добрыми ангелами при нем, либо злобными демонами, слугами Князя Тьмы. Скажи мне, леди Сагари – на чьей стороне будешь ты? На нашей стороне, или на стороне нашего оппонента из Мрака, который желает, чтобы люди жили отдельными, маленькими и слабыми племенами? Скажи, к чему склоняется твоя душа? Веруешь ли ты в Великого Духа, Творца всего Сущего, Небесного Отца, единого Бога для людей всех рас и племен?

Да уж – чего мы, аквитаны, не любим и боимся, так это Тьму. Во тьме живет все то злое, что делает нас несчастными, и даже римляне напали на нас когда тьма еще не успела рассеяться. Кстати, о том же, только другими словами, говорил и Эцай, не делающий различий между нами, римлянами, своими сподвижниками и жителями этих мест. А раз так, если боги сговорились между собой, то у меня просто нет иного выбора, ведь я дала слово жить по законам этого народа. Но воплощение Йайна Гойкоа спрашивает меня о другом. Рада ли я буду жить по этим правилам? Наверное, да. Как это ни удивительно, но, подчинившись правилам Эцая, я почувствовала покой и свободу, которую никогда не имела прежде. Да, я по-прежнему боюсь его и не хочу становиться ламией как Лялла, Лиза, Фэра и многие другие женщины, которые поменяли свою человеческую сущность на сверхъестественное могущество знаний…

Да-да, я поняла. Чтобы стать ламией, не обязательно спать с кем-то из богов в одной постели. И даже более того – этого будет совершенно недостаточно. Для этого необходимо с благодарностью принять из рук Эцая его отравленный дар и начать все больше и больше стремиться к раздаваемым им знаниям. Мы, аквитаны, все время полагались на защиту добрых богов и чурались лишних знаний лишь чуть меньше, чем тьмы. Но Эцай говорит, что отсутствие знаний – это и есть сама Тьма… Одним словом, я совсем запуталась в своих рассуждениях, но меня никто не стал торопить или принуждать. Недавно я, только чуть выучившись говорить на языке богов, осторожно спросила богиню Амалур, то есть Марину дочь Виталия, что будет, если я захочу выйти замуж за римлянина, а не за одного из местных вождей, то есть Эцая или Отци?

– Выходи, – ответила та, – Гай Юний Брут – хороший человек и сумеет сделать тебя счастливой… Надо только дождаться, когда у него закончится срок искупления, и тогда вы сможете соединить свои руки и сердца перед Богом и людьми.

Услышав это, я покраснела как овощ помидор, который Амалур выращивает на грядках, прикрытых особой прозрачной пленкой, и ничего не сказала богине. Этот Гай Юний Брут – он все время на меня так смотрит, как будто я – это не я, а ламия Лялла, которая голая купается в ручье, – смотри, но не тронь. А ведь он римлянин – значит, человек, который причинил аквитанам много горя. И пусть Отци, Эцай и их ученики уже сотворили священную месть, поставив римлян на место, но все равно другие женщины аквитанов, претерпевшие от римлян значительно больше меня, могут не одобрить, если я выберу в новые мужья кого-то из римлян, тем более их командира. А кого мне еще выбирать – пропахшего навозом погонщика ослов? Или юношу с быстро растущим adur, который в два счета сделает меня ламией, ибо, как говорит та же Лялла – «с кем поведешься, от того и наберешься»?

Нет, наверное, Амалур все же права, и Гай Юний Брут – как раз тот человек, который нужен для счастья усталой вдове. А то, что он не похож на Тибалта, это даже к лучшему. Я же все-таки не девочка, чтобы прятаться за иллюзии, тем более что мой бывший муж по соглашению с моим отцом владел только моим телом, но не сердцем. Тогда оно так и осталось холодным. Зато теперь, когда я ловлю на себе якобы случайный восхищенный взгляд, оно начинает биться часто-часто, будто хочет выскочить из груди. А может, это какое-то колдовство Эцая или самого верховного божества, которые хотят свести вчерашних врагов, положить их в одну постель и посмотреть, какое у них будет потомство… Но я не верю в эту мысль – такое было бы невместно для этих достойных существ. Сейчас я знаю Эцая значительно лучше, чем когда-то, в самом начале, и понимаю, что когда он говорит «белое», то это действительно белое, а когда говорит «черное», то это действительно черное. Ум в нем есть, и знания тоже (будь они прокляты), но хитрость отсутствует полностью.

И вот теперь воплощение Йайна Гойкоа предлагает мне, пожалуй, наилучший выход из всех возможных. Если не будет римлян и аквитанов, то никто не сможет осудить меня за чувства ко вчерашнему врагу.

– Да, Создатель… то есть отец Бонифаций, – сказала я, не поднимая головы, чтобы не ослепнуть от сияния adur, – я буду вместе с вами, ибо вижу, что нет иного пути из Мрака. Но ответь мне на один вопрос. Новые времена наступили только здесь или в нашем родном мире тоже?

– Там, – сказало воплощение Йайна Гойкоа, – они тоже наступят, ибо предчувствие перемен уже носится в воздухе. Только, с точки зрения обычных людей, это будет нескоро, и лишь для госпожи Истории девяносто лет – всего один миг. Но ты сейчас не там и никогда туда не вернешься, а потому тебе не следует печалиться по этому поводу.

А я и не печалилась. Первое решение, – согласиться на предложение Эцая, сделанное мне на месте разгромленного римского лагеря, – я приняла по велению долга, поскольку несла ответственность за оказавшихся здесь вместе со мной соплеменников и считала, что без моего согласия им грозят разброд и шатания. Второе решение, – обратиться в новую веру, проповедуемую воплощением Йайна Гойкоа, пришло по велению души, которая требовала, чтобы я изменила не только образ жизни (раз уж случились все эти события), но и образ своих мыслей. Отныне я верую в Великого Духа, Творца всего Сущего, Небесного Отца, единого Бога для людей всех рас и племен!

16 сентября 2-го года Миссии. Воскресенье. Полдень. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Присутствуют:

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня;

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня;

Антон Игоревич Юрчевский – главный геолог, металлург и директор кирпичного завода;

Марина Витальевна Храмова – председатель женсовета и главный фельдшер;

Отец Бонифаций – капеллан и вероучитель племени Огня;

Гай Юний Брут – бывший старший центурион римского отряда.

Это не был в полном смысле этого слова совет вождей в расширенном составе, иначе тогда на эту встречу пришлось бы также пригласить младших вождей: Валеру, Гуга, Ролана Базена, выдвинувшегося в лидеры французского клана, Виктора де Леграна, госпожу Гвендаллион и госпожу Сагари. И в то же время это не были пустые посиделки – по поводу распития бочонка пива, к примеру… Нет. Это был совет старших вождей (включая отца Бонифация), куда пригласили бывшего старшего центуриона Гая Юния Брута, поскольку вопрос шел как раз о римлянах. Казалось бы, с момента разгрома римского отряда прошло всего три недели, но уже можно было делать о них определенные выводы, тем более что в костюмах Адама (с подачи Марины Витальевны) бывшие легионеры щеголяли всего один день, а после этого стали выглядеть почти как цивилизованные люди.

Поведение бывших легионеров характеризовалось как приличное, конфликтов с прочими группами, составляющими племя Огня, они не допускали, а инциденты со стороны отдельных буйных личностей ликвидировали собственными силами. И все же вождей настораживало, что на настоящий момент римляне с их условной лояльностью составляют сорок процентов от общего населения поселения и почти девяносто – от общего количества всех взрослых мужчин. Конечно, волчицы и полуафриканки, вооруженные огнестрельным оружием и приученные к такой же, как у римлян, дисциплине, могут составить им серьезный противовес, но таких моментов, когда одну группу населения, пусть пока и не равноправную, требовалось бы уравновешивать другой вооруженной группой, желательно все-таки избегать. Сергей Петрович таких методик не одобрял, и остальные вожди придерживались той же позиции. Все-таки не полицейское государство.

Поэтому можно сказать, что эта встреча продолжала тему той беседы, которую два главных вождя имели на окровавленном поле сразу после капитуляции остатков римского отряда: «казнить нельзя помиловать», – но только на новом, расширенном уровне. В условиях, когда в любой момент «сверху» мог быть сброшен следующий джокер, процесс интеграции и, главное, лоялизации римлян следовало ускорить; но пока никто не представлял себе, как это можно сделать. Бывшие легионеры продолжали быть вещью в себе – скорее, подчиняющиеся по необходимости, чем искренне лояльные, – и чтобы прояснить эту ситуацию, на Совет и пригласили бывшего старшего центуриона Гая Юния Брута. Ведь теперь это не поверженный враг, которому победители будут диктовать условия капитуляции, а пусть и неравноправный, но все же партнер. Он по-прежнему передвигался на костылях, в сопровождении совсем молоденького коротко стриженного лопоухого паренька, имевшего такую субтильную внешность, что даже удивительно, как того вообще взяли в армию.

– Терций Силон, – говорил по этому поводу сам Гай Юний, – приписал себе два года, чтобы записаться в легионы. Тогда на войну в Галлии римских граждан гребли всех без разбора. Выбор-то у бедняги был не велик. Или встать под орла, или самому продать себя в рабство, либо же сдохнуть от голода на помойке. Если бы парень знал хотя бы грамоту и имел хорошо поставленный почерк, то мог бы рассчитывать на должность писца с перспективой выкупиться обратно лет через десять-пятнадцать уже состоятельным человеком… Но чего не было, того не было, вот и пришлось малышу Терцию учиться махать мечом; хотя, сказать честно, мечник из него как из дерьма дротик…

Вот и сейчас молодой человек со всем почтением помог своему начальнику сесть на скамью, после чего принял из его рук костыли.

– Поставь их вон там, сынок, – ворчливо сказал Гай Юний Брут, указывая на угол, – и подожди меня за дверью. Когда ты будешь нужен, тебя позовут.

При этом, входя в помещение, бывший старший центурион не приветствовал присутствующих традиционным римским салютом, потому что уже был наслышан, что этот жест далеко в будущем был опоганен человеком настолько нехорошим, что по сравнению с ним Секст Лукреций Карр выглядел почти святым. «Проклятые германские варвары, – проворчал он, когда узнал об этом факте, – что им в руки не дай, все изгадят!»

Поэтому, усевшись на скамью и отпустив денщика, бывший центурион только вяло махнул рукой и на ломаном русском языке, будто хвастаясь своей способностью обходиться без переводчика, сказал:

– Я приветствовать вас все. Особенно ты, амиго Сергий. Крыша на казарма почти закончен. Еще один день, и мы больше не бояться дождь.

– И мы приветствуем тебя, Гай Юний Брут! – ответил Сергей Петрович. – Я рад, что постройка вашей казармы идет по плану, но сегодня мы позвали тебя, чтобы поговорить совсем на другую тему.

– Да, амиго Сергий, – насторожился бывший центурион, – я слушать тебя?

– Скажи мне, друг Гай Юний, – вместо коллеги спросил Андрей Викторович, – как настроение среди твоих людей? Что они думают по поводу своего положения и к чему стремятся?

– Дело в том, – добавил Сергей Петрович, – что мы ожидали определенных трений и недовольства с вашей стороны… а вместо того – тишина и все усердно трудятся. Нет ли тут какого-либо подвоха?

– Я не думать, что есть повод для тревога, – проворчал Гай Юний, покосившись на Андрея Викторовича, – парни вполне доволен. Кушать легионер иметь, много кушать и вкусно. Каструм строить. Хороший каструм, в Риме быть хуже. Вы делать свой договор, мы нравится или не нравится, должен выполнять. А кто недоволен, того мы сами бух-бух-бух, – как это будет правильно, – воспитывать. Тут им не заведение госпожа Фэра, нянька нет.

– И что, – спросил Антон Игоревич, – никто из твоих солдат не ворчит из-за того, что им надо подчинять варварам, носящим длинные штаны?

– О нет! – замахал руками бывший центурион, – вы все неправильно понимать. Варвар – он не в штанах, варвар в головах. Варвар не строить, варвар ломать. Варвар делать нападений, чтобы украсть сестерций, а сломать на миллион. Варвар не знать дисциплина, он сам за себя. Сегодня варвар с тобой дружить, завтра он враг навсегда, а потом наоборот. Варвар не знать порядок, он всегда сам по себя. Вождя он слушать, если захотеть, не захотеть – не слушать. Варвар не иметь план, а все делать как получиться. Варвар ничего не хотеть знать. Вы не варвар. Вы не нападать, а только строить, много строить. У вас крепкий дисциплина. Вы всегда делать план, ваш дом стоит один ряд, а не как у варвар…

Движением руки бывший центурион изобразил нечто прихотливое, похожее на след ползущей змеи, перевел дух и продолжил:

– Вы всегда соблюдать договор и знать порядок. Ваш порядок не такой как Рим, но он есть. Он лучше Рим. Вы всегда помогать друг друга, вы помогать даже бывший враг. Вы не иметь сенатор, патриций и плебей. Когда амиго Сергий или амиго Андрей давать команда, за ним не стоят ликтор с розги и топор, но все делать все быстро и сразу. Вы много знать и хотеть знать еще больше. У вас замечательный место, все хорошо устроен, а скоро быть еще лучше, потому что вы только начать. Я думать так!

– Тогда, – произнесла Марина Витальевна, пристально глядя в глаза Гаю Юнию, – быть может, кто-то из ваших солдат думает, не устроить ли мятеж, чтобы убить всех нас и самому стать тут господином?

– Снова неправильно, госпожа Марина Антонина^[49], – ответил бывший центурион, уверенно глядя в глаза женщине. – Мы не разбойник, чтобы нарушить договор. Но главный мысль в такой, что все понимать, что лучше вас не делать никто. Сломать можно легко, но все сразу станет нам враг. Когда такой разговор в самый начало, я сказать, что если я жив, то это нет. Я не уметь и не хотеть власть, и не давать делать это другой. Легионер меня слушать и уважать, и другой центурион тоже говорить да. Секст Лукреций Карр власть хотеть, но он уйти к Харон, а больше патриций тут нет… Мы готовы принести клятва верность, как когда вступать легион. Давай делать так.

На некоторое время в помещении воцарилась тишина. Предложение было сделано, и надо было думать, как к этому относиться.

– Клятва – это хорошо, – наконец произнес Андрей Викторович, – но чем вы, римляне, будете клясться, дорогой Гай Юний Брут? Ведь тут нет ни ваших римских олимпийских богов, ни родных очагов и даже ваши собственные жизни вам пока не принадлежат до конца…

– Да, действительно, – поддержал товарища Сергей Петрович, – отсутствие неких сакральных понятий, на которых вы могли бы поклясться, лишает всю эту затею смысла. Пустая клятва и с нашей и вашей стороны будет цениться не больше чем пустое сотрясение воздуха.

– Но как же не быть олимпийский боги? – возмутился Гай Юний, – они быть всегда, ибо они есть бессмертный.

– Не всегда и не везде, – с серьезным видом покачал головой Сергей Петрович, – до того как среди нас появился отец Бонифаций, я много раз исполнял обязанности верховного жреца и проводил различные обряды, и при этом чувствовал только присутствие изначального Великого Духа, Творца всего Сущего, который покровительствует нашему народу. А вы можете избрать из своей среды жрецов, построить храмы, совершать в них обряды и приносить какие угодно жертвы каким угодно богам, но не получите взамен никакого ответа. Если из вашего мира олимпийские боги уходят, оставляя после себя пустоту, то здесь их никогда и не было. Не так ли, уважаемый отче Бонифаций?

– Да, это так, – кивнул священник, глядя на бывшего центуриона гипнотизирующим взглядом, – ваши олимпийцы не ходить за вами сюда, они ходить совсем другое место.

– Боги уходить? – переспросил Гай Юний, с трудом скрывая свое замешательство. – Но как так может быть?

– А разве вы там, у себя в Риме, не замечали, – сказал Сергей Петрович, – что чем дальше, тем меньше соблюдаются клятвы, падает нравственность, женщины становятся жадными и распутными, а мужчины слабыми и трусливыми? Самый верный признак этого процесса – гражданские войны, когда римляне забывают об интересах Рима и начинают убивать других римлян. Там тоже грядет новый Бог, единый для всего человечества и оттого очень могучий; и ваши олимпийцы, не желая схватки, просто освобождают ему место. А может, им просто надоели эти игры, и новый Бог придет для того, чтобы заполнить появившуюся пустоту?

Ответом на эти слова была тишина. Бывший центурион сидел неподвижно, полностью погрузившись в свои мысли. Вожди племени Огня и священник тоже молчали, не мешая ему принять единственно правильное решение. Состоящее из отдельных кланов племя Огня не сможет превратиться в ядро будущего народа, пока римляне не будут обращены в общую веру и все компоненты паззла не сложатся в единое и нераздельное целое…

– Да, – после длительной паузы сказал бывший центурион, – наверное, вы прав, если это другой мир, то тут хозяин другой Бог. Наши бог остаться там, в Рим, а может, как вы сказать, совсем уходить от мы прочь. Сначала я не понимать, а теперь да. Если бог нет, тогда клятва не стоить ничего. У меня быть друг, мы вместе расти, вместе идти легион. Потом мы пойти разный дорога, я за Сулла, он за Марий. Встретил бы – убил. Потом все кончиться, мы снова встретиться таверна и пить вино. Зачем мы воевать? Я не знать! И Секст Лукреций Карр… Он не верить в Юпитер, Гера, Марс, Меркурий или Венера, он верить только в собственный жадность и звонкие сестерции. Сейчас я не знать, что делать. Я хотеть принести вам клятва, но не знать как.

Гай Юний снова замолчал. Молчали и остальные. До таких решений, какое предстояло принять бывшему римскому центуриону, каждый должен доходить сам. Затянувшуюся томительную паузу прервал отец Бонифаций.

– Сын мой, – на латыни сказал он, – придя в этот мир, готов ли ты уверовать в Великого Духа, Творца всего Сущего и принять над собой его покровительство, точно так же, как он покровительствует этим людям? От тебя даже не требуется отвергать твоих прежних богов, потому что они сами оставили тебя, не последовав за тобой в этот мир…

Бывший центурион поднял голову и тяжелым взглядом посмотрел на священника, но тот не отвел глаз.

– Да, – также на латыни сказал он, – я знаю, что ты храбрый человек. Ты один и без оружия вышел говорить о мире Сексту Лукрецию Карру. Сказать честно, безопаснее было бы довериться бешеному шакалу, потому что любой разговор о мире этот человек воспримет как признак слабости. Но ты все равно пошел, несмотря на то, что знал, что мы можем забросать тебя пилумами. Если бы не это, и не то, что за этим последовало, я не стал бы слушать твоих слов. Но теперь я сомневаюсь, быть может, ты и прав. Я, конечно, не хотел бы предавать своих богов, но ваш Бог – очень могущественный Бог, раз уж вы стали победителями, а не мы; и, кроме того, он хозяин в этом мире, а как можно прийти в дом и не поклониться его хозяину?

– Скажи, Гай Юний Брут, – спросил отец Бонифаций, – веришь ли ты, что Великий Дух существует и оказывает покровительство тем, кто исполняет его заветы и заповеди, по которым живет посвященный ему местный народ?

– Верю, жрец, – сказал бывший центурион, и в голосе его послышалась некая торжественность, – потому что вижу то, что происходит вокруг меня. А теперь позвольте узнать, какие такие заветы и заповеди мне придется исполнять, если я решу поклониться твоему Богу?

– Он такой же мой Бог, как и твой, – ответил отец Бонифаций, – Он Творец, Создатель всего Сущего и Небесный Отец, вдохнувший в нас то, что отличает нас от зверей и называется душой. И поклоняться ему не надо, потому что Он выше этого. А заповеди его просты: не убий никого, если он не грозит убить тебя, не лишай никого его свободы, никогда не лги, не укради и не возжелай чужого добра, не возжелай себе чужой жены и не прелюбодействуй с незамужней девицей, стойко переноси трудности и не жалуйся, соблюдай законы, будь справедлив, честен и благоразумен. Живи этими заповедями, и ты всегда будешь его любимым сыном. Аминь!

– Такие заповеди, жрец, – медленно сказал Гай Юний Брут, – не грех исполнять каждому порядочному человеку. Я согласен стать адептом вашего Великого Духа и понудить к тому же моих парней. Хуже от этого они не станут.

– Только никого не надо понуждать, – вздохнул отец Бонифаций, – каждый должен сам прийти к Богу, и исключительно по собственной воле. Вы можете только воодушевить своих солдат личным примером…

– Хорошо, – с тяжелым вздохом сказал бывший центурион, – да будет так.

– Итак, друзья, – произнес повеселевший священник, перейдя на русский язык, – должен сказать, что господин Гай Юний Брут уверовал в Великого Духа Творца всего Сущего и согласился подать личный пример своим солдатам.

– Да, – сказал тот и снова вздохнул – теперь уже как будто с облегчением, – я верить!

И в этот момент, когда и все остальные облегченно вздохнули и переглянулись, в помещение вдруг ввалился Виктор де Легран. Он тяжело дышал, а глаза его возбужденно блестели. По его виду сразу становилось понятно, что случилось что-то из ряда вон выходящее, и благостное настроение вмиг улетучилось, сменившись тревогой.

– Там, – прерывающимся голосом сказал парень, махнув рукой, – в западных холмах слышен лай собак. Чужих собак, а не наших! Мы туда охота с собака не посылали. Я много раз охотиться со своим отцом, и поэтому могу сказать, что этот собак гонит не кролика, лису или олень. Этот собак и их хозяин охотиться на человек. Я сказать это Гуг, и тот послать вперед разведка, а мне сказать скакать к вы и сказать, что у нас снова прийти незванный гость.

Час спустя. Лес в холмах к западу от Большого Дома.

Сергей Александрович Блохин, военврач 3-го ранга, русский, беспартийный, холостой.

Мне, можно сказать, повезло. Когда в первых числах июля сорок второго года ошметки наших войск от Прилеп драпали к Старому Осколу, который на самом деле был уже захвачен немецкими танками, в диком хаосе отступления смешалось все: медсанбат, артиллерия, пехота. Это было по-настоящему страшно. Опять, как и год назад, летом сорок первого, были жара, июль, и клинья немецких танковых армад глубоко рассекали советскую оборону. Тогда-то мне, наслушавшемуся страшных рассказов более опытных товарищей об ужасах окружения, и удалось сменить свое командирское обмундирование и документы на гимнастерку и красноармейскую книжку рядового бойца. Так я стал Сергеем Никодимовичем Синеевым, уроженцем деревни Лихоманово из далекой Новосибирской области.

Потом был плен – когда нас, почти безоружных и растерянных, в чистой степи недалеко от деревни Лукьяновка окружили немецкие бронемашины. По счастью, поблизости не было «земляков», которые могли бы раскрыть мой обман, поэтому я не оказался в числе тех «командиров», «комиссаров» и «евреев», которые сразу же были выдернуты немецкими солдатами из толпы и расстреляны в назидание остальным. Сразу после окончания экзекуции нас всех обыскали и, помимо ремней, документов, оружия и прочего, отобрали фляги и все съестное до последней крошки; с этих пор голод и жажда стали моими постоянными спутниками во время нахождения в плену. После этого нас пять суток пешком гнали до станции Дьяконовка (170 км), где и погрузили в товарные вагоны. Как сказал через переводчика жирный гауптман-тыловик в трещащем на пузе мундире – Великому Германскому Рейху нужны рабы, а посему нас не утилизируют на месте, а отправят на работы в Германию.

Нас отправили значительно дальше Германии, на атлантическое побережье Франции, на строительство так называемого Атлантического вала. Незадолго до нашего прибытия англичане в Дьеппе игриво ущипнули Гитлера за задницу, и теперь по всей линии берега немцы лихорадочно возводили укрепления, строили дороги, замаскированные склады и командные пункты. Я сменил несколько так называемых рабочих рот, пока в конце октября не попал в рабочую команду, которую бросали туда, где в ней возникала нужда. Иногда, за определенную мзду начальству, нас даже использовали на стороне. Октябрь – это самый разгар сбора винограда, а если учитывать, что в сороковом году многие плантации поменяли владельцев на чистокровных арийцев, то стоило такому арийцу сунуть начальнику рабочего лагеря некоторое количество рейхсмарок или сослаться на влиятельных родственников и знакомых – и дело было в шляпе. «Они ваши, герр Боске, вместе с охраной на всю наделю…»

Компания у нас была самая пестрая: я, сержант-артиллерист Иван Седов из кадровых сверхсрочников, молоденький хлопчик Мыкола Голубенко (правоверный комсомолец откуда-то с Полтавщины), двое французов: Жорж Броссар и Паскаль Камбер (вроде бы арестованных за участие в Сопротивлении) и сбитый английский летчик Джонни Гудвин. Хотя на самом деле этот Джонни никакой не летчик, а бортстрелок. Летчиков, говорят, держат в специальных лагерях и не спускают с них глаз.

Побег нам спроворил Жорж Броссар. То ли он встретил кого-то знакомого, то ли эти люди сами вышли на него, но за день до того, как нас должны были перевести обратно в рабочей лагерь, все было уже сделано в лучшем виде. Две соседние доски в стене сарая, куда нас загоняли по ночам, держались каждая на одном гвозде, также были ослаблены доски в заборе, а наши охранники (два ветерана прошлой войны) вместе с ужином получили по бутылке крепчайшей граппы (виноградная водка).

Проводником нам должен был послужить совсем молодой парень, – как сказали бы у нас в СССР, «комсомольского возраста». Он работал тут же, на плантации, где из винограда выжималось вино, и его присутствие не вызывало бы ни у кого подозрений. Именно он бросил собакам кости, отвлекшие этих тварей на то время, пока мы перебегали цепочкой через двор и пролезали через дырку в заборе. Дальше нам предстояло пройти через плантацию, пересечь небольшой лесок и на другой его стороне сесть в небольшой грузовичок, который, прежде чем кто-то успеет спохватиться, отвезет нас в местечко неподалеку от демаркационной линии между оккупированной и свободной зоной. Кстати, в последний момент наш Мыкола неожиданно заартачился. Как выяснилось, наш проводник Александр Шмидт был сыном беглого из Советской России белогвардейца (тоже сын лейтенанта Шмидта, но не того) и наш комсомолец не пожелал принимать спасение из рук классового врага. Ага, работа на немцев под дулом винтовки его не смущает, а вот помощью бывшего врага, гляди-ка ты, побрезговал… Однако Жорж Броссар и сержант Седов кое-как уговорили упрямца, правда, на это ушло какое-то время.

Когда мы выбрались за забор, было уже далеко за полночь. Через плантацию мы перебежали без особых проблем, а вот в леске банально заблудились: сколько бы мы ни шли вперед (дорога с ожидающей нас машиной должна была быть по другую его сторону), он все никак не кончался. Несмотря на то, что темень стояла хоть глаз выколи, это было банально невозможно, поскольку тот лесок представлялся лишь чуть больше обычного городского сквера. Мы шли в полной темноте, спотыкались, падали, чертыхались на трех языках, поднимались и опять шли, но проклятая дорога никак не появлялась, – и каждый и нас про себя дивился этой непонятной чертовщине, стараясь не поддаться панике. Было ужасно холодно – значительно холоднее, чем тогда, когда мы только двинулись в путь. И имелась еще одна зловещая странность: неожиданно стало светать… Небо на востоке окрасилось серым часа за четыре до того, как рассвет должен был наступить по нашим расчетам! Мы лишь недоуменно переглядывались друг с другом и сосредоточенно молчали, опасаясь высказывать свои соображения, поскольку объяснить происходящее можно было только мистикой и колдовством, верить в которые нас давно отучили. Тем не менее рационального объяснения наш ум не находил, и оттого мы ощущали некоторую подавленность, граничащую с беспомощностью… Но тем не менее мы старались сохранять выдержку и надеяться на лучшее – на то, что скоро все прояснится и мы выпутаемся из этой переделки.

Но когда рассвело полностью, мы окончательно поняли, что влипли в очень странную историю, которая не укладывалась ни какие рамки объяснимого с человеческой точки зрения. Вокруг нас был лес, дикий лес – такой, словно в нем не ступала нога человека. Он напоминал не леса на юге Франции, а густые непролазные дебри где-нибудь у нас на Вологодчине… Никто ничего не понимал, в том числе и наш юный проводник, который то и дело в недоумении почесывал затылок, уже даже не особо пытаясь скрыть свою растерянность. А ведь его задача была, казалось, наипростейшей, – и вот, гляди-ка ты, как оно получилось…

Так или иначе, но нам пришлось посовещаться на предмет того, как отсюда выбраться. От идеи пройти обратно по своим же следам мы все дружно отказались. Если мы даже и найдем этот выход, то, судя по расчету времени, возле него мы рискуем нос к носу столкнуться с погоней. А за попытку побега – однозначно расстрел или повешение, а то ведь еще могут затравить собаками…

И тут Мыкола снова устроил истерику. Ох уж горячая головушка… Однако на этот раз он повел себя просто отвратительно. Он обвинил нашего проводника в том, что тот специально завел нас в эту ловушку. Выпучивая глаза и брызгая слюной, он тыкал дрожащим пальцем во француза и исторгал какой-то хрипловатый визг, точно мерзкая злобная собачонка. Всем нам при этом становилось как-то гадливо. Хорошо, что истерику вовремя пресек Иван Седов – недолго думая, он одним точным ударом он отправил нашу барышню в штанах в нокаут. «Пусть отдохнет», – лаконично прокомментировал он свои действия под наше молчаливое одобрение.

Когда бузотер очнулся, старший сержант, как старший по званию, ледяным тоном разъяснил ему, что такие действия ставят под угрозу жизнь всех людей в группе. Мыкола выслушал наставления с мрачным видом, потирая челюсть и не поднимая глаз от земли. Весь его праведно-комсомольский пыл куда-то улетучился, и сам он сдулся и сник, хорошенько для себя уяснив, чем чреваты паникерские настроения.

После этого Иван и стал как бы командиром нашего отряда, и даже Жорж Броссар, который был чуть ли не вдвое старше, подчинился его лидерству. Иван решил, что на первых порах нам надо найти такое место, где мы могли бы осмотреть окрестности и увидеть хоть что-нибудь, кроме сплошной чащи, окружающей нас со всех сторон.

Но претворить это план в жизнь не получилось. Где то вдалеке, – там, откуда мы пришли, – послышался едва слышный лай собак… Мы поняли, что погоня нашла то место, где мы сбились с истинного пути, и теперь движется за нами. Теперь единственной нашей возможностью спастись было найти хоть сколь-нибудь серьезный ручей и попытаться разделиться… Но тут же пришло горестное осознание, что этого будет совершенно недостаточно, поскольку мы слышали голоса как минимум двух собак. Если на ручье одна группа двинется вверх по течению, а другая направится в противоположную сторону, то за каждой из них пойдет половина преследователей, каждая со своей собакой.

И тогда мы побежали. Тем самым мы даже не надеялись уйти от погони, а всего лишь хотели как можно дальше отодвинуть преследующую нас неизбежность. Служебные собаки след не бросают. Чтобы от них уйти, надо либо уехать на машине (как мы и планировали изначально), либо они должны внезапно умереть, – например, от пули в голову.

Наши отчаянные попытки отдалить свою гибель продолжались довольно длительное время. Расстояние между нами и преследователями сокращалось, лай становился все ближе, но какое-то время нам удавалось удерживать дистанцию. Наконец мы совершенно выбились из сил. Тяжело дыша, мы остановились на небольшой поляне, над которой ярким бледно-голубым кружком равнодушно сияло осеннее небо. Погоня была близка – и мы поняли, что проиграли схватку за жизнь. Сейчас нас настигнут, изобьют до полусмерти, а потом отведут обратно в лагерь – для того, чтобы повесить в назидание остальным заключенным. Правда, у нашего проводника, ввиду его молодости и относительно лучшего питания, силы еще были, но Мыкола вцепился ему в ногу подобно ожившей гире, к какой в старину приковывали каторжника. Видя такое дело, мы мрачно переглянулись, объединенные похожей мыслью: ж лучше бы тогда, перед побегом, при первых же его выкрутасах, сразу свернули этому типу шею.

Так нас и настигли – сидящих на земле и в отчаянии прикрывающих головы руками. Немцев было десятка полтора, при двух собаках, и возглавлял их дебелый, матерый фельдфебель. Остальные были или безусыми молокососами, или стариками – вроде наших давешних охранников, которым теперь, после нашего побега, боком выйдет их граппа.

Немцы, не сводя с нас глаз, торжествующе прохаживались по поляне, злобно ухмыляясь и перекидываясь короткими фразами. Первым делом они собрались пристрелить проводника, ибо у него единственного (в отличие от нас, одетых в полосатые лагерные «пижамы» и деревянные башмаки) имелся полный штатский костюм. Потом один из подчиненных (вроде бы унтер-офицер) принялся спорить со своим начальником. Насколько я понял с пятого на десятое немецкую речь (уроки в школе и институте все же не пропали даром), командиру напомнили о том, что прежде чем расстрелять, агента маки требуется допросить в ГФП^[50]. Быть может, мальчишка выдаст еще кого-нибудь, а те еще… Так, глядишь, и на отпуск в фатерлянд удастся заработать. И вообще – беглецов они догнали, надо разворачиваться и двигать обратно из этого странного леса, которого тут просто не должно быть. Подумать только, посреди теплой благословенной Франции – вдруг дикий русский лес… Это напоминание заставило фельдфебеля внимательно осмотреться по сторонам, после чего он чуть скривился и явно озадачился, окончательно убедившись в необычайности окружающей обстановки.

И вот тут события закрутились таким образом, какого не могли предполагать ни мы, ни немцы. Это напоминало какую-то фантасмагорию. Один из немцев вдруг испуганно крикнул: «Шайзе!», они все дернулись, хватаясь за оружие, и тут же отовсюду (как мне казалось, со всех сторон поляны) бегло загремели выстрелы. В основном стреляли из пистолетов, но несколько выстрелов было сделано явно из винтовок и даже, кажется, из дробовиков. По крайней мере, над моей головой с незабываемым визгом прошел сноп картечи, – он заставил стоявших надо мной двоих немцев заорать и схватиться за окровавленные лица, превратившиеся в сплошную размозженную кашу. Только что два этих ублюдка лыбились и реготали, утверждая преимущество своей германской расы – и вот они уже воют от боли и отчаяния, потому что штопать их рожи теперь не возьмется ни один хирург, я это утверждаю как специалист. И вообще не факт, что у каждого из них сохранилось хотя бы по одному глазу, а вытекший глаз – это уже не лечится. Впрочем, мучились немцы недолго. Не прошло и десяти-пятнадцати секунд, как неведомые стрелки милосердно пристрелили сначала одного, а потом другого.

Но первыми были убиты фельдфебель и споривший с ним унтер, после чего каждый немецкий солдат оказался предоставлен самому себе. Одну из овчарок пристрелили сразу – тоже, кажется, из дробовика. Вторая псина, здоровенный кобель, вырвавшись из уже мертвой руки проводника, бросилась куда-то в кусты на нападавших. Одно мгновение – и пес оказался ухвачен за глотку и вздернут в воздух мускулистой рукой крепыша в черно-зеленом маскировочном костюме; другой рукой этот человек пронзил собаку насквозь через сердце очень длинным ножом. Отбросив в сторону окровавленный труп животного, крепыш засмеялся – дерзко и торжествующе, как будто делал вызов врагам. Но к тому моменту принять это вызов было уже некому: все немцы были или мертвы или умирали. И только один из них был жив. Совсем молоденький, вроде нашего Мыколы, он, бросив оружие, задрал вверх руки и просил его не убивать; трясясь от ужаса, он скулил, что очень хочет жить… Ах ты ж падла… а мои товарищи, которых немецкие конвоиры пристреливали, когда они отставали от колонны пленных – они разве не хотели жить?! Жаль, но только решать судьбу этого конкретного немца предстояло совсем не мне.

Тем временем неизвестные, напавшие на немцев, бесшумно ступая, стали выходить на поляну из-за деревьев. И неудивительно, что наши преследователи до последнего момента не подозревали о нависшей над ними угрозе. В черно-зеленых камуфляжных костюмах без знаков различия, с лицами, раскрашенными полосами черной и зеленой краски, вооруженные пистолетами, винтовками и ружьями-дробовиками, эти бойцы производили странное впечатление, поскольку невозможно было не отметить, что повадки у них такие, каких я еще не видел на этой войне. Немцы думают про себя, что они самые лучшие солдаты… Но тут в лесу, у себя дома, ЭТИ гораздо страшнее и беспощаднее немцев – и данный факт представал перед нами со всей отчетливостью. С изумлением в какой-то момент я понял, что, за исключением мускулистого крепыша (который, оглядывая результат своего вмешательства, улыбался очень нехорошей улыбкой), остальные – это совсем молоденькие девушки… Даже под своей боевой раскраской они были красивы и милы, при этом в их внешности смутно угадывалось нечто экзотическое. Эти девушки не улыбались. Их губы были плотно сжаты, а глаза смотрели с суровым прищуром. Они окружили нас и стояли молча, будто не знали, что делать дальше с нами и с дрожащим и плачущим немцем.

И тут на поляне появилось новое действующее лицо – этот человек, очевидно, возглавлял прибывшее подкрепление. Это был мужчина, и выглядел он значительно старше и солиднее своих бойцов. На нем не наблюдалось боевой раскраски, но зато имелись: полный камуфляжный комплект без знаков различия, а также пистолет в кобуре и винтовка за плечом. От него исходила грозная сила и властная уверенность, хорошо ощутимые даже на расстоянии, и становилось понятно, что по званию он не менее чем капитан или майор – причем даже не армейский, а каких-то специальных войск, вроде ОСНАЗА НКВД. Этот человек окинул взглядом поляну, мертвых немцев в самых разнообразных позах, несчастных нас и мрачно-торжествующих победителей – и кивнул с удовлетворенным выражением лица. Очевидно, зрелище уничтоженной ягдкоманды ему понравилось, и в особенности пришелся по душе вид перепуганного, ноющего и трясущегося немца. А потом его внимание переключилось на нас.

И тут я понял, что в этот момент решается не только участь этого немца, но и наша собственная судьба. Возможно, что эти бойцы имеют обычай убивать всех чужаков, которые отважились проникнуть в их заповедные земли. Вот он сейчас повернет голову, скажет тому крепышу пару слов – и нас перестреляют с тем же презрительным равнодушием, с каким эти люди только что перебили наших преследователей.

Впрочем, его изучающий взгляд, направленный на нас, продолжался только мгновение, а потом Командир, как я мысленно стал называть его про себя, отвернулся и заговорил со своими подчиненными на чистом русском языке.

Тогда же и там же,

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Получив тревожный сигнал от Виктора де Леграна, я не мешкал ни минуты. Приказав Петровичу вооружать всех военнообязанных и готовиться к обороне, я собрал группу усиления, включив в нее двух лучших пулеметчиков: Ролана и Оливье; и вместе со взводом Виктора, ориентируясь на собачий лай, выступил на помощь взводу Гуга. Люди мы все тренированные и не избалованные кабинетной работой, так что я рассчитывал успеть вовремя и прибыть на место раньше, чем начнется стрельба.

Но не срослось. События развивались так, что Гуг был вынужден поделать все дела несколько раньше, чем мы успели прийти к нему на помощь. Но я впоследствии по этому поводу не сказал ему ни полслова. Ни в коем случае. Как командир подразделения, находящегося в отрыве от основных сил, он имел полное право на самостоятельные решения.

Мы были уже совсем близко, когда впереди вспыхнула короткая, но очень интенсивная перестрелка, раздались крики ярости и отчаяния (кажется, даже на немецком языке), – и вдруг наступила тишина. Все было кончено, и лишь слышалось, как кто-то причитает… точно, по-немецки, – скулит, чтобы его не убивали. Где-то я уже такое слышал. А, вспомнил. То же самое, только по-русски с чеченским акцентом, орал последний оставшийся в живых из той Басаевской кодлы, которая захватила школу в Беслане. Неужели и тут персонаж с нечистой совестью примерно того же порядка?

Приблизившись к поляне, где происходили события, последний десяток метров я прошел шагом, на ходу оправляясь и приводя себя в порядок; то же самое сделали Виктор Легран и сопровождавшие нас бойцы и бойцыцы. Начальник, выбегающий к шапочному разбору, когда уже некуда спешить, в всклокоченном виде будет выглядеть перед подчиненными смешно и нелепо, а нам тут такого не надо. Авторитет в массах – для нас это все.

И вот она, картина маслом… И ведь точно, попались нам не какие-нибудь германские ландскнехты, расползшиеся по средневековой Европе, точно вши по бомжу, а самые настоящие белокурые бестии гитлеровского разлива – солдаты группы «Центр», или как там называлась группировка, оккупирующая Францию. Старший группы, фельдфебель, матерый зверюга-людоед, был застрелен несколькими выстрелами с разных направлений и сейчас не представлял собой ничего, кроме куска мертвой протоплазмы. Тут же валялся такой же нафаршированный свинцом мертвый унтер, а вокруг в художественном беспорядке в разных позах были разбросаны их подчиненные. Вряд ли Гуг и его девочки хоть сколько-нибудь разбираются в погонах вермахта, – просто они вычислили в вражеской группе тех, кто отдает приказы, и уничтожили их в первую очередь. Кстати, у фельдфебеля МП-40 с деревянным прикладом (раритет, однако), но эта штука, страшная на короткой дистанции, теперь годится только в музей, поскольку парабеллумовских патронов к нам не завезли. То есть следует учитывать только тот запас, который имелся при себе у фельдфебеля и унтера. Но его надолго не хватит.

Но главное, что среди девчонок Гуга нет ни раненых, ни тем более убитых, а потому эта победа не омрачена негативными нюансами. Правда, еще имеет место группа людей в полосатых «пижамах» (заключенных германских концлагерей) и еще – один штатский мальчишка, едва ли не ровесник наших младших французских школьников, – за этими людьми, очевидно, и гнались поклонники бесноватого фюрера… Но их, пожалуй, стоит сбросить на Петровича и Витальевну, а самому заняться более важными делами. Так сказать, по профилю. Но сначала – разбор полетов, в положительном смысле. Доброе слово – оно и кошке приятно, а уж людям и подавно.

– Хорошо сделано, – сказал я Гугу и его девчонкам, – самое главное, чисто. Никто из вас не погиб, все живы-здоровы. Рукопожатие вам перед строем и благодарность в приказе от лица командования! Молодцы!

– Спасибо, товарища командир, Андрей Викторович! – загомонили девки. – Мы очень рада стараться. Гуг тоже хороший командир.

И тут я заметил, как вдруг задергались лица у троих из той компании в полосатых «пижамах». Да и пацан в штатском тоже явно понял наш «русский языка». Так… интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд… Отставить Петровича, мы сами должны разобраться, что тут к чему и кого нам на этот раз скинул в прикупе неведомый Посредник^[51].

Но сначала займемся главным. Я отозвал в сторону Гуга с Виктором и сказал (вполголоса, но так чтобы слышали те, «в полосатом»):

– Значит так, товарищи лейтенанты. Дело сделано, но остались недоделки. Ты, Гуг, бери свой взвод, обоих пулеметчиков и иди по следам этой банды до самой точки перехода. Если точка перехода закрыта, то, получается, этот экзамен мы сдали нормально и вы можете возвращаться. Если открыта, то вам необходимо организовать оборону и ждать нас с Виктором, потому что мы двинемся за вами следом. В случае если вы столкнетесь с противником на нашей стороне, в бой не ввязываться и продолжать вести разведку, даже если вражеский отряд покажется очень немногочисленным. Лучше бой завяжем мы, а вы ударите врагу в спину в решающий момент. Тебе это понятно?

– Так точно, командир! – последовал бодрый ответ.

После этого Гуг собрал своих людей, включая Ролана с Оливье, и они цепочкой удались в том направлении, откуда ведут следы преследуемых и погони. Это простой дачник там ничего не разберет, а для меня и тем более для Гуга все эти следы читались не хуже, чем запись черными чернилами по белой бумаге.

– А я что делать? – спросил меня Виктор де Легран, когда Гуг и его девицы бесшумными тенями растворились среди деревьев.

– А мы с тобой, друг мой, – ответил я, понизив голос, – займемся выяснением личностей присутствующих тут господ. Трое из них явно являются моими земляками, а вот трое других вполне могут оказаться французами, ведь точка перехода ведет на территорию Франции, которая тогда была оккупирована немцами.

– Немцы это эти? – с оттенком ненависти и презрения к поверженному врагу спросил меня Виктор, указывая на раскиданные по поляне трупы в серых мундирах и на дрожащего от страха молоденького немчика, который, стоя с поднятыми руками, бормотал что-то вроде: «Bitte nicht schießen, töte mich nicht, Ich möchte leben!». (Пожалуйста, не стреляй, не убивай меня, я хочу жить!).

– Да, эти, – кивнул я, – а еще их зовут пруссаками, швабами, бошами и германцами…

– Я понимать, – сказал Виктор, – ты рассказывать, что они каналья, хуже даже, чем монтаньяр.

При этом он ожег пленного таким взглядом, что тот еще больше сгорбился и быстрее забормотал свою скороговорку про то, что не надо его убивать, такого бедного и несчастного, как он хочет жить, и прочее бла-бла-бла.

У меня не было никакого желания убивать этого молокососа, и в то же время я понимал, что он наверняка состоял в Гитлерюгенде, впадал в экстаз от речей своего фюрера, считал все другие народы недочеловеками и мечтал о большом поместье с послушными рабами. Ну и был на хорошем счету у начальства – в результате чего очутился в южной Франции, а не в мясорубке Восточного фронта. И только сейчас, в момент внезапного и жестокого разгрома, это существо, возможно, раскаялось и осознало всю свою греховность. Но нет никаких сомнений, что если ситуация вдруг переменится, эта мокрая курица снова расправит перья и закукарекает по-петушиному… А посему… а вообще отставить. Если этот тип остался жив в перестрелке, то, быть может, он зачем-то нам нужен… ибо неисповедимы пути Великого Духа. Пусть его судьбу решает Совет Вождей. Если моя догадка правильная, то он будет жить долго и счастливо, а если нет, то ошибку недолго и исправить. Но об этом мы пока думать не будем…

– Его не трожь, – сказал я, – пока не трожь. Если девки Гуга не пристрелили его при захвате, то теперь судьба этого немца в руках Совета Вождей – как скажут, так и будет. А пока свяжите ему за спиной руки и отведите в сторонку. Путь подождет своей участи там. Негоже ему видеть то, что сейчас будет твориться на этой поляне. А вздумает сбежать – так что же: лес тут большой и звери в нем голодные…

– А что здесь будет твориться? – с интересом спросил Виктор.

– Во-первых, – сказал я, – необходимо собрать с покойников оружие и все прочее, что положено. Лес примет их и в том виде, в каком они родились на свет. Во-вторых – поскольку это настоящие враги, то их головы должны быть отрезаны – для того чтобы торчать на колу. Иначе наши соседи нас не поймут. Так что скажи своим, чтобы начинали, а сам ступай со мной. Пойдем, посмотрим, кто в этой компании есть кто.

Итак, девицы из взвода Виктора занялись сбором трофеев и отрезанием голов, а мы с Виктором, а также мои невесты-волчицы и жены-полуафриканки, подошли поближе к бежавшим в наш мир заключенным гитлеровского концлагеря. Я обратил внимание, с каким удивлением эта публика глазеет на Сонрэ-Соню и Илэтэ-Иру, держащих пальцы на спуске своих дробовиков. Если что не так – пальнут не глядя и фамилии не спросят.

– Ну что, приятели… – с легкой усмешкой сказал я, чуть наклонившись и внимательно обведя взглядом «полосатую» компанию, – рассказывайте – кто вы, откуда и как дошли до такой жизни? Только честно рассказывайте. Я же вижу, что некоторые из вас меня понимают. А ты, Виктор, повтори мои слова на французском языке.

Тогда же и там же,

Сергей Александрович Блохин, военврач 3-го ранга, русский, беспартийный, холостой.

После этих слов Командира, обращенных к нам, мы все застыли в испуге от того, что так и не поняли, что происходит. То, что этот человек не любит немцев, еще ничего не значит. А вдруг он беляк, который люто ненавидит все советское… Хотя нет, не может быть… ведь он же назвал своих помощников, – того крепыша с неприятным взглядом и этого, который сейчас с такой ненавистью смотрел на немца, – товарищами лейтенантами. Беляк бы сказал: «господа поручики»… Видимо, в таком же недоумении был и старший сержант Седов, – он совершенно не знал, что отвечать на такие речи. А про Голубенко и разговора не было – после всей этой истории он находился как бы не в себе, и потому сжался в комок и смотрел загнанным волчонком. Да и все мы прочие тоже были не в лучшем состоянии. Убитые немцы – это хорошо, но что будет с нами самими? Правда, тот факт, что сдавшегося немца немедленно не расстреливают, вселял некоторую надежду на благополучное разрешение этого вопроса… Но все же слова обратившегося к нам Командира были не очень-то любезны, а тон его голоса подразумевал насмешку.

И вдруг один из лейтенантов, стоявший рядом с Командиром, заговорил по-французски. Я не понял, что он сказал, но тут пришла пора переглядываться уже нашим французским товарищам; и только англичанин, который и по-русски и по-французски был «ни бэ ни мэ», продолжал недоуменно крутить головой.

Наконец решившись, подзатянувшееся молчание прервал сержант Седов (у меня, честно говоря, не хватало духу).

– Советские мы, – сказал он, подняв голову, стараясь говорить с достоинством; но его хрипловатый голос все равно звучал напряженно. – Я вот старший сержант Седов, это боец Синеев и боец Голубенко, вон те двое – французские товарищи Жорж Броссар и Паскаль Камбер, а тот парень – сбитый английский летчик Джонни Гудвин…

– Замечательно, товарищи, – с явным облегчением вздохнул Командир; мне показалось, что взгляд его холодных глаз слегка потеплел, в нем промелькнула искорка доброй иронии. – А то я уж думал, что вы все тут немые. – Он внимательно оглядел каждого из нас и добавил: – В плен, надеюсь, вы все сдавались под давлением обстоятельств, а не по своей воле?

– Предателей среди нас нет, – резко ответил Седов и тут же спросил: – А вы сами-то кто будете, товарищ, не знаю вашего имени и звания? И где вообще мы, черт возьми, оказались?

– Мое звание вам знать ни к чему, – хмыкнул Командир, – тем более что здесь оно и не в ходу. А попали вы, братцы, можно сказать, по-настоящему… – он странно усмехнулся, – в очень интересное место. – Тут последовала пауза, явно означавшая, что последующие объяснения непременно должны ошеломить нас и шокировать. – Это – та же Франция, где вы и были, только за сорок тысяч лет до новой эры. Вас и этих вот немцев поймали как бабочек сачком и сбросили сюда к нам – в Каменный Век и ледниковый период в одном экономичном флаконе… А я тут главный охотник и военный вождь, а называть меня вы можете Андреем Викторовичем Орловым.

Несколько секунд мы оставались в неподвижности, пытаясь воспринять разумом столь неожиданные новости. Однако я поймал себя на том, что у меня на душе от услышанных слов как-то полегчало. Как бы невероятно ни звучало это объяснение, оно, по крайней мере, было вполне логичным при данных обстоятельствах. Так уж устроен человек: он испытывает растерянность тогда, когда не понимает, что происходит, но стоит разуму уцепиться за какую-нибудь убедительную версию, и словно бы появляется почва под ногами – то, от чего можно отталкиваться в дальнейших умозаключениях.

– Так значит, – настороженно спросил Седов, – получается, что вы сбежали сюда от войны?

– Никак, не получается, – ответил Командир, – в тот год, когда мы отправились в путешествие в далекое прошлое, страна как раз отметила шестьдесят пять лет нашей Великой Победы…

– Победы? – недоверчиво переспросил старший сержант. Он растерянно моргнул и провел рукой по горлу.

– Да, победы, – подтвердил Командир, – девятое мая сорок пятого года, раздолбанный вдребезги и взятый штурмом Берлин, алое знамя над Рейхстагом, Гитлер, как загнанная в угол крыса сожравший яд в своем бункере, немцы, согнувшие свои спины перед советским солдатом в поклоне «чего изволите»…

Это слово, – «Победа», – было подобно магическому заклинанию для всех советских людей, кто в меру сил боролся с немецкими захватчиками – для бойцов и тыловиков, женщин, стариков, детей. Победа! Это была Цель, тяжкий путь к которой проходил сквозь горе и смерть. Слово это стало святым для нас. И каждый глубоко верил, что жизнь его, отданная во имя того, чтобы навсегда победить фашистскую гадину, хоть на миг приблизит то светлое будущее, когда и Советская страна, и весь остальной мир смогут вздохнуть свободно. Слово это, сказанное странным человеком при странных обстоятельствах, как утверждение чего-то уже свершившегося, вызвало в нас сильнейший отклик. Я ощущал, как сердце бьется сильно и радостно, и в этот момент я искренне поверил, что все сказанное этим Орловым – правда. Кроме того, я внезапно понял, что этот человек – наш. По-настоящему наш. Я бы даже сказал «наш, советский» – что-то такое было во всем его облике, что всегда характеризовало «наших» людей. Так, значит, мы победили! Мне хотелось тут же расспросить о подробностях. Но я сдержался, зная, что для этого еще будет и время, и возможность.

Думаю, что нечто похожее на эти мысли пронеслось и в головах моих спутников. Я даже уловил какой-то тихий вздох, который издали мои товарищи, выслушав последнее сообщение Орлова.

– Победа… – наконец расплылся в улыбке старший сержант; голос его звучал удивленно-радостно, хотя и сдержанно, – это хорошо. Только ждать долго, почти три года. Нам говорили, что в лагерях дольше года мало кто выживает. Но, несмотря на все сказанное, я не понимаю, почему вы, товарищ Орлов, тогда здесь, а не у себя в счастливом будущем?

И тут Командир как-то резко помрачнел.

– А вот этот вопрос сейчас не обсуждается, – довольно грубо ответил он, – на то была причина, и она довольно веская, но сейчас не место и не время для этого разговора. – Взгляд, которым он обвел нас, снова стал тяжелым. – Сейчас речь о вас, товарищи экспатрианты^[52]. Если точка перехода, через которую вы проникли в этот мир, уже закрылась, то вы здесь с нами навсегда, обратно мышеловка не выпускает. Если она еще открыта, то попасть обратно вы сможете только туда, откуда пришли – то есть в объятия жаждущей вас видеть ягдкоманды. Поскольку вы нам не враги, то сами можете сделать выбор; уйти при возможности обратно или остаться с нами. – Он помолчал, давая нам возможность оценить перспективы. – Ну что, каково будет ваше самое верное решение?

Мы со старшим сержантом переглянулись и кивнули друг другу. Понятно же, что мы остаемся, иначе не стоило даже пытаться бежать из плена. Пусть даже в Каменном Веке. Тем более тут русские, потомки, как это ни дико осознавать, почти свои… А их быстрота и свирепость при расправе с преследующими нас немцами внушали уверенность, что и дальше у них все будет хорошо. С такими командирами, как этот товарищ Орлов, можно выиграть любую войну. Явно же он из кадровых и видал войну не только на картинках и в кино. Одним словом, мы полностью за. Но это решение касалось только нас двоих, Голубенко со всеми его истериками был уже побоку. Пусть делает что хочет.

– Мы остаемся, – твердо сказал я, – в любом случае. Можете нами располагать по своему усмотрению… товарищ Орлов.

– Да, – поддержал меня старший сержант Седов, – мы с вами, товарищи.

– Очень хорошо, – удовлетворенно кивнул товарищ Орлов, – те, кто уже принял решение, встают, опускают руки и отходят вон в ту сторону. Давайте, товарищи, быстрее, быстрее.

Мы с Седовым встали и отошли куда было сказано, и тут наш проводник, который до того все слушал молча, как-то судорожно вздохнул, встал и сказал:

– Я тоже остаюсь, господин Орлов. Идти обратно было бы очень опасно. Мой несчастный папа, конечно, будет думать, что меня убили, но если я вернусь и попаду в руки бошам, то тогда меня убьют по-настоящему. А я еще молодой и не хочу умирать, – особенно умирать вот так, без пользы Родине и вреда врагу.

– Отлично, – сухо кивнул Командир, явно проигнорировавший слово «господин». – А теперь, молодой человек, кратко о себе: кто такой, откуда, почему оказался в этой компании. Но только быстро, без лишних слов.

– Я Александр Иванович Шмидт, – сказал проводник, – русский, родился во Франции, возраст шестнадцать лет, скаут, участник Сопротивления. Мой папа, Иван Шмидт, офицер Русского Императорского флота, уехал из России в двадцатом году. Он, как говорят в Совдепии, белоэмигрант. Но это неправильно… тогда выходит, что они сейчас, – мальчишка показал на нас, – красноэмигранты. Мой папа Иван Шмидт не совершал никаких преступлений, мужиков не порол, никого не карал и не расстреливал, он просто не хотел, чтобы его самого расстреляли комиссары за то, что он дворянин. Бошей я ненавижу, потому что они напали на Россию, – и тогда и сейчас, – и поэтому по заданию командования Сопротивления хотел помочь бежать от них этим людям. Я умею водить машину и мотоцикл, стрелять из винтовки и из нагана. Все. – Он выдохнул. Щеки его чуть раскраснелись от его взволнованной речи, и теперь он, моргая, смотрел на Командира в ожидании того, как тот оценит предоставленную информацию.

– Молодец, парень, – ответил проводнику товарищ Орлов каким-то теплым, душевным тоном, – такие нам нужны, ты принят. Я, конечно, с тобой еще раз побеседую, но в ряды ты годен. Только сразу тебе скажу, что твоя ненависть к бошам тут не пригодится. Тут вообще никого не надо ненавидеть, поскольку реалии таковы, что сегодняшний враг может стать завтрашним союзником. От этого никто не застрахован.

– Это неправильно! – с сильным малороссийским акцентом вдруг выкрикнул Голубенко, и его неприятный фальцет произвел некоторый диссонанс в спокойной и размеренной беседе. – Вы же называете себя товарищем, а он враг, белогвардеец и дворянская сволочь! Это он завел нас в этот лес. Я его за это ненавижу…

– Стоп, хлопчик… – Командир тоже перешел на малороссийский акцент; он вприщур смотрел на парня и его взгляд выражал явственную неприязнь. – Это шо еще за выкрики с места? Вы шо, хотите быть святее товарища Сталина, который объявил амнистию всем бывшим белогвардейцам, которые не участвовали в борьбе против советской власти? А ну давай, докладывай, кто ты есть такой на этом свете, только по-быстрому. Швыдче, швыдче!

– Я Миколай Васильевич Голубенко, – заикаясь, начал наш бузотер, – украинец, родился двенадцатого февраля одна тысяча девятьсот двадцать четвертого года в селе Санжары Харьковской области, комсомолец, призван в Красную Армию военкоматом города Бузулука, рядовой боец…

– Стоп, – сказал товарищ Орлов, – сейчас твой статус называется «военнопленный», и ты его пока не переменил. Скажи – что лично ты сделал для общей Победы? Ударно трудился в интересах Третьего Рейха?

– Товарищ командир, – неожиданно сказал старший сержант Седов, – он уже три раза поднимал бучу по этому поводу. Первый раз перед побегом – и тогда нам пришлось долго его уговаривать; второй раз – уже здесь, когда стало ясно, что проводник завел нас незнамо куда; и третий раз – перед тем как нас настигли немцы. У Александра еще оставались силы, чтобы бежать, но этот Микола схватил его за ногу и не отпускал, пока нас не догнали. Мол, сдохнем, так вместе…

– Предатель! – окрысился на старшего сержанта Голубенко.

– Нет, любезный, – жестко ответил товарищ Орлов, – предатель – это ты! Три раза – этого, как говорят в русских сказках, вполне достаточно. У нас с этим тут просто. Расстрельных команд нет, честь быть казненным по приговору суда еще надо заслужить, – поэтому ты можешь встать и идти отсюда на все четыре стороны. Никто тебя не держит. Лес тебя примет и похоронит. Мы об тебя руки марать не будем, зато звери тоже хотят жрать. Вали отсюда – живей, раз-два, раз-два! Мы и так потратили на тебя слишком много времени.

– Товарищ командир, – примиряющим тоном сказал я, – быть может, вы простите товарища Голубенко на первый раз? Человек он молодой, горячий, политграмоту понимает только в самом примитивном разрезе…

И вот тут суровый взгляд Командира обратился на меня – и я проклял свою неуместную инициативу. Я увидел, что этого занятого человека ужасно раздражает ситуация, когда ему надо бежать вслед за своей разведкой, а вместо того он вынужден возиться с нами как с малыми детьми.

– Боец Синеев, – неожиданно спросил меня он, – скажи мне как на духу – ты интеллигент?

– Товарищ командир, – немного помявшись, ответил я, – разрешите признаться. На самом деле я не рядовой боец Сергей Никодимович Синеев, а военврач третьего ранга Сергей Александрович Блохин. В общей суматохе окружения, когда стало ясно, что немцы уже захлопнули ловушку, я присвоил себе гимнастерку и документы погибшего бойца, чтобы меня не расстреляли сразу как командира. Ходили, знаете ли, разговоры среди опытных товарищей…

– О как! – удивился товарищ Орлов, – целый военврач! А специализация у тебя какая, товарищ Блохин?

– Хирург, товарищ командир, – ответил я, – окончил институт перед самой войной…

– Хирург – это хорошо… – задумчиво произнес товарищ Орлов, – хирург – это просто замечательно… но на эту тему мы с вами поговорим позже, а сейчас пора заканчивать эту говорильню… Осталось выяснить только позицию ваших французских товарищей и англичанина, после чего вы с сопровождающими отправитесь к нашему поселению, прихватив по пути немецкий хабар, а мы двинемся на соединение с нашей разведкой.

Один из помощников товарища Орлова, которого он раньше назвал лейтенантом, кашлянул и сказал:

– Французский товарищ говорить, что он хотеть идти во французский поселений. Я ему сказать, что такой тут нет, что есть только один, наш поселений, а он мне не верить.

Командир сначала выругался от души нашим добротным русским матом (от которого даже потеплело на душе, потому что никакие иностранцы так не могут), а потом сказал:

– Знаешь, что, Виктор, объясни этим культурным европейцам, что если они не хотят пойти с нами, то останутся одни. Этот мир суров и неласков к одиночкам – их он воспринимает только в качестве корма для диких зверей и удобрения для растений. Тут есть только мы и первобытные племена, которые, может, примут их к себе, а может, и нет. И я уговаривать их не буду; товарищей Блохина, Седова и Шмидта вполне достаточно, чтобы считать заброс успешным.

– Господин Орлов, – неожиданно встрял в разговор наш бывший проводник, – разрешите обратиться?

– Обращайтесь, – кивнул Командир, – но на будущее имейте в виду, что если вам трудно выговорить слово «товарищ», то можете называть меня просто по имени-отчеству. Надеюсь, выговаривать «Андрей Викторович» вам религия не запрещает? И еще раз повторю для всех, чтобы потом не было обид. У нас тут нет «господ» и «товарищей», есть свои и чужие. Свои у нас зовутся товарищами, а с чужими мы говорим исключительно на языке оружия. Пример такого разговора валяется рядом с вами. Еще в самом начале этой эпопеи я дал себе слово, что у нас будут либо добрые соседи, либо не будет никого, и теперь по ходу дела придерживаюсь этого принципа. Понятно?

– Понятно, Андрей Викторович, – ответил Александр Шмидт. – Прошу Вас, разрешите мне переговорить с месье Броссаром? А то ваш товарищ немного неправильно подбирает аргументы.

– Разрешаю, – кивнул Командир, – но только быстро.

Уж не знаю как (разговор был довольно жаркий), но наш молодой проводник убедил французских товарищей добровольно проследовать вместе с нами в поселение, о котором говорил товарищ Орлов. И рядового Голубенко тоже не стали прогонять в лес. Только он теперь был на положении арестованного, как и пленный немец. Товарищу Орлову очень не понравилось его поведение, и он сказал, что будет ходатайствовать на суде о том, чтобы ему отрубили голову. Сначала я думал, что товарищ командир так шутит, но когда подчиненные ему девки-солдатки длинными ножами стали отрезать головы убитым немецким солдатам, то я переменил свое мнение. Черт его знает, что может быть в этом диком Каменном Веке… Товарищ Орлов сказал, что тут так принято – чтобы головы настоящих врагов всегда стояли на пиках на видном месте. А всем остальным, мол, пусть полакомятся дикие любители падали – им, мол, тоже кушать надо, тем более что это место достаточно далеко от поселения. Если падаль случилась рядом с домом, ее не оставляют валяться где попало, а кидают в реку. Сомы тут сейчас, говорят, попадаются с подводную лодку, никак не меньше, – поэтому в большой реке летом никто не купается, только во впадающих в нее речках.

И вот мы тронулись в путь к нашему новому дому, нагруженные как ослы всем тем, что было снято с тел мертвых германских солдат. А на пленного немца и Голубенко, кажется, нагрузили двойную норму. В сопровождение в качестве проводников, чтобы мы не заплутали, Командир выделил нам двух смешливых темнокожих девиц, местных аборигенок, которые сменили свои строго поджатые губы на доброжелательные улыбки. Девушки достаточно неплохо болтали по-русски, и от них мы узнали множество интересных и просто шокирующих вещей, которые творятся в так называемом племени Огня. Подумать только: у всех местных мужчин две-три, а у кого и по десятку жен! Товарищ Орлов в рамках борьбы за дружественных соседей разгромил несколько немирных соседних племен, а их женщин и детей перевоспитал и включил в свое племя. Благодаря этому мужчин в племени мало, а женщин много. А если учесть, что по местному закону все взрослые бабы (то есть товарищи женщины) непременно должны быть замужем, чтобы их дети всегда знали своих отцов – получается самое настоящее многоженство… И нас тоже, едва мы пройдем начальный карантин, тоже будут стараться оженить. Даже такого юнца как наш проводник. Поскольку ему уже шестнадцать лет, то тут он уже считается по настоящему взрослым мужчиной, который обязан трудиться, сражаться и размножаться на благо создаваемого вождями нового народа. Ну и дела! Впрочем, я догадывался, что впереди нас ждет еще масса удивительных открытий.

Тот же день, вечер, Лес в окрестностях Большого Дома.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Больше ничего хоть сколь-нибудь знаменательного или хотя бы интересного в этот день не случилось. Мы даже не успели догнать группу Гуга, как все стало ясно. Следы беглецов и следовавшей за ними погони, слегка петляя из стороны в сторону, привели нас к неприметному месту на склоне холма, где они и оборвались, словно обрезанные ножом. Все, поезд дальше не идет. Наш первейший следопыт чуть ли не обнюхал окрестности этого места и не обнаружил никаких дополнительных следов, идущих от точки перехода. Спите спокойно, дорогие товарищи. В наш мир проследовали только беглецы, а за ними погоня; и больше никого.

И вот теперь пришло время обдумать вопрос: а что же это все-таки было? Даже на первый взгляд все произошедшее выглядело более чем странно и по некоторым параметрам изрядно отличалось от предыдущих случаев забросов. Точка перехода не только поймала беглецов будто сачком, но после этого еще оставалась открытой некоторое время – по крайней мере, до тех пор, пока сюда не проследовала ослепленная преследованием ягдкоманда, влекомая идущими по следу собаками на поводках. Прежде не было ничего подобного. Саксы, которые гнались за кельтами-думнониями, своих жертв не догнали. Монтаньяры, преследовавшие Виктора де Леграна, тоже остались ни с чем. Римляне своих аквитанов поймали и попали сюда уже вместе с ними. Германская подлодка, торпедировавшая «Гордую Птицу», осталась в стороне от темпоральной воронки, иначе ее обломки тоже валялись бы где-нибудь поблизости.

Интересно, что думали немцы, когда проходили точку перехода – не в полной темноте, как беглецы (когда непонятно, на каком ты свете: на том или на этом), а ясным днем, когда видна плоскость, разделяющая миры. Любой нормальный командир в таких условиях остановится, осмотрится по сторонам, свяжется с командованием и потребует вызвать подкрепление. Неужели охотничий инстинкт гончих возобладал в этих немцах над человеческим разумом, и они были готовы преследовать своих жертв даже в глубинах ада? А что, это вполне возможно. Читал я в мемуарах наших разведчиков и партизан из тех времен, что стряхнуть такую ягдкоманду с хвоста попросту невозможно. Чтобы избавиться от этой дряни, ее надо уничтожить до последнего солдата. Во Франции, наверное, то же самое. Целью таких ягдкоманд были маки, беглые заключенные и британские парашютисты. Последние – в особенности. САС – фирма серьезная и сопляков к себе не набирала, так что солдаты немецкой ягдкоманды должны были понимать, что могут встретиться с самым серьезным противником. В таком случае непонятна роль сломавшегося юнца. Или этот тип не сломался, а лишь прикидывается? В таком случае избавляться от него требуется как можно скорее, иначе он наломает нам дров… а у нас и контрразведки никакой нет.

Из рассказа Гуга следовало, что только догнав свою добычу и выполнив, таким образом, заложенную программу, немцы стали осматриваться и из двуногих гончих псов хоть частично превращаться в людей. Ему это непонятно. Он, конечно, первоклассный охотник, не чета этим, но гнать добычу вслепую, не оглядываясь по сторонам, в его глазах выглядит неоправданной глупостью, потому что так вполне можно прибежать в объятия вышедшего на охотничью тропу прайда пещерных львов. Что, собственно, с немцами и случилось: преследуя беглецов, они не поняли, что сами оказались на прицеле у людей, которые сначала метко стреляют, а потом уже смотрят, в кого.

Если бы Гуг позволил им собраться и переключиться с программы преследования на программу боя, то ранения и даже потери в его девчачьей команде были бы неизбежны. У фельдфебеля и у унтера были пистолеты-пулеметы МП-40, в просторечии чаще называемы «шмайсерами» – так что, даже не видя целей, они могли врезать по кустам длинными очередями, обязательно кого-нибудь там зацепив. Но красавы-волчицы (совсем ведь еще девчонки, по пятнадцать-шестнадцать лет) вычислили в толпе немцев самых опасных и грохнули их в первую очередь, после чего вся замечательная из себя арийская организационная структура рассыпалась как карточный домик.

И из этого тоже надо было делать выводы. В истории с римской разведкой суеты было больше, а эффективности меньше. Или, быть может, римляне на непокоренных землях еще не чувствовали себя господами-повелителями, отчего вели себя гораздо осторожней немцев из ягдкоманды? Или сработали оба фактора: и подчиненные Гуга со времен пришествия римлян кое-чему научились, и немцы, считая, что они действуют во вполне безопасной оккупированной Франции, несколько расслабились. Если бы они думали, что находятся где-нибудь в белорусской пуще, то вряд ли бы проявили подобную небрежность, граничащую с суицидом.

Но по поводу этих немцев возникает еще один законный вопрос. А вдруг это была такая попытка забросить к нам немного германоязычного контингента, а мы его – того… немного постреляли, даже не спросив фамилий? В таком случае товарищ Всевышний слегка ошибся, ибо мы тут, на земле, прекрасно знаем, что такое пополнение годится только для удобрения полей. Но если принять непогрешимость Всевышнего как рабочую гипотезу, то получается, что ошибаемся уже мы, неправильно определив Его намерения. Германская ягдкоманда была прислана нам не в качестве пополнения, а как инструмент, который должен был проверить нашу способность быстро реагировать на внезапно возникшую угрозу. В таком случае все было сделано правильно: отреагировали мы как надо. Чингачкук и его родня нервно курят в сторонке трубку мира. Угроза даже пикнуть не успела, как уже валялась, раскинув мозгами по кустам. И ведь это дело даже не дошло до пулеметов.

После этого я подумал, что в дальнейшем забросы могут быть трех типов: на пополнение нас людьми и материальным имуществом (вроде того парохода), для испытания наших сил и способности к мобилизации, а также комбинированные. Не помню, ходили когда-нибудь в эти края викинги, но могу себе представить толпу в несколько тысяч крестьян, спасающихся от набега викингов, а за ними тысячи две бородатых отморозков с окровавленными топорами. Впрочем, такие же отморозки из более поздних времен (например, альбигойских войн, столетней войны, или периода формирования централизованного французского государства) будут ничуть не лучше. И кому из гасконцев, вырезанных победившими французами, было дело до того, что поражение англичан при Кастильоне (этот момент я помню) носило вполне прогрессивный характер, ибо ставило точку в кровавой столетней войне с англичанами и открывало дорогу к созданию централизованного французского государства? В те времена тоже война всегда означала грабеж и резню побежденных. По-другому тогда воевать просто не умели. И правила трех дней на разграбление города – это еще мелочь по сравнению с тем, что творилось в долгосрочном масштабе. И народ об этом знал, а потому и бежал из зон боевых действий куда глаза глядят.

Чем больше я обдумывал этот вопрос, тем сильнее мне становилось ясно, что именно так все и будет. И даже, возможно, не один раз. Посредник – он ведь у нас такой шутник… А если подходить к этому делу серьезно, то без пулеметов на флангах и выстроенных в полный боевой порядок легионеров Гая Юния с напастью справиться в таком случае будет весьма затруднительно. Поэтому требуется держать порох сухим, неустанно повышать боевое мастерство наших волчиц и полуафриканок, а самое главное – немедленно привести к присяге легион, потому что только Посредник знает, когда он нашлет на нас очередную жаждущую крови орду. Исходя из всего этого, можно считать, что сегодняшний заброс, не считая всего прочего, был для нас своеобразной тренировкой – чтобы мы были готовы к решению подобных задач, но в более широком масштабе. А тут, как у пионеров – «Будь готов – всегда готов!».

Примерно тогда же. Большой Дом на Холме.

Отец Бонифаций, капеллан племени Огня.

Когда отец Бонифаций узнал, что произошло в лесу к западу от Большого Дома, его еще раз пронзило острое чувство причастности к некоему великому замыслу. И дело было даже не в том, что эти люди прибыли с одного из самых высоких^[53] уровней Творения. Причиной его волнения был Господний Замысел, который кельтский священник силился разгадать с тех пор, как узнал о том, что оказался в далеком прошлом, среди людей, которые в его время, или еще не родились, или уже давным-давно умерли. Язычник-сакс по рождению, он был обращен и крещен уже в сознательном возрасте, после того как подростком попал в плен к воинам герцога Думнонии. В Отца и Сына и Святого Духа он уверовал истово, а вот прочие установки, которые обычно впечатываются в подсознание при воспитании в вере с младенческого возраста, не имели на него столь сильного влияния, как на урожденных христиан.

Именно поэтому, очутившись в мире, где шел Шестой день Творения, а люди еще не пережили своего грехопадения и добывали хлеб насущный не трудом, а охотой и собирательством, он не сломался, не закрылся в себе, отгородившись от мира слепым догматизмом. Вместо того он поставил себе целью разгадать Замысел и создать на его основе Новое Писание, ибо слова старого Писания на девять десятых утратили свою силу, поскольку события, о которых в нем говорилось, еще не произошли, и, самое главное, не произойдут. Вместо долгого поэтапного развития с длительными паузами, продолжающимися множество тысячелетий, теперь, исходя из уже разгаданной части Замысла, предполагался стремительный рывок, вздымающий человечество из первобытной дикости куда-то прямо к звездам. Когда Всевышний творил Адама с Евой, он хотел получить не забавных домашних зверушек и не покорных слуг, слепо восхваляющих Создателя, а своих истинных детей-созидателей, в которых он вдохнул часть своего духа, верных помощников, несущих во Вселенную порядок и мощный заряд негативной энтропии^[54].

Но человек у Творца получился слаб и ленив. Слабы оказались даже Основатели, слаб и он сам, отец Бонифаций. В тихих и спокойных условиях, когда нет ни угроз, ни испытаний, не будет никакого стремительного рывка, потому что все растворится в стремлении людей к стабильности и покою. Ведь сам Сергий ап Петр признался, что первоначально у него и его товарищей не было никаких иных планов, кроме того, чтобы, взяв с собой все необходимое, уйти от суеты двадцать первого столетия от Рождества Христова в Каменный век. Тихая и спокойная эпоха, когда до ближайшего геологического катаклизма, меняющего облик Земли, остается еще двадцать пять тысяч лет и человечество еще невинно и безгрешно. Преодолев тяжелейший путь вокруг всего континента, Основатели не хотели ничего иного, кроме как построить себе дом и зажить спокойной жизнью в мире и гармонии с окружающей природой и местным человечеством. То есть и Основатели, затевая свой поход в прошлое, тоже стремились лишь к покою, а о том, что будет в этом мире после них, они даже не задумывались.

Но человек предполагает, а Господь располагает. За каждым значительным событием, случившимся с Основателями, отец Бонифаций видел руку Творца, незаметно направлявшего развитие племени Огня в нужном направлении. Ни появление французских школьников, ни Виктор де Легран, ни даже кельты-думнонии никого не насторожили. Все это виделось как последствия того же якобы естественного процесса, который позволил уйти в прошлое и самим Основателям. Но вся эта незаметность закончилась в тот момент, когда были найдены обломки корабля с дьявольским оружием будущих времен. Нет, с одной стороны, ничего дьявольского в самом этом оружии не было. Холодное железо, из которого оно сделано, несовместимо с любым колдовством. С другой стороны, дьявольским было само предназначение этих предметов – истреблять людей тысячами и даже миллионами. И ведь не христиане собирались воевать с язычниками, отбиваясь от волн подступающей Тьмы, как это было в его мире, когда романизированные кельты-христиане отбивались от наседающих языческих полчищ саксов, англов и ютов. Нет, это была война христиан между собой, без всякой святой цели, всего лишь за источники сырья, рынки сбыта и политическое доминирование.

Так как обнаружение корабля Сергием-младшим и решение самого отца Бонифация исследовать Замысел и создать Новое Писание произошли практически одновременно, то два этих события можно считать связанными все той же причинно-следственной цепью. И неважно, в какой момент в прошлом очутился сам этот корабль. Он мог проваляться там, никем не найденный, еще неизвестно сколько времени, постепенно истлевая до полной непригодности. Так как Сергий-младший случайно пошел охотиться именно в ту сторону, где совершил свою находку, можно было считать, что этот корабль был обнаружен по Наитию Божьему.

Неудивительно, что Сергий ап Петр встревожился, получив свыше такой «подарок». Если тебе под руку кладут топор, это может значить только то, что в ближайшее время им кого-то придется зарубить. Впоследствии, при появлении римского легиона, эти подозрения полностью подтвердились. С того момента не могло быть и речи о тихой и спокойной жизни. Ведь стало ясно, что Господь будет и дальше испытывать на стойкость, силу, мужество и способность к свершениям и Основателей с отцом Бонифацием, и сам создаваемый ими новый народ. Будут и еще нашествия орд грабителей, и толпы беженцев, и появления новых непонятных людей, будут случаться тяжелые ситуации, которые потребуют для разрешения употребления твердой власти, храбрости, ума и мудрого предвидения.

И, кстати, об испытаниях. Одно из них предстояло пройти и ему самому. По правилам, заведенным в племени Огня основателями, каждому мужчине от шестнадцати лет и старше, если он крепок членами и здрав духом, надлежит создать семью и следовать главному завету Господнему для Шестого Дня Творения: «плодиться и размножаться». И чем более яркой и неординарной личностью был тот мужчина, тем большее количество жен он должен был иметь, чтобы дать жизнь наибольшему количеству детей. Таланты, привнесенные в этот мир мужчинами из других времен, должны не пропасть втуне, а по возможности продлиться в потомстве, соединившись с острым и быстрым умом людей Шестого дня Творения. Но к нему, отцу Бонифацию, все сказанное выше также относится, о чем уже неоднократно намекала Марина ап Виталий. Он тоже должен, просто обязан, оставить свои таланты в потомстве, исполняя первичную заповедь Творца. И в тоже время он священник, давший обет безбрачия, а потому ему воспрещено вступать в брак и возлегать с женщиной.

Но он чувствовал, что замысел Творца требует от него совершенно иного. Ведь от того, как поведет себя он сам, зависит то, какой жизнью будут жить будущие священники. Еще находясь в своем мире, он знал, что многие из его коллег, несмотря на обеты, все равно продолжают блудить на стороне и плодить бастардов. Не лучше ли разрешить священникам вступать в брак и не создавать греха там, где его не должно быть? То, что мужчину влечет к женщине, а женщину к мужчине, и чувство это называется любовь – есть один из Господних замыслов и тот, кто хочет «исправить» это положение, есть еретик хуже Сатаны, оскорбивший своим сомнением самого Творца. Но для себя лично по этому вопросу отец Бонифаций все еще колебался. Чтобы жениться, он должен сложить с себя сан. Но какой сан был у Христа? Что вообще значит сан в том мире, где идет Шестой день Творения, и, кроме него, в этом мире нет других священников (хотя, возможно, они еще появятся)? При этом догматы христианской церкви утратили свою силу, ибо не одно решение не может действовать до того, как было принято.

Но пока отец Бонифаций колебался между следованием обетам и Замыслу творца, не понимая, по какую сторону границы между ними лежит спасение его души. И хорошо, что его никто не торопит, такие решения не терпят суеты. В тот момент, когда племя Огня, подобно гусенице в коконе, готово превратиться в единый народ, уверовавший в Великого Духа, в этом мире опять появились новые непонятные люди… И обстоятельства их появления сложились так, что снова прозвучали выстрелы и пролилась кровь. Но важно не это. Если верить словам Сергия ап Петра (а не верить им нет никаких оснований), убитые были бандитами хуже любых диких саксов. Смерть их в этом мире была закономерна и неизбежна, потому что в ином случае закономерна и неизбежна была бы гибель Племени Огня. При этом священник понимал, что любой и каждый из новоприбывших может играть в Замысле особую, только ему предназначенную роль. Он интуитивно чувствовал, что еще не все люди, необходимые для исполнения Предназначенного (их он условно называл «апостолами») уже собрались в Большом Доме на Холме, и ждал недостающих людей с нетерпением и опаской, даже приблизительно не представляя, кто они и что собой представляют.

Он присутствовал при встрече Сергия ап Петра с новичками и не смог сделать из нее никаких определенных выводов. Тех, кого привели под арестом, пока еще не допрашивали, потому что это дело отложили до возвращения Андрея ап Виктор. С шестью другими новичками вождь племени Огня беседовал в присутствии Ольги Валерии (Ольга жена Валерия лат.) и из этого разговора отец Бонифаций не смог сделать никакого определенного вывода. Двое из присутствующих (кстати, соплеменники Основателей) смотрели на священника с легкой неприязнью и раздражением (мол, а ты зачем тут нужен, долгогривый?), остальные четверо взирали на него с интересом, переходящим в любопытство. Из тех четверых один был потомком англов – такой же рыжий и долговязый, двое – потомками континентальных галлов, а один, совсем молодой юноша, с одной стороны, был соплеменником Основателей, с другой стороны, являлся потомком германцев, а с третьей, всю свою жизнь прожил среди потомков галлов (как Ольга Валерия).

Вот в этом юноше, единственном из всех, отец Бонифаций ухватил проблески того, что изнутри этот человек значительно больше, чем снаружи. Но если этот юноша и сможет стать «апостолом» и принимать судьбоносные решения, то только в некотором будущем, когда полностью созреет и наберется опыта. При этом все прочие (при всех своих достоинствах, взрослые и опытные) были не более чем исполнителями, достаточно ценными на своих местах, но сверх того не представляющими собой ничего особенного.

Окончательное решение по поводу этих людей пришлось отложить на следующее утро, ибо, как говорят Основатели: «утро вечера мудренее», что в переводе с русского на латынь означает, что все важные решения необходимо принимать свежей, а не уставшей к вечеру головой. Но несомненно одно – все шестеро найдут свое место, и, – кто больше, кто меньше, – внесут в будущее общество свой положительный вклад. Он, отец Бонифаций, разбирается в людях и видит это совершенно отчетливо. Завтрашний Расширенный Совет – это не более чем формальность, которая только подтвердит уже принятые решения.

17 сентября 2-го года Миссии. Понедельник. Утро. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Сергей Александрович Блохин, военврач 3-го ранга, русский, беспартийный, холостой.

После разговора с человеком по имени Сергей Петрович, который был здесь кем-то вроде предисполкома, весь остальной вечер вчерашнего дня прошел для нас как в русской сказке: «в баню сводили, напоили, накормили и спать уложили». Правда, вместо Бабы-Яги нами занималась очень милая русская женщина по имени Марина Витальевна, которая в какой-то мере оказалась моей коллегой, фельдшером. Пока мы мылись в бане, наше лагерное тряпье сожгли в топке, и по выходу из мыльни нас, распаренных и скрипящих от чистоты, ждали стопки чистого белья и американской формы – еще без нанесенных на нее камуфляжных пятен. Сначала я подумал: «ленд-лизовская», но потом понял, что ленд-лиза в Каменном Веке быть никак не может, и эта форма у этих людей (в своем времени частных лиц), наверняка взялась оттуда же, откуда у них появилось и большое количество оружия с патронами.

Но прежде чем нам позволили облачиться в новую одежду, Марина Витальевна провела краткий медицинский осмотр, после которого сказала, что жить мы все будем. Потом, немного помолчав, она добавила, что на самом деле ожидала худшего, но в первые дни во время обеда нам все-таки не рекомендуется налегать на добавку. А все дело в герре Боске, – точнее, не в нем, а в его французских работниках и работницах, которые, каждый понемногу, делились с нами взятой на работу едой. Попади мы сюда прямо из лагеря – и дело было бы гораздо хуже, хотя бы потому, что сил у нас тогда было бы меньше и поймали бы нас немцы значительно быстрее.

А кормят тут от пуза, не жалея ни мяса, ни рыбы. Обед мы уже не застали, а на ужин была тушеная рыба с овощами, подливка и большая кружка взвара из диких ягод. На вкус – брусника пополам с черникой, немного приправленные медом. При этом я сказал своим товарищам, чтобы они последовали совету нашей любезной хозяйки и не налегали на добавку, которую экзотическая и очень молоденькая девушка у котла готова была предоставить по первому требованию. Александр перевел мои слова французам и англичанину, после чего Джонни, который уже пошел со своей миской к раздаче, вернулся обратно и с тихим вздохом сел на свое место.

Для ночевки нам выделили комнату в так называемом «гостевом здании». Здесь возвышались двухъярусные нары на восемь спальных мест, но на этих нарах имелось все необходимое для комфорта: набитые свежим сеном матрацы и подушки, простыни из грубого домотканого холста и одеяла из довольно мягких оленьих шкур.

Надо ли говорить, что, учитывая все переживания и события вчерашнего дня, мы все, даже Александр, провалились в сон, едва только головы коснулись подушек, и проспали так всю ночь до позднего утра, когда нас разбудили, чтобы мы не пропустили завтрак. А вот после завтрака нас всех позвали пред светлые очи местного начальства. В большой комнате за длинным столом сидели Андрей Викторович, Сергей Петрович, а также давешний поп по имени отец Бонифаций, который вообще непонятно зачем был тут нужен. Также из мужчин присутствовали: седой с рыжиной крепкий дед по имени Антон Игоревич, а также молодые, моложе Голубенки, парни: русский, которого звали мастер Валера (отчего он ужасно смущался), абориген по имени Гуг, тот самый крепыш, которому мы по гроб жизни должны за спасение, а также французы: Ролан Базен и уже знакомый нам Виктор Легран. Теперь эти люди (и даже французы были тут свои) смотрели на нас оценивающе, и было очевидно, что голос каждого из них имел определенный вес в этом собрании. Женскую часть общества возглавляла Марина Витальевна, а рядом с ней сидели молоденькие русские девушки: Ляля, Лиза, Ольга, а также француженки: Патриция и Люси. Люси была на сносях и огромный живот едва умещался у нее на коленях. Рядом с ней сидели две женщины постарше, которых почему-то называли «леди»: леди Гвендаллион и леди Сагари. Все это вместе называлось Большой Совет и было призвано решить нашу судьбу. Такой уж тут, наверное, обычай.

– Ну что же, – открывая заседание, сказал Андрей Викторович, – вот, товарищи, очередное наше пополнение. Двое, можно даже сказать, трое – наши соотечественники, а значит, в какой-то степени единомышленники. Одним словом, прошу любить и жаловать. Теперь начнем по порядку. Сергей Александрович Блохин, военврач. – (Я сделал шаг вперед.) – Предлагаю на две недели до первого октября прикомандировать товарища Блохина к Витальевне с испытательным сроком. Если квалификация подтвердится, то будет работать врачом, если нет, то для шарлатана работа у нас всегда найдется. Например, нужники чистить. У кого-нибудь есть возражения?

После этих слов та, которую называли леди Сагари, уколола меня взглядом черных как ночь глаз и что-то сказала своей соседки Гвендаллион. «Ведьма», – подумал я, испытывая желание почесаться как после ожога крапивой.

– Леди Сагари, – сказала та по-русски, – не подтверждать твои слова, Андрей ап Виктор. Этот человек не есть шарлатан, а действительно лекарь. Сейчас он не очень сильный, но он еще расти. Много расти.

– Тем лучше, – сказал Сергей Петрович, – кто за то, чтобы направить доктора Блохина на стажировку в медблок, прошу поднять руки. Кто против, кто воздержался, принято единогласно.

Вслед за моей точно так же были решены судьбы сержанта Седова и юного Александра Шмидта. Их без всяких возражений с чьей-либо стороны Андрей Викторович забрал к себе. Юношу – в разведчики, а старшего сержанта – в командиры пулеметного взвода. У них что, еще и пулеметы имеются? Также, но только после некоторых колебаний, в пулеметчики попал и англичанин Джонни. «Ведьма» попросила свою соседку передать, что это честный человек и не предаст тех, кто сделал ему добро.

А вот на французах процесс затормозился. Они оба никак не хотели выдавать свою специальность, называя себя то таксистами, то коммивояжерами, то разносчиками газет (совсем смешно). И каждый раз Ведьма говорила, что они лгут. Все это продолжалось ровно до тех пор, пока Сергей Петрович (а ведь он казался мне мягким человеком) не пообещал обоим умникам пожизненного назначения на чистку сортиров, после чего любая девушка будет обходить их за километр. Тогда эти двое подумали и признались, что оба они инженеры и офицеры запаса. Жорж Броссар до войны работал на авиазаводе в Тулузе, а Паскаль Камбер только перед самой войной окончил университет по специальности «инженер-химик». И ведь врали, при этом даже не понимая зачем. Означенных французов определили к деду Антону на стажировку и вообще… Если самолетов в племени Огня еще не строят, то химику работа по специальности уже найдется.

Российская Федерация, Новосибирская область, рабочий поселок Сузун.

04 марта 2020 года