29 июня 2-го года Миссии. Пятница. Полдень. Большой Дом.

Сегодня в левом холле второго этажа Большого Дома, откуда уже убрали трехъярусные нары и снова расставили столы со скамьями, вершились важные дела. Решалась судьба Шайлих Рохан и Виктора де Леграна, пожелавших вступить в законный брак. Присутствовали сами будущие новобрачные и все три темных жены Виктора де Леграна, за длинным столом почти в полном составе (за исключением Кати и Люси, находящихся в отлучке) расселись старшие жены племени Огня, возглавляемые Мариной Витальевной. Тут же присутствовала мать невесты леди Гвендаллион, и ее жених, Сергей Петрович, он же князь Сергий ап Петр. Брачные смотрины назначили на сегодняшний вечер, и поэтому мама невесты никуда не торопилась, потому что знала, что теперь всюду успеет.

Кроме того, рядом с будущими новобрачными стоял кельтский священник отец Бонифаций, который тут одновременно и духовное лицо, и переводчик.

Капеллан клана Рохан только что посетил на «Отважном» постящегося и молящегося Эмриса и пришел к выводу, что грешник уже почти дозрел до публичного покаяния, которое состоится послезавтра, в день летнего солнцестояния. Все-таки это торжественный момент, к которому следует подойти со всей ответственностью, чтобы все видели процесс очищения от скверны, а максимальной явки и полного внимания можно добиться только во время общенационального праздника. К тому же Сергей Петрович заверил леди Гвендаллион и падре Бонифация, что над Эмрисом никто не будет смеяться. Наоборот, все будут чрезвычайно серьезны и морально поддержат его преображение, ведь у каждой волчицы, полуфриканки и почти у каждой Лани за спиной своя похожая история, а французские школьники уже научились сопереживать и жалеть.

Но это будет через два дня, а нынче решается судьба его сестры. Марина Витальевна только что осмотрела потенциальную невесту на предмет зрелости тела и готовности к браку и деторождению. Разумеется, это произошло не здесь, при всем честном народе, а наедине, в комнате на первом этаже, выделенной под врачебный кабинет, и теперь, поднявшись вместе с девушкой на второй этаж, она выглядит мрачно и задумчиво.

– Я не могу дать разрешения на этот брак, – с хмурым видом говорит она, усевшись на свое место во главе женсовета, – ее организм не готов вынашивать и рожать детей. До полной биологической зрелости ей еще не меньше двух лет. Накладывай табу, Петрович, тут двух мнений быть не может. Должно пройти ровно два года, прежде чем я проведу следующий осмотр на пригодность к деторождению и, возможно, дам разрешение на свадьбу.

– Но вы не может запретить! – отчаянно вскричал несчастный жених, от которого вдруг ускользнула прекрасная мечта. – Эта девушка христианка и не находиться во власть ваши заклинания! Я делать этот… свободный выбор! Я знать про этот обычай! И тогда вы меня все равно женить!

– В таком случае, – сказал Сергей Петрович, – мы наложим это табу вместе с отцом Бонифацием. Переводи ему мои слова…

– Я нет переводить! – воскликнул Виктор де Легран, – так нельзя, мы любить друг друга…

– Пойми, Виктор, – веско произнесла Марина Витальевна, – если ты проявишь упрямство и нарушишь запрет, то очень велика вероятность, что через какое-то время на кладбище появится еще одна могилка, в которой будут лежать твоя жена и твое дитя. Зато у тебя появится прекрасная возможность поразмыслить над тем, какой ты был идиот.

– Я вам не верить! – воскликнул юноша, – не надо меня обманывать! Моя нынешний жена почти такой же возраст, как Шайлих, а вы разрешить этот брак.

– Сравнил! – хмыкнула Марина Витальевна. – Эти дикие штучки выжили в таком кошмаре, который твоей Шайлих даже и не снился. К тому же девушки этого народа и созревать начинают раньше, и само созревание проходит у них быстрее. Но даже им рожать еще рановато, поэтому я научила их как правильно и в каком порядке они должны к тебе подходить, чтобы у вас еще год-два не было детей. Ты уж извини, но эту троицу выдали за тебя только потому, что в них проснулось либидо, а сдержать их в таком случае можно было только на якорной цепи за каменной стеной монастыря, но это уже не наш метод. Замуж – это совсем другое дело.

– Пойми, Виктор, – сказал Сергей Петрович, – дело это серьезное. Мы вовсе не запрещаем тебе жениться на Шайлих, но мы не можем позволить, чтобы ты ради сиюминутных хотелок рисковал ее жизнью. У нас уже был один случай, когда преждевременная беременность привела к смерти матери, и единственное, что мы смогли сделать, это спасти новорожденного. О том, как это было, ты можешь спросить у своих темных жен…

Виктор вопросительно посмотрел на темную троицу – и Алитэ-Алина, чуть выступив вперед, сказала:

– Да это так, Уиктор! Футирэ умерла, потому что рожать даже два год моложе, чем мы сейчас. Мы горько плакать, потому что это была хороший девочка. Ты слушайся Витальевна, она тебе плохого не хотеть. Твой Шайлих хороший, не надо, чтобы она умирать.

– Но как же быть? – воскликнул Виктор, – ведь я горячо любит Шайлих и хотеть, чтобы она быть моя старший жена.

Сергей Петрович вздохнул и подумал, что шестнадцатилетнему парню, несмотря на отсутствие спермотоксикоза, должно быть, ударил в голову ранняя юношеская влюбленность. Полуфриканочки ему просто нравятся, а в юную Шайлих он втюрился со всем пылом молодого сердца. Тяжелый случай, который желательно разрешить со всей возможной деликатностью…

– Мы можем заключить между вами предварительный брак, – сказал главный шаман племени Огня, – подобный тому, в котором сейчас по малолетству состоит наш Антон-младший и его жены. Пройдет два года – и, если Марина Витальевна разрешит, ваш предварительный брак станет постоянным. А что касается того, чтобы сделать Шайлих старшей женой, то тут надо подумать.

– Но Шайлих дочь лорда, – сказал Виктор де Легран, – и вполне достойна этот честь.

– Помнишь, Виктор, – спросил Сергей Петрович, – что я тебе говорил по поводу того, как мы относимся к знатности?

– Я помнить, – опустил голову юный французский дворянин, – вы говорить, что это вам не нужно. Но ведь Шайлих родился в почти цивилизованный времена, а значит, он может быть главная жена.

– Вот именно что почти, – в сердцах сказала Марина Витальевна, – старшая жена – это не только важная персона, она еще наряду с мужем несет полную ответственность за семью и воспитание всех детей семьи, а не только своих, и должна заниматься в племени какой-либо ответственной работой. Вот, здесь сидят старшие жены других семейств: ты знаешь, кто они такие и что они делают для нашего племени. Они – это больше чем просто жены, вне зависимости от времени своего происхождения. Вон сидят Фэра и Алохэ-Анна, и здесь они совсем не потому, что являются женами Сергея Петровича, а потому, что Алохэ-Анна выполняет обязанности старшего помощника капитана на корабле, а на Фэре целиком лежит уход и воспитание нашего подрастающего поколения. Если твоя Шайлих за два года сумеет встать вровень с ними, то тогда ладно, так тому и быть, а если не сумеет, то нам придется подбирать тебе другую старшую жену…

– Я не хотеть иметь другую, – буркнул Виктор, – я хотеть Шайлих! Флоренс и Сесиль наглый. Я не хотеть жить ни с один из них. Пусть предлагают свой сокровище между ног кому-нибудь другой…

– Хорошо, – сказал Сергей Петрович, – если ты хочешь, чтобы Шайлих непременно стала твой старшей женой, то на правах ее законного жениха бери дело в свои руки. Сначала ты будешь учить ее всему тому, что знаешь сам, потом вы вместе будете ходить в школу и учиться у всех нас. Учиться всему, что должен знать цивилизованный человек и один из вождей в нашем племени. Согласен?

Виктор де Легран задумался. С одной стороны, это было совсем не то, что он хотел получить, а с другой, предварительный брак совсем не помешает им любить друг друга, и Шайлих уже не смогут отдать другому, ведь она уже будет его женой. Ему уже и так достаточно далеко пошли навстречу, а потому стоит соглашаться. Сказку о рыбаке и рыбке ему еще не рассказывали, но что такое разбитое корыто, он чувствовал чисто инстинктивно.

– Хорошо, месье Петрович, – после довольно-таки длинной паузы сказал Виктор де Легран, – я согласен на ваши условия, пусть будет предварительный брак. Скажите, что я должен делать и когда мы это сможем совершить?

– Для начала, – сказал Сергей Петрович, – ты переведи все, о чем мы сейчас с тобой говорили отцу Бонифацию, чтобы он смог сообщить о нашем решении твоей невесте и ее матери. Еще неизвестно, согласятся ли они на такой вариант.

– О да, месье Петрович, – сказал Виктор де Легран и быстро-быстро заговорил на латыни.

Леди Гвендаллион, которая, пока шел спор, напряженно прислушивалась к непонятным ей словам местного начальства и еще больше насторожилась, когда, выслушав Виктора, отец Бонифаций принялся переводить его слова с латыни на кельтский язык. Но по мере того как священник продолжал говорить, выражение беспокойства на ее лице сменялось спокойным удовлетворением. Выслушав перевод, она произнесла несколько слов с вопросительной интонацией и после двойного перевода Виктор де Легран произнес:

– Месье Петрович, мадам Гвендаллион говорит, что она согласна на предварительный брак. Ее дочь еще очень молода для того, чтобы самой иметь детей, и в то же время ей хочется определенности в своем будущем. Еще она спрашивает, когда состоится эта церемония и что ее дочь должна перед этим делать?

– Все брачные церемонии, – сказал Сергей Петрович, – состоятся послезавтра в полдень. Да, собственно массовых бракосочетаний на этот раз у нас не намечается. Брачующихся пар будет только две. Шайлих войдет в твою семью на правах предварительной жены. Церемонию мы будем проводить совместно с отцом Бонифацием: насколько я понял, он полностью согласен со смыслом обряда…

– О да, – перевел Виктор слова отца Бонифация, – он будет посмотреть, как вы это делать, и станет вам помогать, чтобы все получилось как правильно. Да, именно так.

– Очень хорошо, – кивнул Сергей Петрович, – еще скажи ему, что завтра к вечеру мы должны встретиться и окончательно обговорить все вопросы. Ведь после тебя и Шайлих он будет женить нас с Гвендаллион, и я тоже не хочу, чтобы что-нибудь пошло не так.

– Так вы теперь быть мой папа? – с оттенком ехидства спросил Виктор.

– Упаси меня Всемилостивейший Великий Дух! – ответил Сергей Петрович, – конечно же, нет. Именно поэтому сначала сочетаетесь браком вы с Шайлих, и только потом леди Гвендаллион выходит за меня замуж. Теперь давай поговорим о том положении, которое будет иметь в твоем доме Шайлих после заключения предварительного брака. В твоей семье она будет еще не хозяйка, но уже и не гостья. Жить ей придется в общежитии для незамужних девушек, но все время от ужина и до отбоя, а также все время бодрствования в выходные и праздничные дни она может проводить с тобой, и также вместе с тобой сможет посещать баню… Или, если ты не уверен в своей сдержанности, последнее лучше отменить? Ведь может быть достаточно одного раза, когда вы не сдержите свой порыв – и жизнь твоей жены окажется под угрозой.

– Да, месье Петрович, – сказал Виктор, – лучше не надо банью. Если лиса не пускать в курятник, то и курица тоже спать спокойно. Для баньи у меня есть мадам Алитина, мадам Салитина и мадам Зася. Вполне достаточно.

– Тогда, – сказал Сергей Петрович, – банные процедуры Шайлих будет принимать с незамужними девушками из своей казармы, Волчицами, Ланями и полуафриканками. Ответственной в вопросе обучения языку назначаю мадам Фэру. Без отрыва от производства, до первого октября^[12], когда начнется учебный сезон, девушка уже должна знать русский язык в объеме, достаточном для того, чтобы понимать объяснения учителя.

29 июня 2-го года Миссии. Пятница. Вечер. Баня на промзоне у Большого Дома.

Гвендаллион, вдова Брендона ап Регана, пока еще временная глава клана Рохан.

И вот настал день моего настоящего сватовства. Все вопросы обговорены, все согласия даны и как раз сегодня меня ожидает настоящий ритуал знакомства с моим будущим мужем. Я одновременно волнуюсь и в то же время мне стыдно. Когда моим мужем был Брендон, мы с ним все это делали по-быстрому под одеялом и тут же засыпали. Но его нет со мной больше десяти лет, и я уже почти забыла, как это делается. Да я была честной вдовой и не искала утех на стороне, потому что иначе мог рухнуть весь мой небольшой авторитет. Честная вдова – это одно, а вот женщина, которая не может укротить своих низменных желаний – совсем другое. И вот сегодня мне предстоит вспомнить, что именно должны делать мужчина и женщина, оставшись наедине. Ну, не совсем наедине, но я старательно убеждаю себя в том, что это не посторонние, а мои лучшие подруги, которые отнеслись ко мне с добротой и участием. Когда я с ними, я знаю, что вокруг меня только подруги, а делить одного мужчину между несколькими женщинами тут считается в порядке вещей, ибо женщин много, а мужчин мало.

Кстати, после того как мы решили судьбу моей дочери, которой из-за отсутствия зрелости Марина ап Виталий разрешила пока только обручение^[13], отец Бонифаций имел со мной продолжительную беседу. Он поведал о том, что сумел узнать, наблюдая жизнь местного поселения. Оказывается – о чудо! – Шайлих тут будут учить грамоте, будто она готовится в монашки, но местные князья не видят в этом ничего странного. Они пытаются учить чертить буквы даже бывших дикарок, и, как сказал отцу Бонифацию Виктор, у них даже что-то получается. Но сейчас речь не о дикарках, а о моей дочери. Оказывается, наш друг Виктор захотел сделать ее старшей женой, а леди Марина ап Виталий и князь Сергий ап Петр выдвинули особое условие. За эти два года Шайлих следует выучить язык, обучиться грамоте, а также изучить некоторые другие науки, необходимые ей для того, чтобы стать полноценной леди племени Огня. Что же, думаю, это вполне справедливое условие.

Что же касается сегодняшнего мероприятия, то оно для меня радостно и волнительно. По счастью, я уже представляю, как это будет, и когда ко мне приходит леди Ляля в сопровождении двух других старших жен, то я без малейшего смущения следую вместе с ними к уже натопленной банье, где меня ждет будущий супруг. На самом деле у нас, думнониев, нет такого обычая. Конечно, в каждом поместье есть некоторое подобие римских терм, но ими пользуются нечасто. Но вот Сергий ап Петр берет меня за руку и вместе со своими женами вводит под жарко натопленные своды баньи, где так приятно пахнет распаренным березовым листом и разогретой сосновой доской. А дальше… могу лишь сказать, что все, что произошло внутри, касается только его жен, моих лучших подруг и моего нового мужа, который так хорош, насколько это возможно.

30 июня 2-го года Миссии. Суббота. Полдень. Большой Дом.

Итак, в канун Дня Летнего Солнцестояния в том же самом холле, где днем раньше решалась судьба брака Шайлих и Виктора де Леграна, собрался Совет Вождей племени Огня в самом расширенном составе. Помимо четырех вождей, присутствовали Валера, Ляля, Лиза, Ольга Слепцова, Фэра и Алохэ-Анна, а также недавние поселенцы, уже успевшие доказать свою значимость: Виктор де Легран, леди Гвендаллион и отец Бонифаций. Предметом совещания в столь разнообразном обществе должна была стать стратегия выживания племени Огня в условиях постоянной неопределенной угрозы иновременного вторжения и перспективы создания собственных вооруженных сил, необходимых для отражения этой опасности.

– Итак, – открыл совещание Андрей Викторович, – в настоящий момент можно сказать, что мы знаем только то, что ничего не знаем. Петрович и Серега кое-как учли только груз, выпавший из трюма и разбросанный вокруг места крушения, но нам даже в малейшей степени неизвестно, что там внутри, под грудами обломков, ибо основные нагромождения они только бегло осмотрели снаружи.

– Судя по тому, как лежат обломки, – сказал Сергей Петрович, – я предполагаю, что длина корпуса того корабля была больше, чем высота, с которой он падал, но разламываться на части он стал еще в воздухе. Сначала разлом корпуса произошел по переборке, разделявшей котельное отделение и носовой трюм, что заставило корабль фактически сложиться пополам, возможно, со взрывом котлов. А потом сверху на этот бутерброд еще и упала отломившаяся корма. В таком варианте, – скажу вам как инженер, – наиболее ценное и вкусное находится в самом низу этой кучи, и тому же оно изрядно повреждено падением с высоты, взрывом котлов и хлынувшей через портал водой…

– Ужас, – передернув плечами, произнесла Марина Витальевна, – я представляю, что пережили несчастные моряки, когда их корабль неожиданно начал валиться носом в какую-то дыру… Ни у кого из них не было ни малейшего шанса на спасение. Падение с восьмидесяти метров – это верная смерть.

– Как знать, как знать, – хмыкнул Андрей Викторович, – быть может, для них было лучше погибнуть вот так, сразу, чем медленно умирать от холода, голода и травм посреди дикого леса. Но это, собственно, не имеет никакого отношения к нашему делу; прежде всего, товарищи, мне необходимо взглянуть на место крушения лично.

– А кто тебя заменит на лесоповале? – спросил Петрович. – У нас сейчас вообще разгон полный: я на корабле мотаюсь туда-сюда, Серега на берегу соду добывает, Гуг – и тот в Британию за оловом отправился. Тебя с лесоповала снять – кто там командовать останется?

– Ты, Петрович, – проворчал Антон Игоревич, – мотаясь туда-сюда, совсем оторвался от нашей жизни. Французские мальчики у нас подросли, освоились и оперились. Роланд теперь моя правая рука, а Оливье у Андрея. Если ненадолго, то он на хозяйстве справится, тем более что бригада там подобралась боевая. Девки отчаянно хотят замуж, а потому бьют рекорды производительности…

– Но-но, – ответил тот, – только не надо нам бить рекорды. Такое обычно знаешь чем кончается? Или деревом кого-нибудь придавит второпях, или цепной пилой по ноге или руке резанет – греха, потом не оберешься. Если Андрей уверен в том, что без него дела не встанут и никакой катастрофы не случится, то тогда пожалуйста. Сразу после праздника я пойду обратно в Британию за оловянной рудой и могу прихватить его с собой.

– Только учти, Петрович, – сказал Андрей Викторович, – я буду не один. Лиза с малым останется здесь, Мита, Рана и Нили с остальными детьми – тоже. С собой я возьму Тами, Санрэ-Соню с Илэтэ-Ирой и еще четырех волчиц, самых сильных и бойких из своей бригады.

– Что, Андрей, – с ехидцей спросила главный врач племени, – уже есть кандидатки на расширение семьи?

– Конечно, есть, Витальевна, – с иронией подтвердил главный охотник племени Огня, – и конкурс при этом как в хороший институт – по три человека на место. Но сейчас это к делу отношения не имеет: не в свадебное путешествие едем, а на разведку. И только после этой поездки, когда сам посмотрю на это своими глазами, я смогу сказать, стоит пытаться откапывать груз в этом году или лучше отложить это на среднесрочную перспективу. Вы же не пытались разобрать эти обломки хотя бы частично; а вдруг там есть такое место, где стоит оторвать где-нибудь пару листов – и откроется прямой ход в трюм…

– И как ты их будешь отрывать, Андрей? – спросил Петрович. – Силой мысли, что ли, ведь ни термита, ни автогена у тебя нет.

– Зато, – усмехнулся тот, – у меня есть американские аналоги лимонок, из которых можно соорудить подрывные заряды. Дерни за веревочку, дверь и откроется… Впрочем, это еще надо посмотреть. Так что до того как я определюсь с этим вопросом, дело о разборке груза парохода лучше снова поставить на паузу. Все определится недели через две, когда Петрович сходит один раз в Британию, а я полностью разберусь с нашим, так сказать, подарком.

– Еще, – сказал Геолог, – нам совсем не повредит немного металлического лома транспортабельных, так сказать, габаритов. В таком случае мы смогли бы уже сейчас запустить кузницу, сняв рабочую силу и прочие ресурсы со строительства доменной печи и отложив это дело на будущий год…

– Если оценивать на глаз, – сказал Сергей Петрович, – то листы корабельной обшивки имеют толщину сантиметра по четыре, при габаритах примерно два на девять или около того. Если Андрей взрывами гранат и рычажной талью и сумеет оторвать один-два листа, особенно там, где швы и без того разошлись от удара, то весить такой лист будет от трех до пяти тонн. И если сдвинуть его с места и откантовать в сторону будет возможно той же талью, то дотащить эту громилу до берега и погрузить на корабль окажется весьма проблематичным.

– Кстати, – быстро сказал Андрей Викторович, – рычажная таль – это отличная идея. Одолжишь? Так сказать, во имя нашей государственной безопасности.

– Хорошо, одолжу, – поколебавшись некоторое время, сказал капитан «Отважного», которому очень не хотелось застрять где-нибудь на мели, не имея возможности сдернуть с нее корабль силой рычага. – Но даже таль не позволит тебе в разумные сроки откантовать к берегу металлический лист и погрузить его на палубу.

– Да сдались тебе, Петрович, эти листы обшивки, – в сердцах сказал Антон Игоревич, – помимо них, на корабле должны быть и внутренние переборки и конструкции надстройки, на которые листы идут потоньше и не такие габаритные. А это уже не тонны веса, а максимум сотни килограмм. Кроме того, следует поискать оторванные ударом части силового набора. И габариты у них более подходящие для транспортировки, и в кузне с ними будет работать легче. А вообще лет за пять, да при серьезном подходе, мы этот кораблик освоим полностью, до последнего болта и заклепки, была бы в этом только потребность…

– Очень хорошо, – сказал Петрович, – возможность прихватить несколько сотен килограмм металла для кузни мы предусмотрим. Кстати, у нас поблизости еще стоит недоутилизированный автобус, но при этом мы пытаемся притащить металл черт знает откуда. Но ладно, разборкой корабля, или хотя бы его груза, наши проблемы отнюдь не ограничиваются. Даже если Андрей вытащит на поверхность большую часть груза, а я перевезу его сюда, к Большому Дому (что будет не менее проблематично), то встает вопрос формирования вооруженных сил, ведь винтовки и дробовики стреляют не сами по себе, а только посредством тех, кто нажимает на спусковой крючок. В лояльности полуафриканок я лично уверен – они накинутся на любого, на кого мы укажем пальцем. Лани тоже полностью лояльны, но с боеспособностью у них намного хуже. Они будут драться на пороге своих домов, если будут чувствовать за спиной нашу поддержку, но без нее попросту разбегутся кто куда. Вопрос в волчицах. Они многочисленны, достаточно боеспособны и, можно сказать, злы; но можно ли им доверить оружие, хотя бы холодное, не говоря о дробовиках и винтовках?

– Не могу ручаться за всех, – ответил Андрей Викторович, – но в моей бригаде лояльны все подряд. Каждой лично, не колеблясь, выдам оружие, а некоторых еще и произведу в сержанты.

– У меня на кирпичном с лояльностью тоже все нормально, – подтвердил главный мелаллург, – девки стараются на совесть, хоть и знают, что замуж я их ни при каких обстоятельствах не возьму, старость не радость.

– Кстати, о замужестве, – сказал Петрович. – Валера, а каково твое мнение? Ведь у тебя, единственного из всех нас здесь присутствующих, в семье имеются жены из бывшего клана Волка…

– Я… – ответил засмущавшийся Валера, опуская глаза, – это… того… ничего…

– Хорошие девушки! – вместо Валеры бодро ответила Ольга Слепцова, – живем мы с ними дружно и вообще впечатления самые положительные. Насчет оружия я как-то не задумывалась, но вот своего ребенка, когда он родится, я им доверю обязательно, что Айнур, что Зыле… – Немного помолчав, она продолжила: – Вы понимаете, что подавляющему большинству волчиц вовсе не о чем скорбеть. Когда существовал их клан, их положение было гораздо хуже чем, например, в клане Северных Оленей у Ксима. Такого жестокого и хамского мачизма мы, пожалуй, за время исторического периода даже и не видели, поэтому мне не с чем сравнивать. Именно из-за этой своей изначальной забитости волчицы как должное восприняли издевательства Жебровской. Ничего странного, просто один ад сменился другим. И когда вы случайно зашли к ним в общежитие и, увидев это безобразие, навели порядок, садистку примерно наказали, а положение самих волчиц радикально улучшили, то у вас, пожалуй, с этого момента не было более преданных граждан.

– Нелояльными, – неожиданно сказала Лиза, исполнявшая обязанности физрука племени Огня, – может быть только часть самых старших мальчиков-подростков. Они уже готовились получить статус взрослых охотников и начать делать карьеру в этом диком обществе, как вдруг вроде бы рядовой набег на малочисленный клан, состоящий в своем большинстве из женщин, обратился катастрофой. Полный разгром, вождь и взрослые охотники убиты, клан ликвидирован и влился в состав победителей, которые завели свои странные порядки. И теперь – все. Никакой карьеры охотника, никакого господствующего положения и никакого помыкания женщинами и детьми. Будьте такими же, как все, и не высовывайтесь. Девочки говорят, что некоторых так прямо и корежит от злобы. Единственное, что их удерживает от прямого неповиновения – великий страх перед нашим главным охотником. Есть у Андрея такая привычка – сперва оторвать дурную голову, а потом задавать ей разные риторические вопросы. Они же все-таки не настоящие взрослые охотники, а пока щенки, способные кусать только того, кто не сможет дать сдачи. Но если Андрей уедет на две недели, десять дней или хотя бы на трое суток, и при отсутствии тут Гуга, то я не могу гарантировать ничего. Не исключен бунт…

– Да, – сказала Ольга, – такое явление тоже есть.

– Так-так, – сказал Сергей Петрович, переглянувшись с Андреем Викторовичем, – интересное наблюдение. Только вот интересно, почему я прежде не слышал о таких настроениях?

– Прежде, – ответила Лиза, – ваше шаманское преподобие пребывало в отъездах. Сначала за белой глиной к Северным оленям, потом за оловом в Британию. А еще прежде погода стояла неблагоприятная для проживания на лоне дикой природы, и эта братия просто помалкивала в тряпочку. А может, все дело в том, что с наступлением теплого времени их на общих основаниях стали выгонять на работы, и в диких самцах, ненавидящих всякий труд, вскипел гонор.

– Не исключено, – сухо кивнул Сергей Петрович. – Теперь скажи мне, Лиза, почему ты говоришь мне это только сейчас, а не предупредила нас о возникшей опасности во время прошлого нашего возвращения из похода или хотя бы сразу после прибытия, прямо у трапа?

– Я думала, – сказала покрасневшая от стыда Лиза, – что пока Андрей здесь, то большой опасности нет. Все равно они его боятся, а когда пошел разговор, что он хочет уехать, тут я и испугалась.

– А ты, Ольга, – спросил главный шаман, – что можешь сказать по данному поводу?

– Раньше я думала, – ответила Ольга, – что если бы была какая-то угроза, то Айнур и Зыле нас с Валерой обязательно предупредили бы. Но сейчас мне пришло в голову, что мальчишки волков должны были держать свои замыслы в тайне, не раскрывая их перед теми, над кем они собрались измываться, мстя за свое унижение.

– Ну, это же очевидно, – устало сказал Сергей Петрович, – только полный идиот или провокатор, составив заговор, начинает рассказывать о нем во всеуслышание. А ты, Лиза, учти, что хоть твой Андрей просто невероятно крут, но даже он смертен – например, от удара копьем в спину или укуса ядовитой змеи. Понятно?

– Понятно, – кивнула Лиза и всхлипнула. – Петрович, так что же теперь делать?

– Заговор, – сказал Сергей Петрович, – необходимо разоблачить, а с заговорщиками поступить так же, как уже поступили с мальчиком Тэром, который и навел на нас этих волков…

После этих слов наступила томительная тишина. Поступить так же, как с мальчиком Тэром, означало поставить на колени и отрубить голову. Тогда это было оправданным, ибо мальчик Тэр, несмотря на свои невеликие годы, успел причинить много зла. Но в данном случае, как казалось многим из присутствующих, это уже было слишком. Общее настроение высказала Марина Витальевна.

– Петрович, – осторожно сказала она, – а ты уверен, что это оправданное решение? Ведь это же совсем дети! Быть может лучше все же изгнание? И к тому же – как ты намерен соблюсти презумпцию невиновности? Мне бы не хотелось, чтобы по ошибке от вашей затеи пострадал кто-то непричастный.

– Не бойся, Витальевна! – ответил тот, – ошибки не будет. Это тебе гарантирую я, великий шаман племени Огня. Есть тут один замысел, как отделить агнцев от козлищ. Что касается изгнания, то толпу извергов^[14] гнать понадобится далеко от Большого Дома: на пять, десять, пятнадцать дней пути, а нам это делать некем и некогда. Учтите, что на кону будет существование всего нашего племени. Если такая зараза завелась, то изводить ее требуется сразу и под корень!

– Петрович прав, – после некоторых размышлений сказал Андрей Викторович, – в данном случае я только за. Не потому, что я так люблю рубить головы, а потому что не хочу, чтобы моим родным хоть что-нибудь угрожало.

– Я тоже за, – сказал Геолог, – я знаю Петровича и уверен, что он сумеет вывести мерзавцев на чистую воду, не тронув тех, кто ни к чему не причастен.

– Девочки! – взмолилась Марина Витальевна, не оставляющая надежд, – ну хоть вы скажите этим бесчувственным болванам!

Девочки, – Лиза, Ляля, Ольга Слепцова, – только кивнули и немного вразнобой потянули вверх руки.

– Мы тоже за, – за всех сказала Ляля, – кто на нас зубы оскалит, тот пусть пеняет на себя.

Пока вожди плели беседу, Виктор переводил их слова на латынь для отца Бонифация, а уже тот время от времени давал пояснения для леди Гвендаллион. И вот, когда все вожди и старшие жены высказались и Марина Витальевна осталась в абсолютном меньшинстве, он неожиданно заговорил.

– Месье Петрович, – сказал он, – падре Бонифаций интересуется, каким образом вы будете определять тех козлищ, которых требуется извергнуть из стада агнцев – при помощи магии?

– О нет, – ответил тот, – никакой магии, но способ этот столь же действенен, сколь и безопасен. Еще вопросы будут? Нет? Тогда за работу!

1 июля 2-го года Миссии. Воскресенье. Утро. Окрестности Большого Дома.

Когда четыре сотни человек, возбужденно гомоня, собираются на ограниченной площади, то тут, в Каменном Веке, где и двадцать человек можно считать толпой, подобная масса народу кажется каким-то отражением будущих времен. С северной стороны расчищенная от камней и хорошо утоптанная площадка ограничена излучиной ручья Ближний, в заводи которого ежедневно проводятся вечерние купания. С запада – промзона и летняя столовая с навесами, – их количество с прошлого года почти удвоилось, тем не менее рабочие бригады все равно едят в две смены. С востока – картофельное поле, ограниченное плетнем. С юга площадка для праздников переходит в покрытую травой дикую пустошь, за которой растут кусты диких роз; там же начинается лес.

Подавляющее большинство собравшихся на этом пятачке принадлежит к лучшей половине человечества, для которой, как известно, характерно инстинктивное желание всячески себя украшать. В эти дикие времена, когда еще не существует понятия о праздничной одежде, каждый из присутствующих украсил себя в меру возможностей и фантазии. Впрочем, праздничной тут считается любая одежда, которая хоть приблизительно похожа на таковую в понимании выходцев из двадцать первого века. Ничего подобного девушки и женщины племени Огня в своем диком первозданном состоянии не носили. Антон Игоревич, когда организовывал производство меховых и кожаных вещей, привнес в это дело стальные инструменты и технологии высокого неолита. Местные, конечно, тоже шьют одежду из шкур, но по сравнению с изделиями мастерской племени Огня все это выглядит как рабочие спецовки рядом с модельной одеждой. Поэтому, выходя в поле, на кирпичный завод или лесопилку, работницы (при условии, что погода теплая и маловетреная) обычно разоблачаются почти донага, они аккуратно складывают одежду, и только потом приступают к труду. Значительно легче смыть грязь с тела, чем отстирать одежду из сыромятной кожи… Но сегодня все надели самое лучшее и, более того, украсили волосы цветами, а открытые участки тела – росписью по коже.

Это искусство в племени Огня было в большом ходу. Нет, местные к своим праздникам тоже разрисовывали тела различными красками, созданными на основе растительных и минеральных пигментов, но одно дело – проводить линии пальцами и совсем другое – использовать для этого дела тонкую кисть. Мастером этого искусства (и проводником поветрия) оказалась французская школьница арабского происхождения Камилла Азиз. Сначала Камилла по разным торжественным случаям расписывала своих подруг-француженок, а потом к мастерице потянулись и местные любительницы красоты. Кто за услугой, а кто и в ученицы. Вот и вышли к празднику Летнего Солнцестояния расписные красотки хоть куда. У светлокожих Ланей и Волчиц узор в основном был красно-черный, а по темнокожим телам полуафриканок переплетались красные и белые линии.

Конечно, тут, в прохладной Европе ледникового периода, не произрастали растения, из которых изготавливают хну или басму, но зато аборигенам были знакомы следующие материалы для «живописи»: белая краска на основе каолиновой глины, черная – на основе сажи, желтая – природная охра, красная – пережженная охра. Для набирающего ход текстильного производства в «лаборатории» мадам Патриции Базен (в девичестве Буаселье) готовились красители растительного происхождения. Петрович, собираясь в доисторическое прошлое, закачал на ноутбук, помимо прочего, и справочник по различным полезным растениям. Зеленую краску в этой лаборатории получали из листьев обыкновенной бузины, желтую – из коры яблони, красную – из корней подмаренника, более холодолюбивого, чем марена обыкновенная, а синюю – из стеблей плауна.

От такого многоцветия даже глаза разбегались, но рисунок, нанесенный минеральными пигментами, смывался при первом же купании в речке. А вот растительные краски для текстильного производства были гораздо более стойкими, и нанесенный ими узор сходил только вместе со слоями обновляющейся кожи. Производство растительных красителей было еще экспериментальным, их количество – небольшим, поэтому по большей части местным модницам для раскрашивания приходилось довольствоваться минеральными красками на жировой или водяной основе.

Но по особо торжественным случаям (обычно перед свадьбой) разрешалось взять немного текстильной краски, чтобы расписать счастливую невесту с ног до головы. Если у девушки нет свадебного платья, то пусть хотя бы будет свадебная роспись по телу. Кстати, эти же краски использовались и при окрашивании волос (вот заразная мода). Стрижкой при этом занималась одноклассница Камиллы по имени Полин Денев, худенькая светловолосая девочка в больших очках. Эти очки и были ее самой большой ценностью и самым большим беспокойством, потому что стоит им разбиться или потеряться – и Полин останется слепой как сова в яркий солнечный полдень.

Вообще-то первоначально Марина Витальевна была против существования салона красоты даже на общественных началах, но ее охранительский пыл быстро остудил главный шаман племени Огня.

– Пойми, Витальевна, – сказал он, – мы отогнали от этих девочек призраки голода, холода и безвременной смерти, одели и обули их так, как не одеваются ни в одном другом клане, а также дали им крышу над головой и чувство собственного достоинства. И вот теперь, наконец почувствовав себя людьми, они распустились как цветы на солнце и, как любые нормальные женщины, потянулись к красоте. А раз так, то пусть цветы цветут у них не только в душе, но и на теле.

– Эстет! – проворчала Марина Витальевна и больше не возражала, тем более что краски, применяющиеся для «голографии» (росписи голого тела), не были токсичными и едва ли могли вызвать аллергию.

С той поры, в связи с большой численностью женского населения, в будни салон красоты функционировал после обеда, а в предпраздничные и субботние дни – полный световой день. Талоны на посещение этого заведения были именными и выдавались девушкам в качестве награды за хороший труд, а также в качестве одного из свадебных подарков. Единственное условие, какое Петрович поставил хозяйке этого заведения – роспись должна быть позитивной и жизнеутверждающей, и ни в коем случае не должна затрагивать лицо. Умеренный макияж – да, боевая раскраска – нет! И никаких сатанинских или просто пугающих рисунков ни на какой части женского тела. Птицы и цветы – да, черепа и скелеты – нет. Как бы ни просили некоторые клиентки.

При этом ни Камилла с Полин, ни их помощницы из местных никогда не привлекались к тяжелым работам, и в то время, пока салон красоты бездействовал, работали на изготовлении меховых изделий. Шкур зимой было заготовлено более чем достаточно, теперь из них требовалось нашить столько вещей, чтобы к будущей зиме иметь не один комплект теплой одежды на двух-трех девушек, как это было у волчиц прошлой зимой, а одеть по сезону всех поголовно, а также создать неприкосновенный запас на случай нежданных пополнений.

По настоянию Фэры на следующий вечер после банного сватовства и леди Гвендаллион в сопровождении Илин и Мани, сходила в салон красоты к мадмуазель Камилле (в рамках подготовки к бракосочетанию). Стрижка, покраска волос, и, разумеется, праздничная роспись по телу. Невеста главного шамана, которого кельты уже нарекли верховным князем, должна быть самой красивой на том празднике жизни, каким является День Летнего Солнцестояния.

Рассказ леди Гвендаллион.

Когда вчера вечером леди Фэра предложила мне разрисовать свое тело, я пришла в сильнейшее замешательство. И это оказалось не шутка. Вторая по старшинству жена князя Сергия ап Петра говорила об этом совершенно серьезно, она просто настаивала! Она позвала ко мне одну из новеньких жен с римским именем Сабина (которой не было с нами во время банного сватовства, потому что она сидела с детьми) и попросила ее полностью обнажиться, продемонстрировав мне свою свадебную роспись. Тело этой совсем еще молодой девушки от пяток до шеи было разрисовано красными, синими и зелеными красками. Сабина поворачивалась передо мной с явным удовольствием, гордясь как своими юными формами, так и мастерством художника, тонкими изящными линиями нарисовавшего на ее теле пышные вьющиеся растения, яркие цветы, искрящиеся звезды и прочие элементы.

У меня же лишь глаза расширялись, и я все энергичнее мотала головой, в знак того, что я категорически против подобной затеи. Нет-нет, я не могу. Ни за что на свете! Что за ужасный обычай! От этого попахивает чем-то языческим, почти сатанинским… Никогда бы не подумала, что тут такое принято… Да уж, обычай этот стал истинным шоком для меня – вторым после созерцания совместного купания голышом. Но там-то никто не подталкивал меня к тому, чтобы я сама поучаствовала! Теперь же леди Фэра вела себя чрезвычайно настойчиво, потому что тут так принято – расписывать тело невесты перед свадьбой и поддерживать эти рисунки в течении первого месяца совместной семейной жизни.

– Надо, сестра! – уверенно говорит она, подкрепляя свои слова кивками. – Это красиво. Это хорошо на свадьба. Надо! Все смотрят тебя, говорят: о, невеста вождя какая прекрасная!

Сказав эти слова, леди Фэра схватила меня своей крепкой натруженной рукой за предплечье и принялась водить указательным пальцем по моей руке, выписывая разные завихрения. Я обратила внимание, что на ее руке тоже был рисунок. Стебель дикой розы с листьями простирался от кисти через запястье, у самого локтя распускаясь одним алым цветком и двумя маленькими бутонами. При этом она выразительно мне что-то объясняла и жестикулировала второй рукой – и, странное дело, я понимала ее! Может быть, это потому, что я внимательно вглядывалась в выводимые ею невидимые символы, наблюдала за ее жестами, ну и неделя пребывания в Племени Огня, конечно же, не прошла даром: я успела запомнить несколько слов на русском языке.

– Смотри, сестра, это хорошо будет: здесь цветок – это любовь твоя, здесь еще цветок – это любовь мужа, здесь ветка с другими цветами – это твоя связь в семье, а тут звезда – это счастье. Вот здесь волна – это мир, дружба, спокойный жизнь. Тут маленький цветок, много – это дети. Здесь красивый птица с пышный крыльями – это будущее…

Слово «будущее» она произнесла с особым придыханием, понизив голос и закатив глаза – было ясно, что она испытывает благоговение перед этим самым будущим. Собственно, это слово редко кто употреблял здесь. Как я только поняла его смысл – не знаю. Но была уверена, что поняла правильно. Да, интересно было бы узнать, каким образом текут мысли этой бывшей дикарки, когда она пытается осознать суть такого понятия как «время». Наверное, пытается, в меру своих возможностей. А может быть, и нет; может, принимает все как высший промысел, а Вождей считает вроде как за посланцев богов… Мне пока трудно об этом судить.

Но тем не менее прикосновения леди Фэры меня немного успокоили. Слова ее поневоле завораживали, а голос ее обладал каким-то особым приятным тембром, так что очень хотелось ей доверять. Я слушала ее и постепенно приходила к пониманию, что сделаю все так, как она говорит. Свой внутренний протест мне удалось почти полностью подавить. Пришлось все время твердить себе о том, что если я хочу занять достойное положение в этой общине, мне следует принять их обычаи. Да не такие уж они и плохие. На той же Сабине, которая все еще стояла передо мной, не было изображено ничего плохого или злого. Если бы эту картину нарисовали не на человеческом теле, а на холсте или деревянной доске, я бы с удовольствием повесила ее на стену и любовалась бы на нее каждый день.

Последние мои сомнения развеял отец Бонифаций. Он зашел в отведенную для меня комнату, пока леди Фэра продолжала свои уговоры. При его появлении Сабина испуганно пискнула и прикрылась руками. Видимо, в условиях, когда дело не касалось совместных купаний, ее бесстыдство распространялось только на таких же женщин, как она, да еще на моего будущего мужа. Впрочем, наш капеллан не стал, подобно мужлану, пялиться на обнаженные телеса чужой жены, а, смущенно кашлянув, отвернулся к стене, давая Сабине возможность одеться без лишней суеты и смущения. Потом, когда она привела себя в порядок, он снова повернулся к нам лицом и спокойно спросил, о чем идет такой буйный спор. В ответ я сообщила, что леди Фэра настойчиво предлагает мне разрисовать свое тело к дате бракосочетания и что я сомневаюсь, нет ли в этом действе чего языческого или бесовского.

– Дочь моя, – сказал он мне тогда, – языческого в этих росписях быть ничего не может. Дело в том, что грехопадения человечества еще не произошло, отдельные племенные верования еще не оформились, и все местные люди верят в Великого Духа, то есть Бога-Отца. Что же до бесовщины, то если ты внимательно рассмотрела тело своей новой сестры, то могла бы увидеть, что на нем не изображены какие-либо символы смерти, насилия и любых смертных грехов, – только аллегории жизни, надежды и любви людей к Господу и друг другу, ибо Господь и есть любовь. То, что в здешних семьях множество жен уживаются между собой без всяких скандалов, сильнее любых других свидетельств говорит о том, что здешние люди еще безгрешны, а то, что они тянутся к красоте и стремятся украшать свои тела, свидетельствует о том, что Господь уже вдохнул в них свою душу. Ибо как раз душа не может без красоты.

– Отче, – спросила я, – если местные люди безгрешны, то как же быть с князем Сергием ап Петром и другими его товарищами, которые называют себя Прогрессорами, ведь они пришли из очень грешных времен?

– Даже в Содоме, – строго сказал отец Бонифаций, – нашлось несколько праведников, которых Господь пожелал вывести из того обреченного града. Так же и князь Сергий ап Петр и сам чист душой, и вместе с собой вывел из того времени такие же чистые души. Не бойся, дочь моя, прикосновение к прекрасному не осквернит твою душу.

Выслушав слова моего духовного наставника, я вздохнула с облегчением и в сопровождении двух своих новых «сестер» леди Илин и леди Мани уверенно отправилась готовить себя к самому важному событию в моей новой жизни.

Эти девушки привели меня на какую-то лужайку, сплошь покрытую яркой зеленой травой, по которой, казалось, пару дней назад прошлась коса. Причем место это было огорожено плетеными из тростника щитами, так что посторонние глаза не могли сюда заглянуть. На этой лужайке в некотором беспорядке были расставлены искусно сплетенные из ивовых ветвей кресла и такие же легкие плетеные ложа – вроде тех, что старики-римляне ставили у себя в триклиниях, чтобы лежа вкушать пищу. Некоторые кресла и кушетки были заняты девушками и женщинами, которые, как и я, пришли готовиться к завтрашнему празднику, другие были свободны. Женщины, что сидели в креслах, как правило, были одеты, а возлежащие на кушетках лицом вверх или вниз оказались полностью обнажены. И вокруг них всех хлопотали помощницы главных мастериц: они что-то делали с волосами своих подопечных, сидевших в креслах, или наносили на тела, возлежащие на ложах, цветные узоры. В одной из этих девушек, привольно вытянувшейся на лежанке лицом вниз, я с удивлением узнала мою дочь Шайлих. Рисунок на ее спину, ягодицы и ноги был уже нанесен и, видимо, сейчас она ожидала, пока краска высохнет и можно будет переворачиваться на спину.

Осмотревшись вокруг, леди Илин и леди Мани усадили меня в одно из таких свободных кресел, после чего заговорили с подошедшими к нам двумя хозяйками этого места, которых можно было узнать по одеждам, частично схожим с одеждами Сергия ап Петра и леди Ляли. Очевидно, жены моего будущего мужа объясняли мастерицам, кто я такая и что со мной надо сделать. Потом они, посмотрев на меня, и, улыбнувшись, покинули поляну, сказав мне напоследок что-то ободряющее.

Девушки, попечению которых меня передали, выглядели весьма удивительно. Правда, одна из них сразу же, встав позади меня, принялась что-то делать с моими волосами. А я сидела и все думала, для чего ей на лице это нелепое сооружение в виде двух соединенных между собой стеклянных колес… Я даже толком не разглядела, как именно выглядит эта девушка: меня сразу захватила мысль об этом странном предмете, оседлавшем ее переносицу. Я лишь успела заметить, что у нее светлые, почти белые волосы с голубыми кончиками, остриженные ровной линией на уровне плеч.

Другую девушку я могла разглядывать сколько угодно, так как она тут же подсела ко мне поближе и, обставив себя разными чашечками с красками, принялась деловито меня разрисовывать. Она была смугла и носата, с полными губами и большими, навыкате, глазами. На крыле ее носа поблескивал какой-то маленький камешек – очевидно, нос ее был проколот в том месте (я мысленно поежилась). Уши ее также были проколоты, и не по одному разу, и в каждую дырочку была вдета серьга. Волосы ее, черные, пышные и кудрявые, на макушке были собраны в шишку, оплетенную невиданно яркой розовой лентой. И, конечно же, ее тело было покрыто рисунком… По ее рукам змеились, причудливо изгибаясь, ветви, украшенные цветами, листьями и бутонами… Я видела, круги, точки, спирали – и все это составляло довольно гармоничную картину. Увидев, что я ее разглядываю, она улыбнулась и показала мне свои руки с обеих сторон, что-то при этом воодушевленно говоря, но, увы – на этот раз я не смогла понять ни слова. Позже до меня дошло, что она говорила даже не по-русски…

Вообще процедура оказалась неожиданно приятной. Смуглянка, имя которой я не запомнила, начала с запястий. Она едва прикасалась к моей коже тонкими кисточками – и на руках моих, словно по волшебству, стали распускаться дивные узоры, в которых угадывалась некоторая символика (та, о которой говорила леди Фэра). О, эта дочь Востока оказалась настоящей мастерицей… Она рисовала уверенно и быстро, с явным удовольствием. В этот жаркий день прохладное прикосновение кисточки приносили отраду… А в это время нежные ручки второй девушки копошились у меня в голове, и я поневоле расслабилась. Я прикрыла глаза – и какие-то сладкие грезы стали проплывать передо мной… Девушки перебрасывались друг с другом фразами, и я с удовольствием слушала их необычную речь, похожую на щебет птиц… Мне было хорошо. Я поняла, что зря так сопротивлялась этой процедуре. И когда меня жестами попросили скинуть одежду и переместиться на кушетку для разрисовывания тела, я дала себе слово больше ничему не противиться в Племени Огня – ведь я непременно должна стать своей среди этих людей, еще не знающих греха…

1 июля 2-го года Миссии. Воскресенье. За час до полудня. Окрестности Большого Дома.

За час до полудня площадку для праздников заполнил нарядно одетый народ. Но не все было так гладко в племени Огня, как это казалось неискушенному наблюдателю. Еще с вечера на кухне обнаружилась пропажа трех стальных ножей, переданных туда из запаса, что первоначально предназначался для подарков вождям других кланов. Относили кухонный инструментарий в зимнюю столовую как раз подростки-волчата – они сами проявили инициативу, вызвавшись помочь. Перепуганная Марина Витальевна прибежала к Андрею Викторовичу и Сергею Петровичу, и те, убедившись, что все подозреваемые находятся внутри своей казармы, взяли с собой вооруженных дубинками полуафриканских жен и явились наводить порядок, в качестве средства огневой поддержки имея по одному американскому помповому винчестеру. Поняв, что дело не выгорело, потенциальные мятежники попытались сопротивляться. Но куда там! Против оголтелого отряда разъяренных вооруженных женщин под командованием вождей они ничего не смогли поделать и стушевались почти сразу. В итоге тех, кто слишком активно размахивал крадеными ножами, быстро нейтрализовали; у них отобрали оружие, избили и связали по рукам и ногам. Всех же остальных, кто не решился оказать открытое сопротивление, просто связали, не применяя к ним физической силы. Затем всех вместе оставили в таком виде до утра – думать о своей печальной судьбе.

Казалось бы, теперь не требуется никакой проверки. Те, кто сопротивлялся, это и есть заговорщики, остальных надо отпускать с извинениями или, по крайней мере, наказывать не так строго. Но Петрович решил по-иному. Ему было известно, что в тихих омутах водятся самые отборные черти, и поэтому среди тех, кто хотел показаться непричастным, могут обнаружиться вдохновители и организаторы этого заговора. А посему неподалеку от аккуратно сложенной поленницы бракованных бревен, заготовленной для вечернего костра, по его приказу был сооружен шалаш-типи, внутри которого, надетый вверх дном на вкопанную в землю массивную колоду-подставку для рубки мяса, стоял тяжелый чугунный казан, покрытый толстым слоем отборной сажи. Именно это сооружению и предназначалась роль детектора лжи, который позволит безошибочно отделить организаторов мятежа от их случайных попутчиков.

Итак, через раздавшийся в толпе коридор темные жены Андрея Викторовича Санрэ-Соня и Илэтэ-Ира, а также четыре хмурые женщины-волчицы, все вооруженные дубинками, ведут к месту будущего суда подозреваемых в организации бунта. Они идут, не поднимая головы, чувствуя на себе осуждающие взгляды собравшихся. Щенкам-волчатам всего по четырнадцать-пятнадцать лет, они худы, раздеты донага и связаны, а некоторые еще и жестоко избиты, но все равно красивы какой-то дикой красотой. На протяжении многих поколений клан Волка брал в жены своим охотникам самых красивых и здоровых девушек из числа тех, до кого мог дотянуться, и вот теперь результат этого отбора налицо. Длинные руки и ноги (что очень важно на охоте) правильные, почти европейские, черты лица. Гуг рядом с этими красавчиками покажется едва ли не питекантропом. Но Гуг – это прямая честная душа, а молодые волчата полны неистовой злобы.

Чтобы подозреваемые не могли бежать, на их ноги наложены путы. Эти веревки позволяют делать только небольшие шаги, но охранницы и не торопят подследственных. Туда, куда их ведут, они всегда успеют. Длинная широкая скамья из толстых досок прочно покоится на земле, рядом стоит Алохэ-Анна с обнаженным мачете в руках, а также ее ассистентки Ваулэ-Валя и Оритэ-Оля. Все три полуафриканки из одежды имеют на себе только маленький передничек из кожи; и с ног до головы девушки покрыты белой каолиновой росписью. Одним своим видом они вызывают мороз по коже. Все присутствующие понимают, зачем здесь все это. Разоблаченных преступников будут класть на скамью лицом вниз, после чего одна младшая полуафриканская жена шамана будет садиться казнимому на плечи, вторая на ноги, а Алохэ-Анна ноздри которой уже сейчас раздуваются от возбуждения, одним ловким ударом мачете будет отсекать приговоренному голову. Потом тела погрузят в УАЗ и отвезут к берегу реки, а уж там действительные и будущие жены Андрея Викторовича, стоя на недавно установленных рыбацких мостках, покидают их в вечно текущие воды, которые сомкнут над ними свои объятия, вычеркнув навсегда их имена из книги живых…

Со стороны других членов племени к раскрытым заговорщикам не наблюдалось ни малейшего сочувствия. Новость об украденных с кухни священных стальных ножах разнеслась по племени еще вчера вечером, а чуть позже стало известно и о визите вождей в казарму подростков-волчат. Разговоры о том, что волчата хотели то ли бежать (но вот только куда, кому они нужны), то ли убить вождей и устроить в племени переворот, всколыхнули общество. В первую очередь обеспокоились их же соплеменницы-волчицы, которые только-только привыкли к тому, что они такие же люди, как и все остальные, и что к их нуждам и пожеланиям тоже следует прислушиваться. И совершенно неважно, шла речь о недавних вдовах, рожденных в других кланах, или об урожденных волчицах – девушках, еще не побывавших замужем. Обратно в кошмар клана Волка не хотелось никому.

Провальной всю эту затею делало еще и то обстоятельство, что осуществить переворот пытались не взрослые охотники, а щенки-подростки. Осенью, когда начнется ход лосося, клан, где вместо охотников глупые щенки, смогут задавить даже Северные Олени вождя Ксима. Поэтому взгляды, которыми волчицы сопровождали своих бывших соплеменников, были испуганными и ненавидящими. Лани и полуафриканки относились к неудачливым мятежникам несколько спокойнее, так как верили в силу и мудрость вождей (а самое главное, шамана Петровича), но и они не могли обещать этим молодым людям ничего, кроме гнева и ярости, и приготовления к заслуженной казни выглядели в их глазах более чем уместными. Изгнать из клана можно одного или двух негодяев, но когда их целых два десятка и можно предполагать, что лето позволит им продержаться достаточно долго, чтобы попытаться отомстить – то в этом случае только смерть может быть заслуженным воздаянием за задуманное преступление. Ни малейшего намека на поддержку не читалось ни на одном лице. Смерть, и только смерть.

Поняли это и подозреваемые. И впервые их лица исказили гримасы страха и отчаяния. Одно дело – мечтать о будущем господстве и возможности творить произвол, насилуя, унижая и убивая, и совсем другое – предстать перед судом, который неизбежно вынесет виновным смертный приговор, и приговор это единодушно поддержит все племя. Прежде эти мальчишки думали, что все ограничится очередным порицанием, но, как выяснилось, это ошибались. Все они помнили мальчика Тэра, обезглавленного сразу после поражения клана Волка. Он был виновен перед местными вождями в неблагодарности – и голова его отлетела прочь так легко, будто и вовсе не держалась на плечах. Оказавшись перед лицом разгневанного шамана и других вождей, юные мятежники поняли, что их подростковые игры в заговорщиков кончились и началась суровая реальность, в которой им скоро не будет места. И от этого осознания многих из них начала колотить крупная дрожь.

Когда конвоирши пинками и тычками дубинок перед лицом вождей выровняли подозреваемых в две шеренги, вперед вышел шаман Петрович. Едва он начал свою речь, звучавшую веско и негромко, как на поле наступила тишина.

– Смотрите, – сказал он, обращаясь к слушателям, затаившим дыхание перед торжественностью момента вершащегося правосудия, – перед вами люди, не оценившие нашей доброты. Ведь мы могли убить их сразу после того, как убили всех, кто поднял на нас оружие… но мы не сделали этого уповая на то, что, очистившись от своих заблуждений, эти люди станут полноценными членами нашего племени. Большинство действительно оправдало наши надежды, но вот эти юноши решили, что они могут попытаться вернуть все вспять. И не только решили, но и начали претворять свое решение в жизнь. Может ли им быть прощение после этого?

– Нет! Нет! Нет! Нет! – на разные голоса взревели собравшиеся, польщенные тем, что к ним обратился сам великий шаман Петрович.

Сейчас они были готовы одобрить все что угодно, даже то, что потенциальных мятежников возведут на праздничный костер и сожгут живьем. Вождю даже стало как-то страшно от того, какую волну эмоций ему удалось поднять. Эту стихию требовалось не подстегивать, а немного притушить, иначе она помчит прямо по живым людям, не разбирая берегов. Ведь на фоне сегодняшней измены подростков-волчат завтра под подозрение народных масс могут попасть вполне лояльные волчицы. Надо было аккуратно ударить по тормозам, но Петрович не знал, как это сделать. Варианты того, как следует убеждать племя подвергнуть мятежников наказанию, у него были, а вот как воззвать к проявлению умеренности в этом вопросе – этого он не проработал.

На помощь шаману пришли люди, которые не поддались магии первобытного коллективного внушения. В основном это были сами вожди и некоторые из бывших французских школьников, которые в этот момент осознавали происходящее в полном объеме. Нет, они были совсем не против того, что опасность различных заговоров следует устранять быстро и со всей возможной решительностью, но подходили к этому вопросу сознательно, а не на уровне эмоций, как было свойственно аборигенкам.

– Месье Петрович, – сказал Роланд Базен, – скажите, а вы точно уверен, что все стоящие перед вами одинаково являются преступник и заговорщик? Я, например, знать некоторый из них и не верить, что они могли замышлять против нас что-нибудь дурной.

Все ждали, что пылающий праведным гневом шаман закричит, затопает ногами на дерзкого юношу, посмевшего прервать его речь. Но на самом деле он только мысленно сказал Роланду спасибо.

– Пока, – сказал шаман Петрович вслух, так чтобы все услышали, – мы уверены только в том, что среди этой группы находятся все заговорщики: и организаторы, и исполнители, и те, кто лишь молча соглашался с кровожадными планами. Соблазн подстричь их всех под одну гребенку весьма велик, но мы не будем ему поддаваться. У нас есть способ точно выявить, кто в чем виновен, и наказание смертью последует только для тех, кто решил, что имеет право сам лишать людей жизни… – Он вытянул руку к ритуальной постройке и, стараясь придать своему голосу побольше зловещей торжественности, произнес: – Вон там, в шалаше, стоит волшебный котел Истины…

Петрович обвел суровым взглядом подозреваемых, которые, непроизвольно вытягивая шеи, с опасением поглядывали в сторону постройки.

– Этот котел умеет читать мысли… – Медленно произнес Петрович и снова сделал паузу, для того, чтобы все прониклись. Он с удовлетворением отметил, что волчата-мятежники впечатлились и кое у кого из них забегали глаза. Затем он продолжил говорить: – Итак, нашей проверки на причастность к заговору будет состоять в следующем: каждый из подозреваемых с завязанными глазами вовнутрь шалаша и положит руки на этот котел. Потом он проходит шалаш насквозь и выходит с другой стороны, ожидая решения свой судьбы. Приговор будет вынесен после того, как я спрошу у волшебного котла, кто истинный заговорщик, а кто нет. Знавшие о заговоре и не сообщившие об этом мне отделаются дополнительными тяжелыми работами, все остальные, то есть укравшие ножи и непосредственно замышлявшие убийства, будут повинны смерти. Им отсекут головы, а тела выбросят в реку, чтобы она отнесла их подальше от этих мест. В то, что кто-то из этих мальчишек мог не знать о заговоре, я не верю. Скрыть тайну в этой маленькой компании просто невозможно. – И, уже тише, обращаясь к Ролану, он добавил: – И то, что твои так называемые друзья не предупредили тебя об опасности, тоже говорит очень о многом.

– О да, месье Петрович, – вздохнул тот, – наверное, вы прав, и этот человек, если и не быть активный заговорщик, то пассивный пособник быть точно. Начинайте свой проверка, мы будем вас поддерживать.

Полуафриканские жены Андрея Викторовича подготовили к проверке первого клиента. Руки его были привязаны к корпусу на уровне локтей, так чтобы бежать или драться этот персонаж не мог, а голову его укрывал кожаный колпак, плотно закрывающий глаза. Вот болезного довели до шалаша, откинули перед ним полог, прикрывавший вход, и втолкнули внутрь. При этом Петрович совсем не опасался, что кто-то случайно столкнет казан со своего места. Слишком уж тот был массивный.

Когда проверяемый, наконец, вышел с другой стороны шалаша, руки его были снова плотно связаны в запястьях за спиной, колпак же сорвали с его головы и передали для повторного употребления. И так – двадцать один раз. Некоторые, выходя из шалаша плотно сжимали губы, стараясь не показать своего страха, другие вполне откровенно плакали, третьи с ненавистью смотрели на окружающих. В виновности последних Сергей Петрович не сомневается ни на секунду и ждет только завершения общей проверки, чтобы отдать приказ к экзекуции. Время подходило к полудню, а ведь ритуал прохождения солнца через меридиан^[15] необходимо провести вовремя, секунда в секунду.

И вот подозреваемые снова выстроились в одну шеренгу, они стоят лицом к смертному ложу и палачам. Шаман заходит в шатер посоветоваться с волшебным котлом. Потом он выходит с мрачным видом и говорит: «я знаю, кто преступник!». Наступает тишина. И в этом тяжелом безмолвии вожди и две полуафриканские жены Андрея Викторовича идут позади строя, осматривая ладони подвергшихся проверке. Тех, у кого ладони рук были измазаны сажей, оттаскивают назад, к безопасности и к жизни. Таких набралось всего шестеро, и среди них оказался один из тех, что вчера до последнего дрался с усмиряющими волчат полуафриканками. Загадка, однако. Те, кто не рискнул положить руки на котел Истины, и поэтому на ладонях отсутствовали следы сажи, получали тычок дубинкой между лопаток и вылетали из строя к той черте, за которой уже нет ничего, кроме загробного мира. И те трое «злобных», потенциальные организаторы мятежа, конечно же, вошли в число приговоренных к смерти. Сергей Петрович быстро прочел молитву, поручая души виновных в грехе неблагодарности Великому Духу, после чего процесс вышел на финишную прямую.

А дальше все было без сантиментов. Организаторов, уже явно заметных в толпе по поведению, казнили первыми. Вот Волчонка, яростно бьющегося в руках полуафриканок, силой укладывают на скамью и две женщины придавливают его своим весом. Сверкнуло мачете в руках Алохе-Анны – и голова, еще вчера воображавшая себя будущим вождем, отделилась от тела и покатилась по траве, а из перерубленной шеи хлынул ярко-алый фонтан крови. Полуафриканки Сергея Петровича скинули со скамьи еще конвульсивно подергивающееся тело, а их товарки из числа жен Андрея Викторовича уже подвели к месту казни следующего заговорщика – из числа тех, кто казался им наиболее опасным, – и все повторилось снова. Еще одна отрубленная голова, еще один фонтан крови и еще одно дергающееся в конвульсиях тело, из которого быстро уходит жизнь.

Марина Витальевна с ужасом смотрела на происходящее. Если первые трое приговоренных принимали смерть со злобным яростным сопротивлением до самого последнего момента, то четвертый заговорщик, вырываясь из рук Ваулэ-Вали и Оритэ-Оли, разрыдался и на двух языках, русском и местном кроманьонском, взмолился о пощаде – и тут же зарыдали и заголосили остальные приговоренные. И тут отец Бонифаций что-то сказал Виктору де Леграну на латыни. Все время от начала экзекуции священник был очень взволнован, он нервно тер пальцы и беспрестанно шевелил губами. Казалось, даже борода на его бледном лице встопорщилась под воздействием обуревавших его чувств.

– Моя тебя просить остановить казнь, – перевел Виктор слова отца Бонифация, – они раскаяться во имя милосердий и Бог-отец просить дать им шанс на жить!

Алохэ-Анна остановила очередной замах мачете как раз за секунду до того момента, после которого было бы уже поздно менять ход событий. Отрубленную голову назад не приставишь. Впрочем, осужденный, помилованный коротким жестом руки шамана, не успев понять, что он еще жив, ушел в глубокое беспамятство. Нервишки, стало быть, не выдержали.

– Мы один раз уже давали им шанс, – сказал Сергей Петрович, – но они использовали его во зло. Впрочем, если вы, отец Бонифаций, возьмете на себя ответственность по перевоспитанию этих молодых людей и превращению их в полезных членов общества, то я готов пойти вам навстречу. Эти молодые люди теперь все равно что умерли, поэтому их никчемные жизни и мелкие душонки принадлежат отныне только Великому Духу. Пусть они станут вашими первыми монахами… Но если они захотят изменить этот статус, бежать или каким-либо образом возвыситься, то будут немедленно убиты. Все, это мое последнее слово.

– Я принимать этот щедрый дар, – перевел Виктор ответ отца Бонифация, – у Христа быть дюжина апостолов, и у меня тоже быть столько же учеников. И пусть они не думать, что просто отделаться – настоящий мучение им только начинаться. Пост, молитва и, как это у вас говориться, лечение труд – вот что их ждать впереди. Первым делом мы строить храм и келья для служитель и они работать и молиться, работать и молиться, тогда грех в них больше нет.

Подростки-волчата из всех этих высокопарных речей понявшие только то, что их не будут прямо сейчас казнить смертью через отсечение головы, упали на колени и удвоили интенсивность рыданий. Вот и их приятеля, уже подготовленного к обезглавливанию, полуафриканские жены вождя-шамана уже поднимают со скамьи и, приводя в чувство, хлещут ладонями по щекам. А руки у них ой какие тяжелые: вот и голова у пацана мотается из стороны в сторону, как воздушный шарик на ветру. Ага, пришел в себя, убедился, что голова еще на плечах – и снова попытался уйти в аут, но очередная пощечина окончательно привела его в чувство. Ну, значит, можно подводить итоги.

– Итак, – сказал шаман Петрович, обращаясь к помилованным, – ответив презлейшим за предобрейшее, вы были повинны смерти, но добрый служитель Великого Духа попросил у меня ваши жизни, и я снизошел к его просьбе. Теперь вам не принадлежат даже ваши жизни, они уже отданы Великому Духу. Для всех остальных вы уже умерли, и ваши головы лежат отрубленными вон там, вместе с головами тех, кто подбил вас на мятеж. А сейчас подходите по одному к этому добрейшему человеку и кайтесь, кайтесь, кайтесь, несчастные, чтобы облегчить свои черные души…

Подростки-волчата, проигнорировав команду подходить по одному, гурьбой на коленях кинулись к своему спасителю. Полуфриканки, поняв, что казнь закончилась, без всякой команды покидали обезглавленные тела в кузов УАЗа, а вожди тихонько отошли в сторону, чтобы наскоро посовещаться.

– Ну ты могуч, однако, Петрович! – сказал Андрей Викторович, глядя на толпу кающихся грешников, буквально облепивших отца Бонифация, – так лихо разрулил вопрос, отрубив всего три головы… Я бы так не смог.

– Это не я, – пожал плечами шаман племени Огня, – это все отче Бонифаций. Он-то у нас настоящий Служитель Божий, истово верящий, и в то же время не боящийся смотреть в лицо реальности. Не то, что некоторые пузоносцы, преисполненные злобы и тщеславия. Другой бы на его месте давно впал в истерику или неумеренный миссионерский зуд, а он все держится молодцом. Думает над созданием Писания Шестого Дня Творения и просвещением аборигенов.

– Он прав, – кивнул Андрей Викторович, – без теории нам смерть. Помнишь, кто сказал?

– Помню, – кивнул Сергей Петрович, – Сталин.

– Вот-вот, – подтвердил Андрей Викторович, – он самый. Ты у нас, конечно, мастак разруливать острые ситуации в ручном режиме, но с этими плясками на канате пора заканчивать. В любом деле должен быть устав, и в духовном тоже…

– Да понимаю я все, – вздохнул Сергей Петрович, – была уже беседа на эту тему. Вот только отче Бонифаций русский язык подучит – и начнем…

– А все же, мальчики, – немного невпопад сказала Марина Витальевна, – лучше было бы нам обойтись вообще без убийств…

– Увы, не обошлись бы, – сказал Андрей Викторович, – эти, безголовые, были самыми упертыми, можно сказать, организаторами заговора, и если бы не мы их, то они нас. Живя в относительном покое и безмятежности, нам не следует расслабляться… Казнь послужит хорошим назиданием остальным и останется, так сказать, в анналах истории нашего племени как жестокий урок того, что гордыня и самонадеянность не способствуют долголетию. Ты же не можешь не понимать, что ситуация и вправду была чрезвычайно опасной: все наше великое начинание могло окончиться крахом и тленом – только потому, что у глупых, несознательных мальчишек разыгрались амбиции… К сожалению, это так, Марина. И не надо жалеть о пролитом молоке. Что сделано, то сделано.

Тогда же и там же. отец Бонифаций, капеллан племени Огня.

Несмотря на множество предстоящих дел, отец Бонифаций ничуть не опасался, что порученные его попечению подростки-волчата куда-нибудь потеряются или попробуют сбежать. Об этом не могло быть и речи. Несмотря на то, что от веревок их освободили, они и шагу боялись ступить в сторону: повсюду их окружали недоброжелательно-враждебные лица – такое бывает, когда кого-то изгоняют из клана за серьезный проступок. Но при изгнании несчастный терпит подобное недолго, вскоре следует бегство в лес и, как закономерный итог, смерть. Однако этим мальчишкам предстояло вечно терпеть неприязнь окружающих, по крайней мере, это будет продолжаться очень длительное время. Поэтому будущие послушники ни на шаг не отходили от своего защитника. Все волчата четко слышали слова шамана Петровича, что при попытке бежать они будут немедленно убиты, так что никто не желал проверять, какое расстояние между ними и их спасителем будет считаться попыткой побега.

Самому же спасителю было сейчас не до них. Нет, он, конечно же, помнил о их существовании, как и о том, что, выгоняя банду мятежников на судилище, Сергий ап Петр раздел их догола. Мол, покойникам одежда не нужна. Но все это были второстепенные дела. Главным сейчас было публичное покаяние Эмриса ап Брендона, который уже две недели проводит в посте и молитве. А ведь он не преступник, не злодей, а всего лишь слабый человек, который едва не сломался под давлением внешних обстоятельств. Он не собирался нападать из-за угла на свою мать и сестру, а честно объявил им о своих намерениях, а потом пошел и добровольно признался в своих замыслах ему, отцу Бонифацию. Эти обстоятельства облегчают его участь. И в то же время, в отличие от здешних диких аборигенов, родившихся и воспитанных в полном неведении о том, что есть добро, а что есть зло, Эмрис ап Брендон был крещен и просвещен, а следовательно, должен нести ответственность за свой грех.

Оставив место суда и казни, отец Бонифаций, князь Сергий ап Петр и сопровождающие их помилованные волчата быстрым шагом двинулись к берегу заводи для купания, где корабль «Фортис» чудесным образом стоял, не заваливаясь на бок, даже будучи наполовину вытащенным на берег. За те дни, что прошли с момента прибытия с Берега Нерожденных Душ, трюм освободили от груза, благодаря чему корабль смог подняться сюда, к верхней пристани. Идти тут было недалеко, всего шагов пятьдесят – и вот священник с шаманом поднимаются на палубу корабля – и поскуливающие волчата, боясь отдалиться от своего защитника, лезут за ними следом. Две темные княжеские жены ныряют в трюм и через пару минут выныривают обратно, держа под руки злосчастного Эмриса. Тот гол, чрезвычайно грязен и вонюч: видимо, в конце отсидки бак переполнился и содержимое расплескалось. А на голове сына леди Гвендаллион по-прежнему красуется кожаная шапка, лишающая зрения и слуха, из-за чего он даже не знает, на каком свете находится. Но, несмотря на все это, он не чертыхается и не проклинает судьбу, а продолжает бормотать молитвы – следовательно, стремится изменить свою жизнь к лучшему.

Обернувшись к своим будущим послушникам, отец Бонифаций только сказал: «мыть!» и указал на беднягу Эмриса, а князь Сергий ап Петр добавил еще несколько слов от себя, благодаря которым будущие послушники сгребли свою жертву под руки и ссыпались вместе с ним по сходням в заводь для купаний. И что удивительно: их, выполняющих прямое распоряжения князя Сергия ап Петра и самого отца Бонифация, никто не тронул и не обидел. Пока одни из бывших волчат набирали на берегу большие пучки травы, другие, зайдя по пояс, усиленно макали купаемого в воду, отчего по ручью вниз по течению медленно зазмеилась желто-коричневая мутная полоса. Народ смотрел на это действо молча, даже с некоторым оттенком сочувствия. Почти все из этих женщин в свое время пережили процесс покаяния за свои и чужие грехи, и теперь многие сочувствовали несчастному Эмрису: уж очень, видимо, был грешен этот парень, раз его не выпустили сразу после прибытия, а держали взаперти еще четыре дня.

Вот его, уже вымытого на скорую руку, но все еще слепого и глухого, выводят на мелководье, почти на самый берег, где глубина воды ладонь или две, а там его уже ждут все те же полуафриканские жены шамана Петровича. У Алохэ-Анны в руке баклага с жидким мылом, у Ваулэ-Вали лубяные мочалки, а у Оритэ-Оли деревянное ведро-кадушка, полное подогретой воды. Алохэ-Анна и Ваулэ-Валя расстегивают ремешки шапки-маски на голове Эмриса и стягивают ее прочь. Впрочем, кающийся все равно ничего не видит. Глаза его ослеплены ворвавшимся в них светом дня, которого он не видел почти две недели, и этот свет заставляет его плотно зажмуриться.

– Закрой глаза, вьюнош, и не открывай, пока я тебе не скажу, – слышит он голос отца Бонифация и тут же чувствует, как что-то теплое и липкое льется ему на голову.

Вылив на отмываемого изрядную порцию шампуня, Алохэ-Анна передает баклажку Оритэ-Оле, а сама, вместе с Ваулэ-Валей, начинает намывать несчастного с ног до головы жесткими мочалками с мылом, буквально до костей сдирая память о прошлой жизни. Он даже и пахнуть теперь должен совсем по-другому. Когда мытье закончено, Алохэ-Анна берет машинку для подстригания и решительными движениями оболванивает кающегося грешника «под ноль». Остается последний штрих, и в этот момент Оритэ-Оля возвращает баклагу с мылом Алохэ-Анне и с натугой, двумя руками подняв ведро, опрокидывает ушат умеренно горячей воды на голову кающегося грешника. Все, процесс помывки закончен. Отфыркивающийся и отплевывающийся Эмрис открывает слезящиеся глаза и оглядывается по сторонам непонимающим взглядом.

– Где я? – хрипло, с надрывом вопрошает он, – и кто все эти люди?

– Ты по ту сторону Узкого моря (Ламанша), – слышит он в ответ голос отца Бонифация, – в стране, принадлежащей князю Сергию ап Петру. Радуйся, Эмрис: твое первое испытание закончилось, и ты снова родился на этот свет, голый и чистый аки новорожденный младенец. Вода, мыло и мочало очистили твое тело, а молитва и покаяние – душу… И так же, как младенцу, тебе предстоит выучить все то, что человеку, приходящему в этот мир, следует знать для жизни. Тут все не такое, как то, к чему ты привык. Другой язык, другие обычаи, даже люди и то другие. Так что считай, что ты и в самом деле родился заново…

– Я не хочу заново! – кричит Эмрис, – я хочу обратно в наш дом к маме и сестре! Ну зачем вы меня так мучаете, убили бы лучше сразу!

– Твои мама и сестра тоже здесь, – ответил отец Бонифаций, – и сейчас смотрят на тебя. Но на их помощь ты можешь не рассчитывать, потому что они обе сегодня выходят замуж…

Эмрис замер на мгновение, словно не в силах поверить в услышанное, затем завопил:

– Нет, только не это, нет, нет, и еще раз нет!!! Они мои и только мои! Отче Бонифаций, скажите, что это неправда!

– Это правда, – ответил тот голосом, полным спокойствия, – твоя сестра выйдет замуж за Виктора де Леграна, а я буду ассистировать при этом обряде, а потом твоя мать в соответствии со своим статусом станет супругой князя Сергия ап Петра, и я сам соединю их руки…

С минуту Эмрис молчал, будто осмысливая услышанное, а потом сделал то, чего не ожидал никто.

Пронзительно завопив, он сделал быстрый шаг в направлении стоявшей поблизости Алохэ-Анны и молниеносно и выхватил нож из ножен на ее поясе, так что она даже и сообразить ничего не успела.

– Шайлих!!! – В этом крике было столько тоски, столько безнадежности и драматического накала, что присутствующие невольно поежились, а Алохэ-Анна, так и вообще застыла с воздетыми к лицу руками.

Чего уж там и говорить – все растерялись в этот момент и лишь в оцепенении смотрели на Эмриса. Прошло всего-то полсекунды – и, прежде чем кто-то сумел ему помешать, юноша резким и сильным движением вонзил нож себе прямо сердце.

Гулкий возглас изумления и ужаса прошел по толпе, и через мгновение все увидели, как Эмрис, откинув голову и развернувшись на пол-оборота, ничком рухнул в воду, подняв целый сноп брызг. И тут раздался пронзительный визг Шайлих – она поняла, как сильно ревновал ее брат. И сразу вслед за тем, исполненное горестного изумления, громко прошелестело «Ох!» – это выдохнула леди Гвендаллион; лицо ее вмиг стало смертельно бледным, она покачнулась и могла бы упасть, если бы ее не поддержали будущие «сестры». Широко раскрытыми глазами она смотрела туда, где лежало тело ее сына; грудь ее тяжело взымалась, но из приоткрытого рта не слетало больше ни звука. Очевидно, она пыталась осознать, как такое могло произойти – так неожиданно и страшно, как раз в тот момент, когда уже казалось, что все было хорошо… Все прочие зрители угрюмое молчали, ошарашенных столь ужасным концом очистительной процедуры.

Виктор де Легран, стоявший здесь же на случай, если надо будет переводить, вышел наконец из оцепенения и непроизвольно перекрестился.

Тогда же и там же.

Гвендаллион, вдова Брендона ап Регана, пока еще временная глава клана Рохан.

Нет! Это что, страшный сон? Мой сын, мой Эмрис! Он убил себя! Как ужасно, как дико и страшно! Визжит Шайлих. Лица окружающих людей неподвижны и похожи на маски. Я хочу кричать – так громко, чтобы вопль мой расколол небеса! Но уста мои не могут издать ни звука, из легких вырывается лишь тихое восклицание, – и вместе с ним из меня навеки вылетает нечто теплое, родное, некогда дорогое, оставляя вместо себя саднящую пустоту… Эмрис! Только в миг твоей смерти у меня, наконец, открылись глаза. Любовь к родной сестре! Излюбленная тема романтических баллад, которые ты слушал с таким упоением… Теперь мне многое стало понятно. О, если б я могла заметить это раньше… Я бы предотвратила… Я бы не позволила… Я бы позаботилась…

Но, Боже, что мне теперь в этих пустых сожалениях? Я не верну Эмриса обратно, не исцелю его сердца материнскими наставлениями – уже слишком поздно… Сын мой мертв – мой маленький глупый сын, который был влюблен в свою сестру… Ну почему это все произошло именно так? Ведь Эмрис уже очистился, осознал свои заблуждения, и я даже не сомневалась, что теперь все окончательно наладится.

Да, недаром у меня с утра была непонятная тяжесть на душе, которую я списывала на волнение в связи с предстоящим вступлением в брак. И что ж теперь? О Боже, что будет теперь?! К церемонии все готово… Неужели по злобной прихоти судьбы моя свадьба совпадет с днем смерти моего единственного сына?! Впрочем, все равно. Ведь брак этот заключается исключительно по политическим мотивам и мое женское желание обыкновенного счастья играет во всем этом деле минимальную роль. Нет, я не стану просить своего жениха отсрочить бракосочетание, тем более что я почти уверена, что он не поддастся на мои уговоры. Какой в этом смысл?

Но Шайлих… Как жалко Шайлих! Вон она бьется в рыданиях, выкрикивая имя брата и порывается подойти к его телу. Но ее удерживают. Как, впрочем, и меня. А в это время с телом Эмриса что-то делают. Его вытаскивают из воды и укладывают на берег… В моих глазах опять темнеет. И вдруг я вижу перед собой лицо отца Бонифация. О, его глаза! Они горят особенным светом, словно идущим изнутри. Наверное, это потому, что он Божий служитель. Я нуждаюсь в утешении, отец Бонифаций! Он без всяких слов читает в моей душе. Он прикасается к моей руке и начинает что-то говорить. Речь его тиха и размеренна, и ней звучит Божественная благодать. И боль моя, что только что была такой огромной и бушующей, начинает сжиматься, прячась внутрь моей души…

– Я… хочу попрощаться… – говорю я.

– Не стоит, леди Гведаллион, – отвечает капеллан. – Он совершил тяжкий грех. Он проклят Богом, хоть и тяжело это признать…

– Да-да, отец Бонифаций… – бормочу я, наблюдая в это время, как к телу Эмриса подъезжает самоездящая повозка. – Я понимаю… Я все понимаю… Но только… будьте со мной, умоляю…

– Конечно, я буду с вами, – отвечает он и гладит мою руку. – На все воля Господня. Крепитесь. Читайте молитву…

Я стала шептать первую молитву, что пришла мне к голову. Все это время я не отрывала глаз от тела моего сына, которое подняли с земли двое темнокожих девиц, довольно бесцеремонно бросив его вслед за тем в повозку к телам казненных мятежников.

– Осторожней, вы, там! – вырвалось у меня.

Отец Бонифаций бросил быстрый взгляд в ту же сторону и встал так, чтобы загораживать от меня происходящее с телом моего сына.

– Не смотрите, не надо… – сказал он, – самоубийц не хоронят на кладбище и здесь это правило тоже действует… Молитесь за его душу, ибо вы – единственная, кто имеет на это право, и. быть может, его участь будет смягчена.

– Хорошо… – прошептала я и вновь принялась молиться.

Когда звук отъехавшей повозки стал затихать, я подняла глаза на отца Бонифация.

– Как же теперь быть, скажите мне? Ведь я должна выйти замуж сегодня… От этого зависит подчинение моих людей его приказам и судьба нашего клана… Но как, как я смогу исполнять свой супружеский долг после такой ужасной трагедии?! Ах, Эмрис, Эмрис! Что же ты натворил, глупый мальчишка!

– Шш… тихо… не нужно… – отец Бонифаций понял, что я вновь близка к истерике и ласково погладил меня по плечу. – Я думаю, с князем можно договориться насчет того, что так вас беспокоит. Ведь он тоже все понимает и сочувствует вам. Он далеко не бездушен и, если вы попросите, вполне может дать вам отсрочку в исполнении супружеских обязанностей на один год до следующего такого же праздника… В остальном же ваши люди будут знать, что вы занимаете достойное положение в местным обществе, а князь Сергий ап Петр является вашим мужем – а значит, его приказы для них столь же обязательны, как и ваши.

Я подумала и кивнула.

– Да, наверное, это будет лучший выход. Но должна сказать, что я сама сейчас очень расстроена, чтобы пытаться вести разговоры на эту тему. Прошу вас, возьмите на себя этот труд и как мой духовник через Виктора попробуйте договориться с Сергием ап Петром о браке с отсрочкой. И утешьте, пожалуйста, Шайлих! Бедная девочка так страдает…

1 июля 2-го года Миссии. Воскресенье. Полдень. Окрестности Большого Дома.

Настроение после самоубийства Эмриса среди членов племени Огня было не самым веселым. Леди Гвендаллион и Шайлих, хоть и прекратили всхлипывать, но были мрачны как ночь, и жены их будущих мужей тоже были не веселы. Уже УАЗ съездил с телами казненных волчат и самоубийцы к реке и вернулся обратно пустым, уже все присутствующие собрались вокруг сложенного кострища, приготовившись внимать шаману Петровичу, который, в свою очередь, приготовился отметить середину лета речью. Но настроение было как на похоронах. Жизнь человеку пытались спасти и направить на путь истинный, а все оказалось зря…

– Да, и на старуху бывает проруха, – сказал Сергей Петрович, выслушав объяснения Виктора де Леграна по поводу причин этого самоубийства. – Недоглядели. Но ты, Виктор, не переживай. За три года Шайлих перегорюет свое горе и думать забудет о брате. Такие отношения – мерзость в любом веке: и у нас, и у вас, и там, где жили леди Гвендаллион с Шайлих и даже здесь. Если поймают брата на сестре, то изгоняют сразу обоих. Иначе нельзя.

– Я понимать все, – сказал Виктор, – но не понимать, почему? Лошадь брат сестра играть можно. Раз-раз порода усилить.

– А потому, – сказал Сергей Петрович, – что порода может не только усилиться, но и ослабнуть. Складываются не только положительные, но и отрицательные качества. Но если убогого жеребенка можно просто прирезать и не жалеть, то с больным ребенком так нельзя. Он Божья душа, и если уж родился, то должен жить. Те, что практиковали такие отношения, должны были совершать грех, пренебрегая этим правилом. Так, например, спартанцы бросали неправильных детей со скалы. К тому же близкородственное скрещивание вредно влияет на умственные способности потомства, ведь под конец их существования спартанцев иначе как «тупые» и не называли.

– Я понимать, – сказал Виктор, – я идти к Шайлих и говорить ей хорошие слова. Все быть хорошо.

– Иди, – сказал Сергей Петрович и повернулся к Андрею Викторовичу.

– В прошлый раз, – сказал тот, имея в виду день летнего солнцестояния год назад, – тоже было не все гладко.

– Да уж, – сказал Петрович, – но тогда вместе с умеренными по тяжести проблемами, мы получили и большие возможности, которыми с успехом воспользовались. Но теперь не вижу, каким образом смерть этого пацана сможет дать нашему обществу дополнительные преимущества.

– Возможно, – хмыкнул в бороду Антон Игоревич, – что это парень, вычеркнув себя из рядов живых, избавил нас от больших проблем. А если бы он убил не только себя, а еще и мать, сестру, Виктора, или кого-то из нас? Если в голове дурь, то недалеко и до беды, особенно если этой голове всего шестнадцать лет и в ней гуляет ветер. Возможно, мы еще отделались самым легким образом.

– Возможно, – нехотя согласился Петрович, – но я надеюсь, что только этим сегодняшние сюрпризы и ограничатся. Не хотелось бы, чтобы на наши головы упало что-нибудь большое и неприятное, а мы не были к этому готовы, как это случилось год назад. Ведь тогда людоеды чудом не застали нас со спущенными штанами.

– Людоеды, – заметил Андрей Викторович, погладив ложе новенькой «американки», – были чисто местной заморочкой, не имеющей отношения к провалам из будущего. Впрочем… оружие требуется держать под рукой, а порох сухим. Еще по стволу я отдал твоему Валере, Ролану, Оливье и Максимиллиану. Помповухи под рукой у наших с тобой темных жен, а обе «люськи» находятся в резерве, смазанные и готовые к бою. Но это для тяжелых случаев, которых я надеюсь избежать…

– Я тоже надеюсь избежать лишних проблем, – кивнул Сергей Петрович, так же машинально огладив свой «мосин», – ну да ладно, я пошел. Будем надеяться, что именно сегодня минет нас чаша сия.

Произнеся эти слова, главный шаман сделал несколько шагов вперед и остановился лицом к солнцу и собравшейся на другой стороне площадки почтеннейшей публики. Тень от гномона^[16] медленно ползла по гладко утоптанной земле, пока не уперлась в камень, обозначающий линию прохождения солнца через меридиан. Тишина стояла такая, что было слышно, как пролетает по своим делам какой-то шальной овод.

– О Великий Дух, – говорит шаман Петрович, вскинув обе руки по направлению к солнцу, – сегодня в день середины лета, когда солнце поворачивает к зиме, позволь представить тебе твоего нового служителя, отца Бонифация, который будет помогать мне во всех важнейших церемониях.

Из рядов вождей выходит отец Бонифаций и, не мигая, смотрит на солнце, после чего обводит взглядом членов племени Огня, собравшихся на этой площадке. На самом деле как раз этим людям представил его шаман. Ведь в будущем именно он, отец Бонифаций, станет духовным лидером нового народа, а князь Сергий ап Петр сосредоточится на чисто светских обязанностях. Хотя священник признавал, что когда князь-шаман заговорил с Великим Духом, у него самого мурашки побежали по коже. А еще он подумал, что, быть может, Сергий ап Петр и есть Спаситель этого мира, принесший себя ему в жертву, но только без Голгофы и распятия на кресте. Он принес себя в жертву, просто придя в этот мир и став в нем жить, отдав ему всю свою жизнь, а также жизнь детей, внуков и правнуков.

Потом шаман Петрович представил племени его новых членов: леди Гвендаллион, Шайлих, а также других прибывших с берегов Британии, не исключая и малыша Идена. Последний был чрезвычайно доволен этой интересной игрой, но по знаку шамана Дженнифер и Уна утащили его туда, где играли малыши.

Дальше наступило время бракосочетания. Первая пара выглядела довольно грустной, но Сергей Петрович не колебался ни минуты. Выслушав согласие всех участвующих сторон, в том числе и всех трех темных жен, он быстро завязал брачный узел, объявив этих двух молодых людей мужем и женой. Отец Бонифаций при этом стоял рядом и внимательно наблюдал за тонкостями проведения обряда. Следующей парой должны были сталь леди Гвендаллион и сам Сергий ап Петр. Невеста была мрачна и заплакана, но самым решительным образом на двух языках подтвердила свое согласие. Остаться одной в такую минуту было бы для нее невыносимо, а новые сестры-подружки утешали ее как могли. Перевязав новобрачным руки (с непривычки это получилось несколько неловко), отец Бонифаций сначала поздравил новобрачных по-кельтски, а потом повторил эти слова на латыни, чтобы Виктор де Легран мог перевести их для присутствующих. Вот так клан Рохан через брак своей главы стал составной частью племени Огня.

И уже когда все церемонии были закончены, новобрачных и вождей усадили за праздничные столы, а народ начал вяло веселиться под музыку, льющуюся из динамиков, неподалеку, там, где тропа в сторону ручья Дальнего по кромке картофельного поля огибала лес на холме, раздался топот копыт. Казалось, что в сторону собравшихся быстрым галопом скакало несколько лошадей.

– Только этого еще не хватало! – прокричал Андрей Викторович, вскакивая с места и хватаясь за свою «американку». – Петрович, поднимай своих! Соня, Ира, к оружию!

Да только это оказалось какое-то странное вторжение. Одиночный боевой жеребец без всадника, но с притороченным к седлу двуручным мечом и прочими рыцарскими атрибутами, а также кобыла, навьюченная разным походным барахлом, – и никаких признаков владельца этого походного великолепия.

Андрей Викторович даже наскоро собрал небольшой отряд, который проследил следы этой парочки ровно до того места на лугу за дальним ручьем, где они исчезали, как говорится, на полушаге. Хозяин этого добра или его тело, по-видимому, остались в родном для себя времени, а портал, сглотнувший двух лошадей, или закрылся, или переместился.

Тем временем Виктор де Легран осмотрел жеребца и сказал, что это молодой трехлетка настоящей рыцарской породы, и с таким папашей в племени Огня скоро будут настоящие лошади. Кобыла тоже, конечно, хороша, но жеребец важнее. Несмотря на это, настроение у вождей в конце праздника Солнцестояния оказалось препоганым. Каждый из них думал: а что если бы это оказался враждебный кавалерийский отряд? Такой визит обошелся бы во множество жертв и разрушений… Требовалось выставлять вокруг поселения постоянные наблюдательные посты и начинать заниматься военным делом самым настоящим образом. Праздник там или не праздник, но народ должен бдеть и быть готовым ко всему.

2 июля 2-го года Миссии. Понедельник. Ранее утро. Большой Дом.

леди Гвендаллион, третья старшая жена Сергия ап Петра, главная в клане Рохан.

Проснувшись ранним утром, я некоторое время лежала и смотрела в потолок, точнее, в нависающую прямо надо мной полку второго яруса кровати. Через окошко над дверью сочился неверный сероватый свет. Соседние койки были уже пусты, ибо «сестры», проживавшие со мной в одной комнате, давно уже встали; меня же никто не потревожил. Все было сделано для того, чтобы, оставшись одна, я могла бы спокойно передумать свое горе. Эмрис… Он все что у меня осталось на память от Брендона, ибо Шайлих моя и только моя дочь, а вот сын принадлежал отцу. Вот именно – принадлежал. Брендон пал в бою за год до того, как Эмрис должен был поступить к нему на обучение и воспитание. Тогда я решила, что сама справлюсь с этим нелегким делом, как и со всем прочим хозяйством – и потерпела неудачу, самую большую в своей жизни. Мой сын – моя самая большая неудача, и его дурацкая смерть – на моей совести. Если бы я отдала его на воспитание в семью Виллема-воина, то, возможно, все было бы совсем по-другому.

Но, в любом случае, теперь мой сын мертв и я даже не могу его оплакать, потому что как самоубийца он был проклят, а тело его было брошено в реку. Такой уж тут обычай: тела врагов, преступников и самоубийц кидать в речные воды, чтобы те отнесли их подальше от поселения. Но я не в обиде ни на князя Сергия ап Петра, ни на других вождей этого народа. Они не убивали моего сына, это сделала его собственная глупость. Я представила себе, как все это время он сидел в тесном закутке, глухой и слепой, и лелеял только одну надежду, что в новом мире и новой жизни ему будет позволено сочетаться браком с собственной сестрой… Наверняка его мечты принимали самые конкретные очертания, он их холил и лелеял, надеясь на то, что князь-колдун, если его хорошенько попросить, сможет осуществить любой его каприз… А ведь это моя вина – в том, что мой сын вырос маленьким избалованным засранцем, который получал все, что только мог себе пожелать.

Но самое невинное и страдающее существо среди нас, безусловно, Фианна. Бедная девочка любила моего глупого сына, а он не только не ответил на ее любовь, да еще покончил с собой из-за греховной страсти к собственной сестре. Стыд-то какой! Наверное, я должна найти ее и сказать ей слова поддержки. Ведь она не виновата, что не смогла стать моей невесткой… Бедная девочка, теперь ей придется искать жениха среди местных молодых людей, и совершенно необязательно, что она будет счастлива с мужем, выбранным по необходимости. Даже не так: поскольку здешние молодые люди уже женаты, а многие не по одному разу, то несчастной девочке придется войти в готовую семью, где уже есть старшая жена. Не все же они такие разумные, как леди Ляля или ее товарка леди Лиза. Эх Эмрис, Эмрис, что же ты наделал? Почему заставил страдать любящих тебя людей? Но хватит об этом, иначе грусть-тоска полностью овладеют моим существом, а это неправильно. Я должна быть сильной и стойкой. Ради клана Рохан, ради тех, кто доверяет мне принимать за них решения, ради той же Фианны и моей дочери Шайлих.

Опустив ноги на гладко обструганный деревянный пол, я села на кровати. Надо быстро одеться и заняться делами. Все предыдущие дни, еще будучи гостьей этой семьи, я мучительно соображала, какой же род деятельности я могу избрать в качестве своего занятия, чтобы быть полезной людям и не потеснить никого из здешних леди или лордов. После недолгих размышлений я пришла к выводу, что это может быть только изготовление шерстяной ткани. Здесь, насколько я поняла, в ходу пока только изготовление нитей из дикорастущей крапивы и льна, причем первое льняное поле на семена было засеяно только в этом году. Таким темпом до первой настоящей льняной ткани пройдет еще несколько лет. Ткань же из крапивы (я машинально провела рукой по грубой ткани платья, висевшего на крючке), если сравнивать ее со шкурами, конечно, выше всяких похвал, но все равно не соответствует достоинству настоящей леди, и будет плохо хранить тепло в холодное время года. Настоящая ткань должна быть только шерстяной – мягкой и теплой.

Но тут нет ни овец, ни коз; хотя намедни, когда мои будущие «сестры» показывали мне хозяйство племени, я видела на лугу несколько подрастающих животных, отдаленно похожих на пушистых быков. Сейчас, летом, на них только остевая шерсть, грубая и пригодная разве что на изготовление кистей, но зимой эти животные одеваются просто замечательным пухом длиной до пальца, теплым и прочным, который сбрасывают с приходом весны, почесываясь боками об кусты и другие подобные предметы. Леди Илин даже показала мне несколько тюков такого пуха, часть которого им удалось собрать во время похода в так называемые северные степи, а часть – получить уже от прирученных животных. Он был грязный, засоренный всяким мусором, но в своем исходном качестве превосходил все, что я видела прежде. Из такого пуха получится прекрасная, тонкая и пушистая нить, которая в итоге станет теплой и легкой тканью, достойной не только лордов и леди, но и королей с королевами.

Решено: я займусь именно этим, поскольку никто (даже соратники моего нового мужа, которые должны знать все) не представляет себе, что со всем этим делать. А я знаю, ведь мы, женщины думнониев, – и леди, и простолюдинки, – буквально рождаемся с прялкой и веретеном в руках. Первым делом мне понадобятся помощницы, девочки с ловкими и легкими руками, чтобы они перебрали эту шесть, отделив ее от мусора, потом ее потребуется вычесать, очистить от ости, вымыть и еще раз вычесать. И только затем из всего, что останется можно будет спрясть нить, равно пригодную для ткачества и вязания. Вязаные вещи, пожалуй, будут даже полезней, ведь в первые годы такой нити не может быть много. По платью и пледу каждому члену нашего племени, пожалуй, не получится, а вот шарфы или теплые рукавицы вполне выйдут, хотя бы в качестве награды для лучших…

Приняв решение, я быстро оделась, немного сетуя на то, что здесь настоящей леди жить даже тяжелее, чем там, дома. Необходимо соответствовать и носить на теле разные непривычные вещи, натирающие кожу в самых неожиданных местах. Но иначе невместно. Также леди невместно ходить босой, когда каждая работница носит легкие деревянные сабо, от которых избавляются только тогда, когда необходимо влезть в грязь вспаханного поля или в глиняный замес на стройке или кирпичном заводе.

Итак, одевшись, я вышла из комнаты и тут же в коридоре столкнулась с леди Фэрой.

– Леди Гвен, – обрадовалась она, – ты идти со мной. Кушать завтрак. Пожалуйста.

Едят тут все вместе, и членам семьи князя не рекомендуется опаздывать. Кто-нибудь другой может прийти позже и также получить свою порцию жареной рыбы с ранними овощами, но для нас это тоже невместно. У нас дома тоже было что-то похожее, когда вещи, позволительные для простолюдинов, оказывались недопустимы для леди, но тут таких правил много больше, ибо, как перевели мне Виктор и отец Бонифаций слова моего мужа, «не господа мы этому народу, а любящие и справедливые родители». От Большого дома до летней столовой, где проходил совместный завтрак, было пять сотен двойных шагов, но мы с леди Фэрой успели добежать раньше, чем наш капеллан совместно с моим мужем благословили трапезу, после чего все приступили к еде. Последовала общему примеру и я.

После завтрака я подошла к отцу Бонифацию и попросила его довести до моего мужа, леди Ляли и леди Феры мои мысли по поводу обработки шерсти. Для решения этой задачи наш капеллан даже не стал прибегать к помощи жениха моей дочери. Разговор занял совсем немного времени, после чего мой муж кивнул и сказал несколько слов с одобряющей интонацией, а отец Бонифаций перевел, что князь Сергий ап Петр согласен с моим планом и что теперь я должна обратиться к леди Фэре. А сами они (то есть мой муж и капеллан) завтра рано утром уходят обратно к Британии за еще одним грузом оловянной руды, вместе с которой сюда прибудет и очередная часть нашего клана. Совет вождей решил закончить сбор оловянной руды на берегу моря, а клан Рохан перевезти в полном составе к новому месту жизни. При этом моя явка на проводы обязательна. Все должны видеть, что новая жена тоже провожает их князя в дальний поход.

3 июля 2-го года Миссии. Вечер. Вторник. Неподалеку от устья Гаронны, примерно в пяти километрах от временного лагеря бригады сборщиц водорослей.

Андрей Викторович Орлов, прапорщик запаса, главный охотник и военный вождь племени Огня.

Высадив нашу команду и выгрузив пару лошадок с соответствующей вьючной сбруей, Петрович даже не стал делать остановку на ночь, а сразу вышел в открытое море, желая как можно скорее оказаться на Оловянном берегу. Операцию «Олово» следовало завершить в кратчайшие сроки. Бросать уже собранное на берегу никто не собирается, но и впадать в приступы неумеренной жадности тоже, но всех кельтов нужно поскорее доставить к Большому Дому. Первыми там ждут семейства кузнеца и гончара. Дед Антон аж слюной исходит, ожидая специалистов-практиков. Если гончар в своем деле будет вне конкуренции, то кузнецу предстоит хороший обмен опытом, ибо его методы получения и обработке металла мягко выражаясь отсталые, даже для нашего уровня. К тому моменту, когда Петрович будет проходить мимо нас обратным рейсом, мы, у нас уже должно быть подготовлено некоторое количество пригодного к транспортировке стального лома, который потребуется отправить к Большому Дому на переработку. Дел было – вагон и маленькая тележка.

Поэтому, закончив выгрузку, мы всего лишь перевели дух, провожая взглядами удаляющийся «Отважный». Несколько непривычно было видеть силуэт коча лишь с одной грот-мачтой, удаляющийся в ту сторону, где через несколько часов вспыхнет закат. Но и у нас времени было меньше, чем хотелось бы, поэтому наш отряд из восьми человек при двух навьюченных лошадях, в сопровождении Сереги в качестве проводника и его четырех волчиц, выступил в сторону места крушения. Одного взгляда на Серегиных спутниц было понятно, что если он с ними еще не спит, то скоро будет, и Катька ему в этом деле не указ. Взгляды, которые эти молодки бросали на своего временного начальника, были особенными – собственническими, что ли… То ли они уже реализовали право свободного выбора, то ли только собираются это сделать, но все равно было видно, что «вопрос решен»..

Лиза уже много раз говорила, что Катька ревнует мужа к другим женам и вообще не соответствует высокому званию старшей супруги. Однажды у Сереги лопнет терпение – и он даст согласие сохнущей по нему француженке Мадлен Морель. Девушка она хоть куда, и внешностью, и умом, и характером, так что, поскольку Катька не соответствует должности старшей жены, ее отставка с этой позиции будет молниеносной и оглушительной. Ну да ладно. У меня и свои красотки есть: симпатичные, гладкие и умеренно упитанные, и своя старшая жена, вменяемая и адекватная. Так что Катины проблемы – это только ее проблемы, и если она отгребет их полной ложкой, то будет виновата в этом сама. Никто ее полной дурой быть не заставлял. И хватит об этом.

Лагерь мы решили разбить прямо на месте, на небольшой поляне поблизости от места катастрофы, и единственной небольшой проблемой могло стать отсутствие поблизости пресной воды: единственным ее источником был небольшой ручей метрах в трехстах от места крушения. Пока женский коллектив под руководством Тами ставил палатки и по всем правилам оборудовал кострище, чтобы с ходу приступить к готовке ужина, мы с Серегой, пошли посмотреть на предстоящий фронт работ (поскольку до заката было еще далеко).

Увиденная картина впечатлила. В нагромождении стальных балок, листов и прочего лома едва ли можно было узнать то, что когда-то называлось кораблем. При первом же осмотре стало ясно, что заказ деда Антона на некоторое количество стального лома вполне исполним. При крушении образовалось множество мелких обломков, которые разбросало по окрестностям, – Петрович при первом визите просто не обратил них внимания. Тут этого добра столько, что его еще вывозить и вывозить: при крушении парохода в три-пять тысяч тонн суммарный вес мелких обломков, подлежащих транспортировке, будет исчисляться сотнями тонн. Нам столько не выпить, то есть не переработать, по крайней мере, на первом этапе. Нам сейчас сотню-другую килограмм, а не тонн – больше коч не поднимет. Он и так будет гружен оловянной рудой и барахлом эвакуируемых кельтов если не доверху, то близко к тому. Тут я могу рассчитывать только на благоразумие Петровича. Лучше сделать вдвое больше рейсов, чем рисковать перевернуться посреди Бискайского залива. Таким образом собирать и вывозить следует только самые легкотранспортируемые обломки, и то в количествах, минимально необходимых. А остальное по возможности сваливать в кучи.

Поставив на этом месте галочку, я перешел к осмотру места предстоящих работ. При первом обходе легких мест, где можно было бы прокопаться под обломки, не просматривалось. Петрович сразу так и сказал: чтобы попытаться растащить эту свалку, требуется хороший гусеничный трактор и веселые парни с автогенами наперевес. Можно без автогенов: срубать заклепки зубилами, как это делали на заре стального судостроения, – только это долго и требует больших затрат физического труда. Неандерталки, конечно, могут поработать зубилами и кувалдами, но насущная необходимость такого извращения пока не очевидна.

Продолжив осмотр с обходом по кругу, я обнаружил, что с трех сторон место крушения относительно доступно, ибо легкий бурелом не в счет, но с четвертой стороны находился склон холма, поросший густыми зарослями ежевики. Некоторые обломки придавили ежевичник, но основная часть их лежала на чистом месте, и у меня возникло сильное желание добраться до них с той стороны или хотя бы повнимательнее рассмотреть их оттуда. По счастью, склон холма опускался достаточно круто, представляя собой естественный амфитеатр, а по верхней кромке зарослей проходила звериная тропа, которая требовала лишь небольших дополнительных усилий по расчистке от колючих ежевичных ветвей, карабкающихся вверх по склону, чтобы стать проходимой и для человека^[17].

И вот, когда просвечивающее сквозь стволы сосен солнце коснулось горизонта, я наконец занял такую позицию на склоне, с которой через стволы деревьев с относительно небольшого расстояния смог рассмотреть место крушения с четвертой недостающей стороны – и тут же понял кое-что важное.

– Смотри, молодой, – сказал я сопровождавшему меня Сереге, – ваша с Петровичем ошибка была в том, что вы посчитали, что машинное отделение у этой лоханки находилось в центре; но это не так, котлы и машины у нее были в корме, которая как бы лежит почти отдельно. А носовая часть с грузовыми трюмами – вот она, лежит на правом борту палубой к нам. Борт, на который все эту упало, разумеется, смяло от удара, но грузовые люки в палубе целы и теперь к ним надо только прорубиться через заросли. А то, что мы видели с той стороны, это средняя часть корпуса со вторым грузовым трюмом, разрушенная до неузнаваемости. Не исключено, что пароход все же не увернулся от немецкой торпеды, и в этот момент его и настигла временная воронка. Первым отломился нос, потом кусками посыпалось то, что осталось от середины корпуса, а уже потом на эту кучу хлама упала корма с котлами и машинным отделением. Теперь понятно?

– Понятно, – сказал Серега, – черт его знает, как так получилось, Андрей Викторович…

И это вместо извинений. Ну да ладно. Солнце совсем спряталось за горизонт, стремительно наступает вечер, и нам с Серегой нужно отступать обратно в лагерь, где мои жены, и нынешние и будущие, уже готовят ужин из привезенных с собой продуктов. А делами мы займемся завтра с утра. Еще предстоит подумать о том, как прорубиться к трюму через самую сердцевину ежевичника, затратив минимальное количество усилий.

4 июля 2-го года Миссии. Среда. За час до полудня. Примерно в пяти километрах от устья Гаронны, временный лагерь исследователей обломков парохода.

Андрей Викторович Орлов, прапорщик запаса, главный охотник и военный вождь племени Огня.

Прорубаться через плотные колючие заросли ежевики оказалось занятием не таким простым, как мне казалось первоначально. Это не одиночные ветви, которые легко можно отсечь ловким ударом. Больше всего эти заросли напоминали спутанную в клубок колючую проволоку. Рубить такое препятствие мачете, конечно, можно, но результат получается сомнительным. После нескольких болезненных царапин, при мизерных результатах, стало ясно, что прорубиться напрямую можно только в защитном костюме из толстой кожи или брезента. Ну, или в средневековой кольчуге и латных рукавицах. В противном случае задолго до конца работы все мои легко одетые нынешние и будущие жены окажутся израненными до полной утраты трудоспособности, да и мой камуфляж превратится в лохмотья. Тут больше подошел бы инструмент для проделывания проходов в проволочных заграждениях, ножницы для резки проволоки с метровыми рукоятями, – но, увы, ничего подобного у нас не имеется.

Идея Тами развести костер и, постепенно продвигая его вглубь зарослей, прожечь себе проход, я отверг на корню. Лесной пожар нам тут совсем не нужен. Местные, когда таким образом пережигают стволы деревьев на свои знаменитые челноки-однодревки, принимают просто эпические меры пожарной безопасности, со всех сторон окапывая обреченное дерево и следя, чтобы от кольцевого костра даже искорка не отлетела в сторону. А тут – начало июля, палая ежевичная листва, и сосновые иглы сухо шуршат под ногами. Стоит развести костер – и все это сначала затлеет, а потом, не разбирая дороги, полыхнет низовым пожаром. Нет, это точно не наш метод.

Так же я не одобрил и идею свалить в сторону обломков корабля одну из вековых сосен и использовать ее ствол в качестве моста. Нет, идея сама по себе неплохая, не сулящая неприятностей вроде лесного пожара, но она неосуществима – в силу того, что свалить такую сосну мы можем только цепной электропилой, которой, ее во-первых, при нас нет, а во-вторых, даже если бы она и была, ее тут совершенно нечем запитать. И вообще, всемогущество нашего электроинструмента ограничено длиной электрического кабеля или возможностью доставить к месту проведения работ генератор вместе с приводом. Пора переходить на мускульную силу. Топор лесоруба или пила «Дружба-2», конечно, замедлят темп проведения работ, но одновременно снимут нас с электрического поводка; но опять же – чего пока нет, того нет.

Отступаем от проблемы не солоно хлебавши, поскольку пробиться к грузовому люку со стороны ежевичных зарослей в лоб не представляется возможным. Необходимо искать другой путь или другие методы.

Еще раз как можно ближе обхожу место крушения по кругу. Со стороны лагеря сборщиков водорослей, откуда Серега и начинал свою эпопею – бесформенное нагромождение фрагментов корпуса, листы обшивки, частью с балками^[18], частью без. Упади корабль не в лес, а на ровное место – и эти обломки рассыпались бы в разные стороны, открывая доступ к грузу, выпавшему на место крушения. Но стволы деревьев ограничили их распространение ближайшими окрестностями. Кое-где они растут так тесно, что похожи на ограждающий эту свалку забор. За пределы этого нерукотворного ограждения выпали только небольшие фрагменты – вроде мелких обломков и ящиков с оружием и боеприпасами, которые хранились в разрушенном трюме или надстройке (а быть может, увязанные в штабель и укрытые брезентом, были складированы прямо на палубе).

Рецепт тут прост. Необходимо спилить деревья, которые ограждают место крушения, а потом мощной техникой растащить обломки. Но вот техники у нас нет, а рычажная таль, работающая через полиспаст, которая может ее заменить, оказывается бесполезной из-за того, что деревья пилить нам все-таки нечем. Нет, в конечном итоге за год-другой мы с этим справимся. Соберем валяющийся тут повсюду металлический лом и перекуем его в топоры и прочие дельные вещи. Потом явимся сюда во всеоружии зимой по санному пути и первым делом пробьем к месту крушения просеку, используя срубленные деревья для строительства склада-пакгауза в устье Гаронны. И лишь после этого, расчистив окрестности, приступим к методичному растаскиванию обломков при помощи рычажной тали или даже самодельных кабестанов на конной тяге. Зимой и ежевичник можно будет прожечь безо всякой опаски. Когда кругом сугробы, лесных пожаров не бывает по определению. Если подойти к вопросу по-хозяйски, то в итоге этот пароход будет утилизирован как свинья у хохла, от которой по обычаю после разделки остаются только зубы да дерьмо.

Но я в какой-то мере заразился паранойей Петровича и оттого вынужден задать себе главный вопрос. Есть у нас время для столь кропотливого подхода к снаряду или уже завтра нас настигнет нечто такое, отбиваться от чего нам придется, используя любые доступные возможности? И еще один вопрос. Что такое лежало во втором трюме, что эту халабуду буквально разнесло вдребезги и пополам? Я-то не Петрович и не Серега, и представляю себе суть вопроса во всем его многообразии. Начинка тогдашних торпед была так себе. Знаменитая «Лузитания» никогда бы не утопла, если бы немецкой торпеде не помог внутренний взрыв. Этот пароход, в десять раз меньшего водоизмещения, будь он гружен инертным железом, от одной торпеды, возможно, тоже пошел бы на дно, но то, что мы видим здесь, больше подходит под определение «разнесло на куски». Видел я такое в хронике, когда после сильнейшего взрыва нос транспорта тонет отдельно, корма отдельно, а того, что посередине, просто нет. Корпус, разломившийся пополам и сложившийся «перочинным ножиком», выглядел бы совсем иначе. Хрен его знает, что там могло быть: фугасные снаряды к тогдашним гаубицам или просто тротил «в ящиках» для дальнейшей расфасовки на французских снарядных заводах.

Но впрочем, это совсем неважно. Важно, что эти груды металлического хлама, в которые превратилась средняя часть корпуса, могут оказаться пустышкой, и под ними не окажется ровным счетом ничего ценного. Лезть в корму тоже не имеет смысла. Груза там не может быть по определению, а только мертвое ржавое железо. А оно нам пока глубоко параллельно. Остается только носовая часть, если судить по количеству грузовых люков, с двумя трюмами. Если добраться до них через бывшую палубу со стороны ежевичника не получается, то остается только форштевень и место перелома. При этом надо учитывать, что даже упав на землю с сохранением относительной целостности, носовая часть корпуса все равно изрядно деформировалась. Подбойный нижний борт смяло, отчего форштевень оказался фактически на уровне земли. И он тоже лежит в ежевичнике, только тут заросли не столь густые, как те, что со стороны палубы, и ширина полосы кустарника не несколько десятков, а три-четыре метра. Если перекинуть через эту полосу кустов щит из связанных между собой сыромятными ремнями стволиков молодых сосен (которых тут более чем достаточно), то можно взобраться на вздымающийся бугром борт и пройти по нему до конца, чтобы в итоге понять, откуда тут растут ноги и откуда руки. А также глянуть сверху на слегка заваленное обломками место излома корпуса на предмет того, стоит ли пытаться его разгребать.

Теперь зададим себе вопрос, есть ли смысл вообще туда лезть. Что на войне расходуется быстрее всего? Есть две вещи, которые солдат потребляет каждый день: еда и патроны. Снаряды и взрывчатка, кстати, тоже относятся ко второй категории. Новое оружие в больших количествах обычно поступает на фронт только вместе с воинскими контингентами. Не исключено, что оружие, которое мы нашли разбросанным в окрестностях места крушения, предназначалось исключительно для замены утраченного в боях. Несмотря на то, что зачастую патроны-снаряды идут в ущерб еде, носовые трюмы вполне могут быть заполнены ящиками с банками тушенки. Самый бесполезный груз, какой я только могу вообразить. Хотя будем все же надеяться на лучшее. На ту же саперную взрывчатку (которая поинертнее, чем тротил), а еще лучше, чтобы там оказались патроны или, в крайнем случае, медикаменты… Хотя в Первую Мировую, кажется, антибиотиков еще не было, сульфамидов тоже, и лечили раненых, как говорится, чем попало. Но все равно, как мне кажется, лезть стоит.

Два часа спустя, там же.

Андрей Викторович – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Пока Тами, Санрэ-Соня и Илэтэ-Ира готовили обед, волчицы Сиху, Туле, Рейэн и Аяша мастерили заказанные мною мостки. Собственно, по рождению они никакие не волчицы, а все взятые в клан Волка из других кланов в качестве то ли жен, то ли наложниц. Фраза «Ты идти с нами» – вот и все ухаживание. Слишком вежливо для похищения и слишком грубо для предложения руки и сердца. В родных кланах этих молодух никто не ждет, ведь для того, чтобы их там признали чем-то отличным от нуля, они должны как минимум стать женщинами вождей. Ну что же, у этих четырех мечта скоро исполнится; но они уже понимают (не такие уж дурочки), что их бывшие кланы в их же будущем не играют уже никакой роли.

Племя Огня, возглавляемое кланом Прогрессоров, получая одно вливание за другим, быстро превращается в народ. И эти женщины вместе со своими детьми (теми, которые уже рождены и живы, и теми, которые еще только будут), уже находятся внутри этого народа. А вот потомкам членов прочих кланов потребуется еще побороться за этот привилегированный статус, который их детям достанется по праву рождения. А потому волчицы, вне зависимости от происхождения, лояльны, старательны, и их ничуть не пугает перспектива стать девятой, десятой (и так далее) женой вождя этого народа. Тем более что у нас в семьях есть первые (то есть старшие) жены, но последних по определению не бывает. В моем личном женском подразделении есть сержант – Лиза, а все остальные рядовые равны между собой, без всякой дедовщины или землячества. Вот закончим с разведкой парохода – и я сразу начну учить своих личных волчиц стрелять из «американки». Таким чем больше делаешь знаков высокого доверия, тем они тебе вернее.

И вот, вкусив положенного обеда, мы все впятером берем пятиметровое сооружение, собранное из стволиков сосен-подростков (которых буквально душат соседи-великаны) и топаем к тому месту, где я еще утром наметил форсировать колючие заросли. При этом собранные бывшими волчицами мостки оказываются такими тяжелыми и неудобными для переноски, что я честно подставляю под них свое плечо. Для моих будущих жен это так же невероятно, как если бы олень вышел из леса и заговорил человеческим голосом. Вежливое обращение и слова приязни и участия они перенести еще могут, а вот прямую физическую помощь пока нет. Их прошлые благоверные, пока мы их не убили и не выкинули в реку, вели себя совершенно иначе. Охотники в походе несут свои благородные копья и мешки с охотничьими принадлежностями, а прочую необходимую для жизни «ерунду» должны перетаскивать женщины и подростки.

Впрочем, идти предстояло совсем недалеко, – и вот уже поверх колючих кустов между тропой и форштевнем брошены мостки. Надо сказать, это весьма зыбкая конструкция. Колючие кусты, которые она придавила, ходят ходуном, и для пущей страховки ближний конец привязан к вбитым в землю кольям. Аяша вызывается идти первой. Она у нас самая маленькая и легкая, раза в два легче меня самого, и я, скрепя сердце, даю ей согласие. Экс-волчица разувается, я подкидываю ее под легкий задик – и она, легко шлепая босыми пятками, взбегает по мосткам до самого форштевня, и те даже ничуть не прогибаются. И вот Аяша уже там, на корпусе корабля; она наклоняется и чуть поправляет мостки.

– Любимый! – кричит она мне, – я держать, ты идти, быть хорошо!

Ну нифига себе заявочки. Я им уже любимый. И всего-то для этого требовалось немного чисто отеческой заботы и человеческого отношения без придирок и скидок любимцам, то есть любимицам. А если я их начну холить и лелеять, как это положено в отношении законных жен, то в кого я тогда превращусь? В солнцеликое божество? Ну да ладно… Сообщаю Сиху, Туле и Рейэн, чтобы они ждали нас здесь, потому что мы с Аяшей всего лишь идем на первую разведку и скоро вернемся. Затем взбираюсь на мостки. Те колышутся, но я в несколько осторожных шагов пересекаю опасное место – и вот уже мои ноги в ботинках стоят на ржавой шершавой поверхности корабельного борта. Впереди – с полтора десятка метров крутого подъема на скулу носовой части, после которой должен уже начаться ровный борт.

Вскарабкавшись на самый верх, останавливаюсь, чтобы осмотреться. Во-первых – высота как минимум трехэтажного дома, с соответствующим обзором во все стороны. Во-вторых – дальше дороги просто нет. Когда эта бандура зимой грохнулась правым бортом на твердый мерзлый грунт, носовая часть отломилась ровно по той переборке, что отделяет собственно носовой отсек^[19] от первого грузового трюма; заклепки повылетали, листы обшивки разошлись – и сейчас перед нами зияет разрыв почти двухметровой ширины, одним краем уходящий под нагромождение обломков, придавивших киль. Прыгать через этот провал опасно, да и не нужно. Зато он дает возможность заглянуть в трюм и выяснить, что там находится. Хотя бы приблизительно. Встаю на одно колено на краю провала и снимаю с пояса мощный светодиодный фонарь, аккумулятор которого я дополнительно зарядил^[20] до упора перед отплытием из Большого дома. Луч яркого бело-голубого света рассекает темноту. Надо сказать, что тут не один трюм, а два: верхний^[21] и нижний. И эти трюмы далеко не пусты, на дне у них груды деревянных ящиков. В верхнем – ящики побольше и на вид явно полегче, со стенками из фанеры, а вот в нижнем – как раз похожие на те, что используются для упаковки патронов или гранат. Оружейных ящиков не видно, но это еще ничего не значит. Они могут оказаться на самом дне этой кучи, могут быть и в следующем трюме, но ясно одно – оружия много не бывает. Сражающийся фронт требует снарядов и патронов; и, несомненно, именно это, пусть и в некоторой пересортице, преимущественно и отправлялось на войну через океан.

Но это в общих чертах. А вот чтобы точно разобраться, что к чему, необходимо спуститься вниз и хотя бы бегло обследовать эти нагромождения. Но это не так-то просто сделать – отсюда до ящиков не меньше четырех-пяти метров, а это значит, что для спуска потребуется лестница. И изготавливать ее опять же придется при помощи мачете-кукри, американских ножевидных штыков и такой-то матери. Полцарства за нормальный саперно-строительный инструмент: пилы, топоры, молотки, а также лопаты и прочие киркомотыги… Но думаю, что в итоге мы со всем справимся, ведь решена главная задача: найти ход в трюм этой лежащей на боку лоханки.

– Возвращаемся, – говорю я Аяше, – нам нужно спуститься вниз, а для этого потребуется проделать еще очень много работы.

Спустившись по мосткам обратно на землю, я оглянулся на носовую часть потерпевшего времякрушение корабля, и подумал, что все это выглядело бы совсем по-другому, если бы временная ловушка открылась у него прямо по курсу. Тогда был бы неизбежен удар о землю этим самым носом, в результате чего его бы смяло в гармошку, или вообще свернуло на бок. А тут явно земли первой коснулась задняя часть, и только потом приложилось все остальное. С кормовой частью картина аналогичная. Из этого можно сделать вывод, что события развивались в следующей последовательности: атака подводной лодки, попадание торпеды в середину корпуса, взрыв груза снарядов или взрывчатки, разлом корпуса пополам с полным разрушением трюмов и надстройки в средней части… И только после этого под практически утонувшим кораблем открывается ловушка, куда его и засасывает, как дерьмо в слив унитаза – весь, без остатка, включая даже самые мелкие фрагменты. При этом открыться эта ловушка должна была сразу после взрыва, практически мгновенно, и также быстро закрыться после того, как все обломки оказались в нашем мире. Прав Петрович, прав… Нас сюда заманивали как детей на сладкое, да еще поторапливали исчезновением возможности сбежать из своего мира… а вот остальных грубо ловили – как бабочек сачком. Впрочем, это ничуть не изменяет нашей задачи выжить и все же попытаться создать свою цивилизацию. Совершенно не важно, естественны происходящие с нами события или это чей-то эксперимент; жить и сражаться мы будем по-настоящему.

6 июля 2-го года Миссии. Пятница. Полдень. Временный лагерь думнониев на побережье Корнуолла.

Люси д`Аркур – медсестра и замужняя женщина

Сегодня мы наконец дождались возвращения месье Петровича. Без задней мачты его корабль выглядел непривычно, но только так можно было попытаться вывезти отсюда быков, которых думнонии запрягают в свои повозки. Их тут три пары и интересуют они наших вождей не только в качестве тягловой силы, но в основном – в качестве племенных производителей. С нас – прирученные дикие бизонихи, а с леди Гвендаллион домашние быки, годные ходить под ярмом, ведь машины рано или поздно сломаются. Но главной новостью оказалось не это, а то, что наша деятельность по добыче оловянной руды заканчивается. Нет, все собранное будет вывезено до последнего кристаллика, – но и только. Наш вождь месье Петрович говорит, что на первое время, пока мы не занимаемся выплавкой бронзы, олова месье Антону хватит с избытком, но зато некоторых кельтских специалистов с нетерпением ждут в Большом Доме. В первую очередь это Онгхус-кузнец и Альбин-гончар – работы им там хоть отбавляй, особенно кузнецу…

Но самым шокирующим известием для меня было то, ДЛЯ ЧЕГО в Большом доме срочно понадобился кельтский кузнец. Пароход с американским оружием времен первой мировой войны, потерпевший времякрушение недалеко от устья Гаронны. Вся команда погибла, но смертоносный груз уцелел. И эта новость так встревожила наших вождей, что они объявили племя Огня практически на осадном положении.

– Понимаешь, Люся, – сказал месье Петрович, – к нам что-то зачастили визитеры из иных времен. И это, вероятно, мы еще не обо всех знаем. Кто-то, быть может, был менее удачлив, чем Виктор Легран, а кто-то пока не вышел с нами на контакт. И это хорошо, что не вышел. Ведь провалиться к нам могут не только мирные туристы и беженцы от большой беды, но и нехорошие люди. У нас, у русских, говорят, что если кто-то повесил на стену ружье, то скоро обязательно начнется стрельба. Поэтому следует быть наготове, оружие держать заряженным, а порох сухим.

После этих объяснений он торжественно вручил мне и мужу по пистолету Кольта вместе с кобурой – как он выразился, «в качестве знака офицерского достоинства». Кривой кинжал для подтверждения статуса у меня уже есть, и вот теперь появился еще и пистолет, который я совершенно спокойно повесила на пояс, как еще одно подтверждение своего высокого положения в обществе. С другой стороны… Люси д`Аркур, в кого ты превратилась?! Ты же теперь совершенно не похожа на себя прежнюю… даже слово «вожди» не вызывает в тебе того яростного сопротивления, как прежде. Твои прежние подруги по фем-движению были бы в шоке, увидь они сейчас тебя такую: с короткой стрижкой, обветренным лицом, мозолистыми руками, пистолетом на поясе и мужем-дикарем. «У тебя есть муж?!» – удивленно-испуганно восклицали бы они. А уж вид моего чуть оттопыренного живота и вовсе привел бы их в состояние неконтролируемой паники. Выйти замуж за дикаря, да еще родить от него ребенка! Ужас! Немыслимо! И никого бы не волновало, что этот дикарь в сто раз умнее любой из моих подруг, потому что здесь, в Каменном Веке, где еще нет ни школ, ни университетов, до всего требуется доходить своим умом…

Но я теперь смотрю на все по-другому и вижу, как слепы и глупы были мои прежние единомышленницы, и в то же время я поддерживаю все действия русских вождей, нацеленные на то, чтобы охранить и усилить наше пока что маленькое и слабое цивилизованное общество. Теперь я понимаю, что для достижения этой цели хороши все средства, и поэтому известие о казни трех подростков-волчат, ставших организаторами мятежа, не вызвало в моем уме ни малейшего протеста. Ведь эти маленькие дикари строили злодейские планы, ради возврата к приятным им порядкам; они хотели затоптать наш очаг цивилизации и убить нас всех. Русские говорят «как аукнется, так и откликнется» и я повторю за ними эти слова. А еще полгода назад я совершенно искренне возмутилась бы такой нечеловеческой жестокости – отрубить трем несовершеннолетним мальчишкам головы. Но теперь я думаю обо всем этом точно так же, как и русские вожди. Общество должно иметь право защищаться от малолетних отморозков, желающих ниспровергнуть его основы, потому что иначе плохо будет всем. И что такое на фоне сохраненной цивилизации несколько отрубленных ради этого глупых голов?

Вместе с месье Петровичем и его кораблем к нам прибыл и падре Бонифаций. Неутомимый труженик, он старательно учит русский язык, и всего через две с половиной недели уже способен общаться с русскими вождями без посредничества Виктора Леграна. По крайней мере, все выглядит так, что эти двое, шаман и священник, между собой полностью спелись. Первым делом падре собрал всех местных и устроил с ними странное мероприятие: наполовину богослужение, наполовину митинг. Как сказал месье Петрович, это он разъяснял людям их будущее положение, а также сообщал, кто выезжает на новое место жительства первым рейсом, а кто потом. Одним словом, суета воцарилась необыкновенная, тем более что месье Петрович распорядился погрузить сначала рабочий инструментарий отбывающих мастеров и возвести на борт первую пару быков, и только потом грузить касситерит.

При этом выяснилось, что наше семейство: мой муж, я, Тиэлэ-Тина, Каэрэ-Кася и Суэрэ-Инна, – останемся здесь до конца и покинем этот берег только с последним рейсом, – это нужно было для того, чтобы все местные видели, что их не бросают и не покидают на произвол судьбы. В качестве утешительного приза месье Петрович, кроме пистолетов, вручил нашей семье оружие с того парохода: американский помповый дробовик и армейскую винтовку, к которым прилагалось по большой металлической консервной банке с патронами. Теперь мы более качественно могли добывать мясо и защищать местных от крупных хищников. Несмотря на то, что эта унылая местность мне смертельно надоела, я приняла решение распоряжение вождя со всем возможным стоицизмом. Если так необходимо, чтобы мы оставались здесь, то мы останемся и продолжим играть роль представителей высшей власти.

Это – еще одно отличие меня нынешней от прежней Люси д`Аркур, которая непременно устроила бы скандал, требуя, чтобы ее вывезли первым же рейсом, и не желала бы ничего слышать о государственных интересах. Правда и в том, что племя Огня для меня куда дороже Пятой республики: оно ко мне значительно ближе, и в нем, несмотря на всю авторитарность русских вождей, моего мнения спрашивают гораздо чаще, чем в двадцать первом веке… Точнее, не так: Пятая республика спрашивает моего мнения только тогда, когда нужно из нескольких абсолютно одинаковых марионеток выбрать одного депутата или президента, а в племени Огня, несмотря на всю авторитарность вождей, постоянно учитывают мои интересы. Поэтому я охотнее буду выполнять распоряжения месье Петровича, который думает обо мне каждый день и час, чем приказы месье Саркози и его министров, – идут они все куда подале, ведь я за них не голосовала, а они даже не подозревают о моем существовании.

Тогда же и там же. Отец Бонифаций, капеллан племени Огня.

Нельзя сказать, что отцу Бонифацию было легко наставить на истинный путь членов клана Рохан. Хоть это не было так очевидно для сторонних наблюдателей, но с момента отъезда несгибаемой леди Гвендаллион и самого священника настроения среди оставшихся думнониев становились все более упадническими. Некоторые даже поговаривали, что лучше было бы попасть в рабство к саксам, чем сгинуть здесь, на Берегу Нерожденных Душ, оказавшись во временах задолго до Рождества Христова. Другим было непонятно, кому и как им следует молиться, и они опасались нагрешить при этом вольно или невольно. Третьих тревожило, что их заставят поклоняться неведомым богам князя-колдуна, взять по несколько жен и вообще вести себя не так, как подобает добрым христианам. Основным питательным продуктом для подобных брожений являлись законные жены глав семейств, которые опасались, что при новых порядках их положение будет поколеблено или они вообще утратят свой статус. Отцу Бонифацию пришлось потратить немало усилий прежде чем эта пена была укрощена, а зачинщицы скандалов начали каяться по всем правилам.

Только два человека из остававшихся на этом берегу вели себя достаточно безмятежно и почти с радостью подчинились распоряжению собирать манатки и готовиться к отъезду в главное поселение князя Сергия ап Петра. У Онгхуса-кузнеца просто не было жены, которая ежечасно сосала бы его мозг и клевала печень. Он и раньше-то был на привилегированном положении, ибо кузнецы, хоть у кельтов, хоть у саксов с англами, явление не настолько уж частое. Не каждый может обучиться тонкостям работы с железом, а уж хороших кузнецов было еще меньше, чем тех, кто просто был способен бить молотом по наковальне. Так же, как его отец и наставник, был спокоен и молодой человек по имени Одхан. Перспектива оказаться женатым примерно на десятке молодых красоток не пугала, а скорее, возбуждала этого совсем еще молодого человека. Так что семейная бригада кузнецов, не колеблясь даже в малейшей степени, принялась готовиться к отъезду.

С семьями Альбина-гончара и Корвина-плотника было сложнее. Жена гончара, двадцатитрехлетняя Винни, и жена плотника, тридцатидвухлетняя Кассади, упирались переезду изо всех сил, ибо здесь была хоть страшная, но привычная жизнь, а там, в стране князя-колдуна, им придется подчиниться чуждым и непонятным правилам. Открыто выражать свое мнение они опасались, так как Виллем-воин, фанатично преданный леди Гвендаллион, был готов оторвать любую глупую голову, которая только попытались бы раскрыть рот против распоряжений главы клана. А распоряжение были однозначны. Клан Рохан должен переселиться за море в земли князя-колдуна и без остатка влиться в подчиненное ему племя Огня. А тут еще – новость о том, что леди Гвендаллион по всем правилам вышла замуж за князя-колдуна и передала ему полную власть над кланом Рохан. Поэтому кумушки гадили исподтишка. В разговорах с товарками по несчастью и мужьями они говорили, что обычаи племени Огня должны быть противны любой честной христианке. Подумать только: там мужчинам принято иметь несколько жен, а мужчины и женщины каждый Божий день совместно голышом купаются в реке…

Узнав о таких разговорах, отец Бонифаций собрал свою паству и прочитал ей большую проповедь, просвещая, увещевая и грозя ослушникам разными карами. Он говорил, что сейчас еще идет Шестой День Творения, в условиях которого неприменимы законы и установления, действительные в седьмом веке от Рождества Христова. На первое место в нынешнее время, когда не родился еще ни Христос, ни Дева Мария, ни апостолы, выходят первейшие заповеди Творца: плодиться и размножаться, а также добывать хлеб в поте лица своего. При этом, чтобы не возник блуд, которым обычно занимаются желающие мужчину вдовы и бобылки, в племени Огня установлено, что все женщины должны иметь своих мужей и, кроме того, чтобы все жены одного мужа были меж собой добрыми подругами и не испытывали друг к другу ни злобы, ни ревности.

А если кто вздумает бунтовать против таких установлений, продолжал отец Бонифаций, или будет замечен в их злобном игнорировании, того постигнет кара князя Сергия ап Петра, который никакой не колдун, а просто умнейший человек, осененный благодатью самого Творца. Бунтовщиков в племени Огня подвергают духовной казни, при этом человек считается мертвым, все браки, в которых он состоял, считаются расторгнутыми, а тело, еще живое и дышащее, но уже не имеющее ничего, даже собственного имени, поступает на перевоспитание тяжелым физическим трудом. Потом, по мере излечения и взросления обновленной души, ей постепенно возвращается имя и человеческое достоинство, но только это будет уже совершенно другой человек, который никак не сможет претендовать на наследство от своего прежнего «я». Ни брак, ни какое-либо имущество не может перейти к новой сущности от ее предшественников, и ей все придется начинать сначала.

Надо сказать, что эта проповедь если не убедила, то хотя бы напугала мятежниц. Повергаться столь ужасному наказанию – жить и видеть, как тебя считают мертвой и хоронят, и никто даже случайно не перебросится с тобой даже словом, заставила их держать свои мысли при себе и не высказывать их вслух. Одни потом поменяют свое мнение, другие до глубокой старости будут скрывать внутри себя ненависть к тем порядкам, среди которых они имеют честь жить. Поэтому отплытие «Отважного» в очередной рейс к Большому Дому не обещало каких-либо серьезных катаклизмов. Все шло своим чередом.

11 июля 2-го года Миссии. Среда. За час до полудня. Примерно в пяти километрах от устья Гаронны, временный лагерь исследователей обломков парохода.

Обратный переход к устью Гаронны с быками на палубе никто не назвал бы приятным путешествием. Испуганная скотина рвалась с привязи, мычала и гадила в неумеренных объемах, так что казалось, весь «Отважный» снизу доверху провонял навозом. Словом за трое суток перехода Сергей Петрович проклял все на свете. Хорошо хоть погода была благоприятной и Бискайский залив не ревел штормовым ветром, а ласково плескался солнечными бликами. Курорт, да и только. В седьмом веке климат в Корнуолле тоже был далеко не полярный, но нечто подобное из всего клана Рохан мог видеть только Виллем-воин, когда в качестве наемника странствовал по дальним южным землям.

Но Виллем-воин оставался пока в лагере на побережье Корнуолла, остальным же, не имевшим его жизненного опыта, оставалось лишь дивиться, глядя по сторонам. Немалое удивление вызвало и устье Гаронны. Обрывистые скалы, круто падающие в море по левому борту и отлогий берег, поросший густым сосновым лесом – по правому. Вся эта картина словно говорила, что они и в самом деле где-то в море пересекли некую границу и приплыли в еще один новый мир, колдовскую страну князя Сергия ап Петра, который вовсе никакой не человек, а самый всамоделишный эльф. И подданные у него тоже эльфы, светлые и темные, а потому все у них не как у людей. Впрочем, поле трехсуточного путешествия члены клана Рохан, ни разу не моряки, были согласны даже на эльфов, лишь бы встать ногами на твердую землю.

Впрочем, не только пассажиры и экипаж «Отважного» с нетерпением ждали момента, когда они смогут сойти на берег, и, самое главное, свести на него скотину. Ибо замучила уже своим мычанием и беспрестанными попытками сигануть за борт. Встречающие также находились в нетерпении, ибо им было чем похвастаться перед Сергеем Петровичем; кроме того, на берегу имелся груз, который требовалось срочно отправить к селению у Большого Дома, так сказать, попутным рейсом. А то в самом деле – кузнеца везете, так захватите вместе с ним и необходимый для его работы металл. Поэтому, как только означенный князь-шаман вместе с отцом Бонифацием сошли на берег, навстречу им устремились Андрей Викторович и Сергей-младший. И тут же выяснилось, что даже семейство Корвина-плотника, прихваченное только для того, чтобы разбить кельтов на более-менее равномерные группы по числу рейсов, оказалось даже более чем в тему. Причем не у Большого Дома, а прямо здесь, в устье Гаронны. Но обо всем по порядку.

Тогда же и там же.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Увидев Андрея, по его загадочному виду я сразу понял, что ему удалось нечто, на что прежде и не надеялись. Штабель ящиков (скорее всего, с оружием) с одной стороны от главного охотника и военного вождя вроде бы подтверждал это соображение. По другую сторону громоздилась приличная куча металлолома, при виде которой у Онгхуса-кузнеца завистливо вспыхнули глаза. В его время железо хоть было уже и не на вес золота, но все же не валялось на земле бесформенными кучами. Длинные мечи, целиком откованные из стали, в то время могли себе позволить только лорды и князья, а простые дружинники обходились оружием попроще – копьями и топорами. И вдруг прямо на земле совершенно без дела лежит огромная куча железа, которой бы хватило, чтобы отковать оружие для немалой княжеской дружины.

Андрей тоже оценил этот взгляд и кивнул.

– Скажите этому человеку, – сказал он после обычных приветствий, – что я могу показать ему такое большое чудо, которое оставит его в удивлении на многие-многие годы.

– Что, господин предлагает мне увидеть еще больше железа? – спросил Онгхус-кузнец, когда отец Бонифаций перевел ему слова Андрея.

– Да, – с загадочным видом ответил Андрей, – гораздо больше. И ты, Петрович, тоже иди вместе с нами, честное слово, не пожалеешь. А твои пусть пока сводят бычков на берег. Мы тут о них позаботимся, а у тебя вместо них будет куда более важный груз, который с нетерпением ждут в Большом Доме.

– Металл и патроны? – попытался догадаться я.

– Не только, – загадочно улыбнулся Андрей, – иди с нами и на месте сам все увидишь. И, кстати, очень хорошо, что ты захватил с собою плотника. В Большом Доме ему делать нечего, а вот тут он, пожалуй, пригодится. Так что бери и его тоже.

И мы пошли: Андрей, я, отец Бонифаций, Онгхус-кузнец со своим сыном и Корвин-плотник. При этом Сергей-Младший, показавший мне плотный плетеный лыковый короб, до верха заполненный серой ноздреватой массой (то есть натуральной натриевой содой) и отправился пасти свой бабий батальон. Правильно, у него есть фронт работ, и он его делает, а добытая им сода позволит нам производить листовое стекло, а также варить кусковое мыло вместо изрядно поднадоевших жидких «соплей». И эту соду вместе с металлоломом мне также предстоит срочно доставить к Большому дому, потому что ее с нетерпением ждут и дед Антон, и его супруга. Но коч у меня не резиновый и запас плавучести у него не бесконечный. Как взять на борть все, что требуется, и при этом не потопнуть по дороге?

Додумать эту мысль я не успел – мы уже пришли. На меня это нагромождение металлолома не произвело особенного впечатления, видел я уже; а вот Корвин-плотник и, главное Онгхус-кузнец застыли в состоянии, близком к полному обалдению. Столько металла валяется просто так. После некоторой паузы, истраченной на благоговейное молчание, кузнец повернул голову и задал несколько вопросов отцу Бонифацию, а тот уже переадресовал их мне:

– Откуда здесь такой богатство? Там у нас, по вся Британия, не было разом так много железа!

– Это потерпевший крушение корабль из будущих времен, – ответил я, – когда сталь сделалась таким же простым и доступным материалом, как дерево. Теперь это все твой материал для работы. Дерзай, мастер, и люди тебя не забудут!

– Тут, – перевел отец Бонифаций ответ кузнеца, – железа хватит на сто жизней – такой как мой. Или, может, на тысячу, я не мастер считать такой вещи.

– Я имел в виду не только тебя, – сказал я, – но и твоих будущих учеников. К хорошему люди привыкают быстро, поэтому железа потребуется много. Не только того металла, который сейчас ты видишь перед собой, но и полученного путем собственной выделки Ты у нас единственный настоящий мастер, потому то тот, на кого мы возлагали работу по металлу, скорее, специалист по поиску и добыче руд, чем по искусству молота и наковальни. В случае успеха могу обещать тебе долгую безбедную жизнь, а твоим детям блестящее будущее.

– У меня только один сын, князь Сергий ап Петр, – буркнул в ответ Онгхус-кузнец, – и лорд ему не быть. А за добрый слова тебе спасибо, я делать что могу.

– Твой сын, – сказал я, – не смог бы стать лордом в вашей Британии, а у нас и ты и он могут занять самые высокие места в обществе. Все зависит от того, сколько вы для этого общества сделали. Заработаете на лордство – станете лордами.

– Благодарствуем, князь Сергий ап Петр, – перевел священник ответ поклонившегося кузнеца. – Я думать над твои слова. Очень хорошо думать.

И тут я поймал заинтересованный взгляд Корвина-плотника, и подумал, что как раз ему, чтобы стать лучшим, придется буквально выпрыгнуть из штанов, ибо перед ним стоим мы с Валерой. Впрочем, если он будет не лучшим, а просто хорошим специалистом, то и тогда в нашем обществе он будет жить ничуть не хуже любого корнуолльского лорда, ибо нас с Валерой в самом ближайшем будущем банально не хватит, чтобы закрыть весь фронт работ, и придется брать учеников. Использование женщин в качестве рабочей силы – это все же вынужденный экспромт и экзотика; я бы предпочел, чтобы на лесопилке и прочих подобных местах, работали нормальные работяги, которых среди аборигенов этого времени меньше, чем альбиносов. Увы, это действительно так.

Итак, оставив Онгхуса-кузнеца ковыряться в груде ржавого железа, предупредив лишь, чтобы он не лез в дебри, мы (все прочие, включая того же самого Корвина-плотника) проследовали за Андреем по тропе куда-то в обход груды обломков, куда мы в прошлый раз и не лазили. Не до того было. И вот наша честная компания подошла к корявому деревянному трапу, ведущему с тропы на форштевень лежащей на боку носовой части. Жерди, связанные сыромятными ремнями – технологии как раз на уровне каменного века.

– Вот, – сказал наш главный охотник, – сделано при помощи мачете-кукри, американских ножевых штыков и такой-то матери. Да и не специалисты мы. Подниматься рекомендуется по одному, двоих эта конструкция может и не выдержать. Именно поэтому мне сюда нужен настоящий плотник с инструментом, ибо вход в пещеру Аладдина следует обустроить как минимум по-царски.

Да, слова о пещере Аладдина внушили мне оптимизм. Очевидно, за ту неделю, пока я мотался туда-обратно, наш главный охотник все-таки сумел добраться до секретов этого парохода. И точно: когда мы (по одному, как и советовал Андрей) поднялись на борт лежащей на боку носовой части и, преодолевая довольно крутой подъем, дошли до трещины, рассекающей обшивку от палубы почти до киля, то увидели две деревянные лестницы: одна из них вела в твиндек, а другая в нижний трюм. Там наш главный военный вождь и изложил свою версию этого времякораблекрушения – достаточно непротиворечивую, на мой непритязательный взгляд.

– Там, – закончил он говорить, махнув рукой направо в сторону нагромождения обломков, – ловить нечего. Ну или почти нечего. Все, что уцелело при взрыве и дальнейшем провале в прошлое – или здесь, в трюмах, или валяется по окрестностям. А теперь идем, то есть лезем, и опять же по одному…

Мы полезли. М-да, действительно пещера Аладдина… Разборка ящиков, сваленных в беспорядочную кучу, только началась, но уже сейчас было видно, что тут много всего: и комплекты новенькой военной формы со снаряжением, и медикаменты, применявшиеся для лечения раненых во время первой мировой войны, армейские палатки, полотнища брезента для тентов и прочие приятные бонусы. Разборка всего этого богатства только началась, и чтобы не проваливаться в легкие и непрочные ящики из тонких дощечек и фанеры, тут были проложены деревянные мостки, которые увеличивали площадь опоры. Ну чисто как на болоте. Трещина во второй палубе на уровне ящиков была еще довольно широка, и через нее мы проникли в нижний трюм. А там было то, что на войне расходуется быстрее всего – патроны винтовочного калибра. Много патронов. Считай, весь трюм был забит только ими, причем в подавляющем числе ящиков эти патроны были уложены не в обоймы, а в матерчатые пулеметные ленты для станковых пулеметов Браунинга. Андрей сказал, что ящиков с патронами к дробовикам совсем немного, а пистолетных, можно сказать, что и нет. Ну да, правильно. До изобретения пистолета-пулемета пистолетные патроны на линии фронта не есть предмет первой необходимости, ибо из своего табельного оружия господа офицеры могут только застрелиться или пристрелить дезертира и мародера. Действительно, запас как на небольшую войну. В наших условиях – величайшее сокровища и величайшая опасность, ибо даже столь большое количество патронов однажды кончится, и тогда наши потомки, которые будут рассчитывать на этот ресурс, останутся безоружными перед этим ужасным и беспощадным миром каменного века. Но двух мнений быть не может: брать это надо обязательно, и при этом наложить табу для использования всего этого богатства на охоте. Самодельные луки, арбалеты и прочее – пожалуйста, а вот это – только против людей, причем тех людей, которые угрожают будущему нашей цивилизации. Поэтому следует тут все вытащить, разобрать и переместить на склад, который еще предстоит построить, а часть перебросить для использования в Большом Доме. Пожалуй, Андрей прав: Корвин-плотник со своими инструментами нужен именно здесь. Значит, быть посему.

Приняв это решение, я попросил отца Бонифация довести его до того несчастного, которому предстояло работать под началом Андрея Викторовича, а сам заторопился на берег. Нужно было проследить за выгрузкой имущества семьи Корвинов и за погрузкой всего того, что Андрей собирался немедленно отправить в Большой Дом. А чтобы не булькнуть по дороге, я решил оставить на здешнем прибрежном лужку и быков. Потом я их быстренько переброшу вверх по течению, а сейчас пусть побудут здесь, под присмотром Сереги и его девчачьего коллектива.