– Итак, Павел Павлович, каково ваше мнение? – спросила императрица, когда Столыпин, Кутлер и Коншин вышли.
– Как говорил один известный персонаж, – ответил Одинцов, – лед тронулся, государыня Ольга Александровна, первый выстрел сделан. До этого дня мы только ремонтировали порушенное и собирали свою команду, но сегодня Вы сделали серьезную заявку на самостоятельную политику. Манифест об улучшении положения крестьян – это еще полбеды, но вот заявка на «Закон о дворянском сословии» была сделана Вами, по моему мнению, сгоряча в пылу полемики, а следовательно, преждевременно. Но бывшее нельзя сделать не бывшим, а посему будем играть теми картами, которые имеются у нас на руках.
– Значит, я все испортила, – расстроилась Ольга, – наверное, мне не стоило так близко к сердцу принимать слова господина Столыпина…
– Ну, все не так плохо, – пожал плечами Канцлер Империи, – есть в этом деле и светлые моменты. План по приведению дворянства в дееспособное состояние был вами высказан в весьма ограниченном кругу лиц, дававших подписку о неразглашении служебной информации, а тем более – сведений, составляющих государственную тайну. К тому же, подумаешь, известие. Крику от такой новости, конечно, будет – как от полоумного петуха на заборе, не без того; но, с другой стороны, надо понимать, что основным настроением образованной публики за стенами Зимнего дворца является фраза «так дальше жить нельзя». Правда, при этом у каждого имеется свое представление о том, как жить можно и нужно, но это уже дело десятое. Наши интеллигенты только ломают дружно, а вот построить что-то новое они не в состоянии, ибо сколько их есть на свете, столько у них и мнений…
– Между прочим, – сказала Ольга, – и Столыпин, и Кутлер, и Коншин – потомственные дворяне. Столыпин – из весьма состоятельной семьи, а двое других – из небогатых. И при этом все трое находятся в гражданской службе с окончания университета. Тихие неприметные рабочие лошадки, смирно тянущие тяжелый воз российских финансов. Не думаю, что их радует наличие по соседству дворян, которые имеют такие, как и у них, дворянские привилегии, но вместо службы Государю и Отечеству проедают выкупные платежи, кредиты Дворянского банка и арендную плату с принадлежащих их земель.
– Разумеется, этот факт их не радует, – согласился канцлер Одинцов, – но в то же время из сословной солидарности им невместно произносить на эту тему хоть какие-то речи. Хотя должен заметить, что они признают ваше право навести в этой сфере идеальный порядок. Ведь и император Петр Федорович, и тем более императрица Екатерина Алексеевна по своему воспитанию являлись людьми европейского воспитания, привыкшими к давно укоренившемуся своеволию дворянства. И ведь что самое интересное – Екатерина Великая окончательно вела дворянскую вольность всего за четыре года до того, как подобная система, доведенная до крайней степени маразма, с треском лопнула Великой Французской революцией. Все правильно понял ее сын император Павел Первый, но ему банально не дали закрутить гайки. Апоплексический удар табакеркой – и дело в архив.
– Павел Павлович, – поежилась Ольга, – так, может, нас того – тоже…
– Да нет, государыня-матушка, – ответил Одинцов, – с тысяча восемьсот первого года много воды утекло. И время сейчас не то, и люди совсем другие. Система, построенная на основе не обязанного службой дворянства, теперь близка к маразму и в России. До собственной великой революции, которая должна произойти по той же причине, что и во Франции, осталось всего ничего, и земля русская полнится предчувствиями великих неустройств. Если император Павел Петрович был в своих устремлениях одинок, да и не знал точно, чего он хочет (а потому метался из стороны в сторону как тигр по клетке), то мы, во-первых, имеем четкий и конкретный план, вкупе с образом лучшего будущего; а во-вторых – у нас имеется множество добровольных помощников, которые не предадут, а пойдут вместе с нами до конца.
– Вот те, – сказала императрица, – которые пойдут с нами до конца за Россию и ее народ, и достойны в самом деле называться настоящим дворянством. Нам нужны люди, которые будут служить Нам и Государству истово и преданно, а не просто присутствовать на службе, числясь офицером или гражданским чиновником.
– Ну, хорошо, – сказал Одинцов, – давайте поговорим конкретно. Для начала – какой срок службы вы собираетесь назначать своим служилым дворянам.
– Вот, – сказала императрица, доставая из секретера исчерканный черновик, – мы тут с вашей Дарьей немного подумали, и при первой прикидке у нас получилось вот что. Во-первых: стандартный срок службы – двадцать пять лет. У армейских офицеров в мирное время год службы идет за два года, у флотских офицеров на берегу также год за два, а поход в мирное время – год за три года. В военное время в глубоком тылу все так же, как и в мирное время, а в действующей армии у гражданских чиновников – год за три, у армейских офицеров – год за пять, а у флотских – год за семь лет. Кроме того, будут применяться различные повышающие коэффициенты для службы в неприятном для европейского человека климате и удаленности от крупных городов. В итоге мы понимаем, что большое количество служивых людей, не боящихся трудностей, будут выслуживать свой пенсион задолго до наступления физической дряхлости, и поэтому готовы выплачивать им выслуженный пенсион вместе с жалованием до тех пор, пока они сами не запросятся, как у вас говорят, на заслуженный отдых.
– Для начала достаточно неплохая система, – кивнул канцлер Одинцов, – но только если вы дозволите, я хотел бы дать несколько поправок и дополнений…
– С удовольствием дозволю, Павел Павлович, – кивнула императрица, – для того я и назначила вас канцлером империи, чтобы вы всегда могли дать мне добрый совет.
– Значит, так, ваше императорское величество, – сказал Одинцов, – для начала скажу, что не все старики на службе одинаково полезны. Я понимаю, что вас несколько очаровал генерал Линевич. Умница и военный гений без формального военного образования, он и в глубокой старости имел энергии, остроты ума и понимания ситуации столько, что хватило бы и на трех молодых. Но генерал Линевич – он такой один, зато гораздо больше других, до глубокой старости засидевшихся в относительно небольших чинах. Они не только в силу своего старческого консерватизма будут тормозить неотложные государственные преобразования, но и займут места, необходимые для продвижения молодых и перспективных специалистов. Поэтому для каждой классной должности необходим свой предельный возраст нахождения в должности, после достижения которого чиновник или офицер в обязательном порядке должен уйти в отставку и освободить место для тех, кто уже дышит ему в спину. Чем выше должность, тем больше может быть возраст, но и в случае превосходительств и высокопревосходительств решающим должно быть не только желание чиновника или генерала остаться на посту после выслуги лет, но и то, насколько успешно он справляется со своими обязанностями. Продлевать службу можно только в том случае, если это действительно ценный и незаменимый специалист. В противном случае лучше отправить такого человека в запас и освободить место кому-то из способных нижестоящих, чтобы этот человек мог продвинуться по карьерной лестнице. Вы меня понимаете, Ваше Императорское Величество?
– Да, понимаю, – ответила императрица, – это все, или будут еще советы?
– Будут, – ответил канцлер Одинцов, – помимо армейских и флотских офицеров в систему табели о рангах необходимо включить врачей, инженеров, учителей и научных сотрудников. Вы можете сказать, что они и так получают ранги гражданской службы, но, в отличие от чиновников, этих людей, делающих реальное дело, необходимо вводить в личное дворянство сразу с момента заступления на первую должность по специальности после окончания университета[67]…
– Не вижу в этом ничего невозможного, – сказала императрица Ольга, – обычно выдающимся людям потомственное дворянство давалось в обход всех правил императорским указом. Но в быстро развивающейся стране, которую мы строим, такое дело следует отдавать на усмотрение закона. Пусть, помимо штатских чиновников, офицеров и придворных, будет еще «Табель о рангах» для инженерно-технических специалистов. Но я хочу поговорить еще и об ином. У нас множество союзников, сторонников и сочувствующих в российском обществе, но это, можно сказать, пока аморфная масса. Я тут, знаете ли, подумала, что преобразовывать государство, опираясь на народ, так сказать, в общем – это все равно что строить дом на песке и без фундамента. Исходя из опыта вашего времени, нам необходима организация сторонников, более широкая и более конкретная, чем ныне существующее дворянство, будь оно хоть три раза очищено от шелухи и настроено на борьбу…
– Ваше императорское величество, – усмехнулся Одинцов, – вы собрались создать под себя партию нового типа, как у товарища Ульянова, или еще одну Единую Россию?
– Господин Ульянов, – отпарировала императрица, – в настоящее время создал организацию, более всего похожую на секту религиозных фанатиков. Впрочем, таковы все революционеры, и эсдеки-большевики выглядят среди них еще наиболее человекообразно. Но это не наш путь, ибо фанатизм сверх определенной мерки вреден для дела. Я много читала по этому вопросу из вашей литературы и поняла, что только преемник господина Ульянова, господин Джугашвили, сумел переделать инструмент разрушения государства в инструмент нового государственного строительства – перековал, так сказать, мечи на орала. Но это, как любите говорить уже вы, совсем другая история. Что же касается Единой России вашего времени, то эта партия была создана с единственной целью – канализировать в парламент авторитет вашего господина Путина, для создания беспрепятственных условий нужному законотворчеству. Ни для чего иного, в силу набранного в ее ряды контингента, эта партия оказалась не приспособлена, и, получив власть большинства, самостоятельно вырабатывать политику была не в состоянии. Именно поэтому некогда быстрый социальный и экономический прогресс в последнее время у вас превратился в засасывающую все пучину застоя. Для нашей Российской Империи, избавленной от занудной заразы парламентаризма, такая партия не является предметом первой необходимости. Нам нужна такая организационная структура, которая явилась бы мощным инструментом государственного строительства, принимая людей и с правого и с левого политического флангов.
– Туше, Ваше Императорское Величество, – усмехнулся Одинцов, – хорошо вы приложили наших политических пигмеев. Но все же – какой практический вывод вы готовы сделать из вышеизложенных умозаключений?
– Сказать честно, Павел Павлович, – тихо ответила императрица, – меньше всего мне на ум приходило слово «партия». Какое-то оно испачканное, что ли. Организацию людей, готовых помогать Нам вести Российскую Империю в светлое будущее, мы видим как нечто подобное рыцарскому ордену или гвардии Петра Великого… Именно эти люди должны возглавить и структурировать очищенное от балласта служилое дворянство, стать его руководящей и направляющей силой.
– Орден, составленный из преданных и верных людей – это хорошо, – задумчиво сказал Одинцов, – но не получится ли так, что вы своими руками создадите монстра страшной силы, вторую параллельную власть, которая возжелает играть троном, как играла им петровская гвардия после смерти своего создателя? Ведь за сто лет – с тысяча семьсот двадцать четвертого года по тысяча восемьсот двадцать пятый – ни один государственный или дворцовый переворот не обходился без участия гвардейских полков, и только ваш прадед Николай Павлович картечными залпами на Сенатской площади отбил у гвардии вкус к мятежам и переворотам… Да и то, минуло еще почти сто лет – и мы увидели рецидив гвардейского самосознания, чуть было не взгромоздивший на престол постоянно пьяного императора Кирилла Первого…
Императрица Ольга задумалась, прикусив губу.
– Тогда, Павел Павлович, – спросила она, – что вы можете предложить Нам взамен?
– Я бы, – задумчиво ответил Одинцов, – не стал бы пока торопиться и впадать в неумеренный экстаз. Пока у нас и в помине нет парламента и связанных с ним процедур, юридическое оформление наших сторонников в партию власти не является для нас предметом первой необходимости. Да и мысль по поводу того, что только дворянство имеет право на патриотизм, тоже в корне не верна. Русский крестьянин может быть даже более патриотичным, чем дворянство. Нет, если создавать такую организацию, своего рода братство патриотов России – она не должна дискриминировать людей по признакам сословия, национальности, вероисповедания и пола.
– Что, – удивилась императрица, – по-вашему, Павел Павлович, и иудеи тоже могут быть патриотами?
– Могут, – подтвердил Одинцов, – так сказать, в лице отдельных своих представителей, которым не чуждо ничего человеческое, в том числе и патриотизм. Мы не должны отказывать никому, только исходя из сугубо формальных условий. Смотреть следует на саму сущность человека. Правда, тут надо суметь вовремя распознать и обезвредить желающих прорваться к власти карьеристов, которых в той среде тоже предостаточно; но это уже работа для Имперской Безопасности.
– Хорошо, Павел Павлович, – склонила голову императрица, – вы можете быть уверены в том, что ваши аргументы услышаны и будут учтены мною при вынесении окончательного решения. Я еще раз посоветуюсь по обоим этим вопросам с другими людьми, в том числе с маман, вашей Дарьей и своим Сашкой, и после чего я доведу до вас свое окончательное решение. А сейчас, Павел Павлович, я попрошу оставить Нас и удалиться, чтобы Мы в тишине и покое могли бы поразмыслить над всем вышесказанным. Кроме того, как доложил мне господин Мартынов, в самом ближайшем времени из Швейцарии в Санкт-Петербург приезжают господин Ульянов и господин Морозов – и тогда мы вместе с ними начнем решать вопрос промышленности и трудящихся на ней рабочих – точно так же, как мы совсем недавно начали решать вопрос крестьянства.
Когда Одинцов, попрощавшись, вышел, Ольга придвинула к себе лист чистой писчей бумаги и взяла в руку перо. Пока все сказанное свежо в памяти, необходимо занести на бумагу основные тезисы сегодняшнего разговора.