Последние несколько месяцев были для капитан-лейтенанта Селиванова временем сплошного непрекраща-ющегося кошмара. Все началось с того, что осенью 1861 года клипер «Опричник», прежде на временной основе входивший в состав Амурской флотилии, получил приказ на самостоятельное возвращение в Кронштадт.

В те времена такое было обычным делом: корабли Балтийского флота приходили на Дальний Восток, несли там службу два или три года, а потом возвращались в пункт приписки. При этом переход с Балтики на Тихий океан мог длиться от нескольких месяцев до года, в основном по причине длительных стоянок в иностранных портах. Типичный маршрут выглядел так: Европа, Рио-же-Жанейро, Кейптаун, Батавия (Джакарта), Шанхай. И наоборот.

Так, «Опричник» с командой, составленной в основном из офицеров и матросов, отличившихся при обороне Севастополя, отправился на Дальний Восток в июне 1858 года, а прибыл в Николаев-на-Амуре только в июне 1859 года.

Три года клипер занимался исследованиями Амурского лимана, побережья японских и корейских островов, патрулировал морские границы, а также выполнял различные снабженческие и почтовые поручения, - и вот пришло время возвращаться в родную гавань. Перед дальним переходом «Опричник» зашел в Шанхай, где за свой счет были отремонтированы такелаж и рангоут, очищен котёл, заменены сто шесть дымогарных трубок. Из Шанхая корабль вышел тридцать первого октября того же года. Первая остановка была в Батавии - там клипер пополнил припасы и десятого декабря покинул порт. Двенадцатого декабря патрульный французский корвет «Лаплас» наблюдал за тем, как «Опричник» прошел Зондский пролив, и после этого в родном мире его не видел больше никто.

Было еще сообщение от двадцать пятого декабря с голландского барка «Зваан» - он видел неизвестный трехмачтовый корабль примерно на маршруте «Опричника», на полпути между Батавией и мысом Доброй Надежды, но, как писали позже, это не точно-с: то ли это «Опричник», то ли похожий корабль. Видимость была плохой, море бурным, на встречном курсе лежал тропический циклон, заставивший «Зваан» уклониться; а неизвестный корабль шел прямо навстречу урагану курсом вест-тень-зюйд, видимо, рассчитывая на свои непревзойденные мореходные качества.

Шторм и в самом деле был страшным; клипер под зарифлеными парусами галсами резался навстречу урагану, то взлетая на гребни волн, то проваливаясь к их подошвам...

Все случилось около полуночи того же дня. Как рассказал рулевой (единственная живая душа, что видела все это), на какое-то время море под кораблем на многие мили вокруг осветилось сияющей вспышкой, позволившей увидеть, что «Опричник» вдруг очутился на пологом гребне исполинской волны. Тучи на горизонте исчезли каким-то чудесным образом, и справа по курсу стала видна низкая и багровая почти полная луна, а вокруг раскинулся спокойный океан - и это при том, что непосредственно вокруг «Опричника» продолжал бушевать ураган. Впрочем, и он вскоре стих. Тучи стремительно рассеялись, а через некоторое время, примерно на четыре часа раньше, чем ожидалось, на востоке заалела полоска наступающего рассвета. Время бить только четвертую склянку (два часа ночи, исходя из данных последней обсервации[273]), а уже рассвет...

А вот это уже было явление посерьезнее, чем гигантская волна и внезапно успокоившийся океан. Несвоевременный рассвет - это нарушение всех законов природы. Вскоре весь офицерский состав клипера был уже на ногах. Капитан-лейтенант Селиванов сначала рассвирепел от факта неурочной побудки, но потом доктор Го-молицкий вытащил из кармашка свой брегет (неотъемлемую принадлежность человека врачебной профессии), щелкнул крышкой и сказал:

- Два часа пятнадцать минут, онако, господа... И хоть это не укладывается в здравом уме, но факт налицо. Рассвет наступил не тогда, когда ему положено, а когда захотелось, и матрос в этом не виноват.

Командир «Опричника» сразу сменил гнев на милость.

- Извини, братец, погорячился, - сказал он матросу. - Вот тебе рубль за своевременный доклад - выпьешь за мое здоровье в кабаке, когда будем на берегу.

Капитан-лейтенант Селиванов был неплохим человеком с демократическими замашками: самолично учил матросов грамоте, устроил на «Опричнике» библиотеку, в свободное от корабельных работ время грамотные матросы по его поручению вслух громко читали своим товарищам отрывки из произведений русских классиков.

Впрочем, на этом история далеко не закончилась. В момент прохождения солнца через меридиан (благо это солнце наблюдалось не небосклоне) подпоручик корпуса флотских штурманов Николай Филиппов произвел обсервацию, и с ужасом доложил командиру:

- Петр Александрович, у меня получается какая-то несуразица... По счислению пути мы должны быть примерно в пятистах милях восточнее острова Реюнион, а обсервация по солнцу показывает совсем другое место -в трех с половиной тысячах миль на зюйд-ост, в тысяче миль южнее побережья Австралии, на широте архипелага Кергелен. Такого не может быть никогда, просто потому что не может быть! С другой стороны, этот весьма несвоевременный рассвет... Одним словом, я даже не знаю, что и сказать... Есть у меня, правда, совершенно уж безумная мысль, навеянная рассказом сочинителя Фаддея Булгарина о странствованиях героя в двадцать девятом веке... Вот я и подумал, что если сейчас не середина декабря, а середина апреля, то, по крайней мере, по широте все мои данные сойдутся с приемлемой точностью.

- Скажите, Николай, - произнес капитан-лейтенант Селиванов, стараясь сохранять хотя бы видимое спокойствие, - нельзя ли вашу безумную мысль проверить еще каким-нибудь астрономическо-математическим путем? А то, чтобы я решил, куда нам держать курс, одной вашей «гениальной» догадки, знаете ли, недостаточно.

- Можно, Петр Александрович, - немного подумав, ответил штурман, - ночью по звездам. Но только большой точности от этого не ждите. Это в северном полушарии достаточно определить высоту над горизонтом Полярной звезды, и сразу будет известна широта, а к югу от экватора, где нет своей полярной звезды, все не так однозначно, и точность определения широты с моими ручными инструментами будет в один-два градуса на небе или порядка ста миль по карте...

- Ста миль по карте - это было бы вполне замечательно, - ответил командир «Опричника». - Сделайте это, Николай, и мы за вас век Бога молить будем, а на берегу за свой счет поить в ресторанах водкой. Доложите результат завтра утром, ну а пока следуем прежним курсом, ибо там, где вы указали в прежний раз, мы никак очутиться не могли. Несуразица, она и есть несуразица.

Следующее утро, которое на борту «Опричника» пока считали пятнадцатым декабря (по юлианскому календарю) оказалось не менее томным, чем предыдущий день. Когда штурман подошел к командиру, вид у него был серьезным и даже встревоженным.

- Петр Александрович, - сказал он, - наблюдая звезды прошлой ночью, мне удалось определить нашу текущую широту и получить значения от двадцати трех до двадцати пяти градусов южнее экватора, что, собственно, укладывается в расчеты по счислению пути. Одним словом, мы там, где и должны были находиться согласно счислению, плюс-минус те самые шестьдесят миль возможной ошибки.

- Слава Тебе Господи! - воскликнул капитан-лейтенант Селиванов.

- Не торопитесь благодарить Бога, Петр Александрович, - с мрачным видом вполголоса произнес штурман Филиппов, - ибо на небе есть такие часы, стрелки которых, незримые для непосвященных в астрономию, отсчитывают не месяцы и годы, и даже не столетия, а целые тысячелетия. Еще Коперник и Ньютон писали о предварении равноденствий или о смещении полюсов. Полный круг циферблата на этих часах - примерно двадцать пять тысяч лет. Как следует из моих наблюдений небесной сферы, сейчас на планете Земля либо десятитысячный год до рождества Христова, либо сто сороковой век христианской эры - и это в лучшем случае, потому что эти небесные часы могли сделать не половину, а полтора оборота в ту или иную сторону. Больше вряд ли, потому что тогда изменился бы зримый невооруженным глазом рисунок созвездий, чего я прошлой ночью не наблюдал. Я думаю, что таинственная вспышка, озарившая океан, о которой нам поведал матрос Демидов, и была зримым отражением таинственного явления, бросившего наш корабль в пучины иного времени. Все, господин капитан-лейтенант, корпуса флотских штурманов подпоручик Николай Филиппов свой доклад окончил.

Некоторое время капитан-лейтенант Селиванов молчал, потом заговорил тихим голосом, стараясь, чтобы его не слышали посторонние:

- Если бы не тот дурацкий рассвет, наступивший на четыре часа раньше положенного, то я бы сейчас позвал сюда доктора Гомолицкого на предмет определения вашей психической вменяемости и дальнейшего списания вас с корабля. Но даже такой закоренелый марсофлот, как я, не разбирающийся ни в астрономии, ни в новомодных паровых машинах подпоручика Иванова, знает, что законы небесной механики много точнее любых человеческих установлений, а потому там, где они нарушились на четыре часа, можно ожидать и четырех месяцев, и многих-многих тысячелетий. Это факт, так сказать, неоспоримый. Теперь, Николай, скажите, вы говорили еще кому-нибудь об этом своем открытии?

- Никак нет, Петр Александрович, - ответил тот, - никому. Всем прочим господам офицерам и нижним чинам известно только то, что я сумел определить нашу широту, и теперь мы не потеряны посреди океана, а сможем найти дорогу к порту Кейптаун, где у нас предстояла якорная стоянка. Ведь для примитивной навигации не надо даже знать текущей долготы - достаточно выйти на тридцать четвертый градус южной широты и упорно двигаться на вест до тех самых пор, пока впередсмотрящие с салинга не увидят землю. Координаты Столовой Горы внесены в навигационные справочники, и, прибыв к ней, мы сможем заново настроить хронометр и уточнить текущую дату, после чего снова получим возможность ориентироваться в океане с приемлемой точностью.

- Меня радует ваш оптимизм, Николай... Именно так и должен вести себя доблестный русский офицер: не отступать и не сдаваться, - хмыкнул командир «Опричника». - Вот когда мы прибудем в Кейптаун и обнаружим на его месте либо прекрасный и загадочный город будущего, либо пустынный берег без признаков жизни -вот тогда я лично скажу команде о вашем открытии, а пока все должно оставаться таким, как сейчас. Вы меня поняли?

- Так точно, Петр Александрович, понял, - ответил штурман, на чем разговор был исчерпан.

Африканский берег (а это мог быть только он) впередсмотрящие увидели на двенадцатый день после того разговора между командиром и штурманом, причем в точно предсказанный срок, что вызвало всеобщий вздох облегчения. А еще через четыре дня «Опричник» подходил к Столовой горе, которую можно было узнать издалека по характерному силуэту. Конечно, в пути команда примечала многие несуразности: например, мыс Доброй Надежды всегда был весьма оживленным местом {Суэцкий канал откроется только через восемь лет) а с момента того урагана «Опричник» не видел ни одного встречного или попутного корабля, будто океан вымер. А чем дальше клипер уходил на юг, тем сильнее холодало, солнце все чаще скрывалось за тучами, роняющими в океан ледяные ливни и холодные моросящие дожди. На траверзе Мыса Доброй Надежды команда даже видела самый настоящий айсберг, множество пускающих фонтаны китов, но опять же ни одного встречного или попутного корабля.

Но силуэт Столовой горы не перепутать ни с чем; он обещал усталым путешественникам заслуженный отдых и гостеприимство портовых кабаков и публичных домов, готовых обратить выданное жалование в пьяный угар и потные женские услуги. И только обогнув мыс Хангклип, команда «Опричника» увидела, что берега странно уменьшившейся Столовой бухты пустынны, покрыты жестким кустарником-бушем, а в самой ее глубине стоит на якоре невиданно огромный пятимачтовый парусник-барк под датским флагом, вяло трепыхающимся на легком ветру. Русский клипер рядом с этим гигантом смотрелся как хищная щучка по соседству с ленивым сомом. И более ничего и никого... Никаких таинственных и прекрасных городов будущего - лишь ветер свистит над безжизненной холодной пустошью. Погода как в октябре на побережье Балтики: промозгло, ветрено и дождливо.

И тогда капитан-лейтенант Селиванов построил команду и объяснил господам офицерам и нижним чинам полностью подтвердившуюся теорию штурманского подпоручика Филиппова. А в конце добавил, что мол, в эти времена, которые были древними даже для отца истории Геродота, жили на островах напротив Геркулесовых столпов могучие люди-атланты, основатели древнейшей на земле цивилизации, и кто его знает, быть может, это были мы сами...

- Так что же вы, батенька, раньше об этом молчали? - на правах штатского, которому можно все, спросил доктор Гомолицкий.

- Так, Александр Ипполитович, - ответил капитан-лейтенант, - говорить подобное в открытом море при утрате нашим штурманом ориентировки - значит напрашиваться на большие неприятности. Теперь совсем другое дело: мы знаем, где находимся, и как только случится ясный полдень, штурманский подпоручик Филиппов произведет обсервацию, после чего мы сможем выйти в переход до Европы, не боясь уйти от видимости берега.

Закончив объяснения в своей команде, командир «Опричника» приказал спустить на воду вельбот, и вместе с лейтенантом Францем Карловичем де Ливроном отправился с визитом на датский барк, откуда с чувством общего обалдения на русский корабль взирали пятнадцать человек штатной команды и сорок пять курсантов датских мореходных училищ, исполнявших должности палубных матросов. В их мире Российская империя пала уже десять лет назад - и вот они снова видят ее флаг на мачте вошедшего в бухту корабля.

На борту «Кобенхавна» (именно так назывался датский корабль), капитан-лейтенант Селиванов застал картину всеобщего разброда и уныния. Капитан корабля с типичными датскими именем и фамилией Ганс Андерсен, поведал русским гостям о том, что его барк вышел в балласте из Буэнос-Айреса в Перт двадцать первого декабря тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Первую неделю плавание протекало как обычно, потом барк попал в обычный в этих широтах шторм, после чего с ним произошло то же самое, что и с «Опричником». Штурман бар ка Густав Аксельсен, как и Николай Филиппов, сумел частично восстановить ориентировку и даже привести свой корабль в Столовую гавань, но, увидев зримое подтверждение своей теории, не выдержал страха неизвестности и повесился на брючном ремне в своей каюте. Увидев, что датчане полностью расклеились, а потому готовы тупо проесть запасы своей провизионки и помереть от голода, капитан-лейтенант Селиванов плюнул на все нормы приличия и ввел на борт «Кобенхавна» призовую партию своих матросов-севастопольцев, назначив лейтенанта де Ливрона исполняющим обязанности командира.

- Что хотите делайте, Франц Карлович, - сказал он, - но чтобы порядок на корабле был. Если эти люди не хотят спасаться по своей воле, то наш долг военных моряков - спасти их даже против оной. Мы русские -а значит, с нами Бог.

- Я тоже русский? - прищурив один глаз, спросил потомок франко-швейцарских эмигрантов, прижившихся в России.

- И вы тоже, Франц Карлович! - уверенно ответил командир «Опричника». - Русский человек - понятие широкое, можно сказать, наднациональное. Как там было сказано у Александра Сергеевича Пушкина: «и гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык» - все мы русские.

Также капитан-лейтенант Селиванов перевел на борт «Кобенхавна» подпоручика корпуса инженеров-механиков Фёдора Иванова с его механическими чинами с приказом разобраться со всей новомодной машинерией, без которой датский барк просто не сможет выйти в море. В ожидании ясной погоды, пригодной для производства астрономической обсервации, корабли простояли в Столовой бухте еще две недели. За это время привычные к такой работе русские моряки обследовали берега бухты, установив полное отсутствие признаков существования тут когда-либо человеческих поселений, провели промеры глубин бухты и устроили несколько охот. Помимо всего прочего, за это время русские моряки за общую смазливость и слабонервность стали устойчиво именовать курсантов датских мореходок в женском роде - «датчанками».

И вот настал момент, когда оба корабля покинули гостеприимную Столовую бухту и направились на северо-запад, в направлении островов Зеленого Мыса. «Кобенхавн», несмотря на свои размеры, оказался довольно резвым коньком, и лейтенанту де Ливрону приходилось следить, чтобы барк нечаянно не убежал от «Опричника». В плавании прошло еще полтора месяца; за это время «Опричник» и «Кобенхавн» посетили остров Святой Елены, острова Зеленого Мыса, Канары, и нигде не нашли признаков людских поселений. Легенда об Атлантиде, как оказалось, не имела под собой ни малейшей материальной основы. Впереди лежала Европа, а точнее, Ла-манш, к которому капитан-лейтенант Селиванов распорядился проложить курс мимо побережья Португалии. Ему уже отчаянно хотелось домой, в Россию, пусть даже там сейчас нет ничего, кроме диких скал и непролазных болот.

И тут примерно на траверзе Лиссабона, уже в виду берега, раздался крик марсового: «Паруса на горизонте!». И вот в подзорную трубу уже видны фрегат восемнадцатого века и три галеры. Над фрегатом и двумя галерами развеваются Андреевские флаги, еще над одним гребным судном реет флаг неизвестной, но явно дружественной России державы. Там тоже заметили «Опричник» и «Кобенхавн» и взяли курс на сближение.

- Наверняка это такие же бедолаги, как и мы, - сказал старший офицер клипера лейтенант Николай Купреянов, - ищут пятый угол в этом пустом мире.

- Это совершенно неважно, - ответил капитан-лейтенант Селиванов, - главное, что Господь нас привел навстречу друг другу, а вместе даже черта бить веселее.

Впрочем, когда корабли сблизились, и на их мачты полезли матросы, чтобы спустить паруса, офицеры на «Опричнике» дружно испытали крайнее удивление, когда разглядели в подзорные трубы карабкающихся по вантам матросов фрегата. Этими матросами оказались... голоногие и голорукие девки. Вид они имели весьма дикий, и шустро управлялись с парусным хозяйством своего корабля.

- Ловкие, чертовки, Петр Александрович! - одобрительно крякнув, произнес лейтенант Купреянов. - И откуда они только такие тут взялись?

- Сейчас узнаем, - ответил капитан-лейтенант Селиванов. - На фрегате вываливают за борт трап и спускают на воду баркас - значит, и нам пора готовиться встречать гостей. Престранная, я вам скажу, компания, направляется к нам с визитом... Они ничуть не напоминают потерявшихся бедолаг. Никакого сравнения с нашими бедными датчанками...

И вот по трапу на палубу «Опричника» поднимаются трое: старший морской офицер в белом парадном мундире екатерининских времен, при трости и треуголке, светловолосый юноша в камуфлированной черными пятнами форме цвета хаки и офицер в черном мундире неизвестного образца. Явно это сборная команда, при этом встретившаяся достаточно давно, успевшая сработаться и побывать вместе не в одной переделке. Разглядывая визитеров, Селиванов все пытался понять, кто из этих троих главный. И вдруг его озарило. Это не «адмирал» и не офицер в черном мундире, отнюдь. Это вон тот светловолосый молодой человек с дерзким и насмешливым взглядом - он выглядит так, будто он в чем-то сродни тем диким девкам на мачтах фрегата.

- Господа, - сказал командир «Опричника», - я капитан-лейтенант Селиванов Петр Александрович, - командир винтового клипера «Опричник», двадцать девятого ноября[274] тысяча восемьсот шестьдесят первого года вышедшего из Батавии в переход до Кейптауна, но по дороге затерявшегося в эти неведомые времена.

- Я Никифор Васильевич Толбузин, - ответил «адмирал», - капитан первого ранга и командир погибшего линкора «Азия» по русской службе, а также контр-адмирал, начальник над отрядом кораблей по службе Народной Республике Аквилония. Рядом со мной - капитан аквилонской морской пехоты Василий Андреевич Гаврилов, но самый главный тут - полномочный представитель Правящего Аквилонского Сената младший прогрессор Сергей Васильевич Петров, политический руководитель нашей экспедиции. А мы с господином Гавриловым - только его длинные руки, правая и левая.

- А что такое Аквилония? - спросил командир «Опричника». - Никогда не слышал о таком государстве.

- Вы и не могли о нем слышать, господин капитан-лейтенант, - ответил адмирал Толбузин, - ведь оно существует только в этом мире, сорок тысяч лет до рождества Христова, и создали ее русские люди из начала двадцать первого века, по своим, но, несомненно, русским стандартам. Аквилония - это та Россия, которая дана нам тут в ощущениях: разноплеменное и разноязыкое общество, скрепленное на прочной русской базе. Если вы захотите к ней присоединиться, Аквилония примет вас как своих и каждому определит достойное место в своих рядах.

- Мы направлялись в Кронштадт... - сказал капитан-лейтенант Селиванов, облизав вдруг пересохшие губы.

- Нет еще никакого Кронштадта, - ответил младший прогрессор Петров, - и пролива Ламанш тоже нет. В семистах милях севернее вы бы уперлись в устье реки Великой, в эти времена вытекающей из Балтийского моря в окрестностях будущего Стокгольма, но подняться по ней у вас не было бы никакой возможности, ибо в верхнем течении эта река больше напоминает горный поток, а не Волгу или Днепр. И вообще сейчас на месте Санкт-Петербурга сплошная пустошь - место, непригодное для поселения по причине отсутствия строевого леса. Мы знаем это, поскольку сами пришли в этот мир из окрестностей Санкт-Петербурга, сплавившись вниз по реке Великой на маленьком кораблике восемнадцати тонн водоизмещения. Аквилония - это единственный очаг цивилизации в эти времена, и тот, кто к ней не присоединится, будет обречен на прозябание и гибель.

- Да, это так, - подтвердил адмирал Толбузин, - за Аквилонией будущее, ибо за нее сам Бог. Не может само собой получаться так, что люди, пропавшие в своих мирах без вести или достоверно погибшие, собираются вдруг тут под одну руку - как мои люди, уцелевшие при крушении в Эгейском море, или ваши корабли, как я понимаю, бесследно пропавшие в южных морях.

- Все это слишком неожиданно, господа... - хрипло сказал капитан-лейтенант Селиванов. - Неужели такое судьбоносное решение мы должны принять прямо сейчас?

- Ну отчего же, - ответил Сергей-младший, - сейчас будет достаточно, что ваши корабли присоединятся к нашему отряду и проследуют с ним до следующей якорной стоянки, которая намечена завтрашним днем в устье реки Дору, где в более цивилизованные времена находился португальский город Порту. Там и поговорим более основательно, стоя на твердой земле.

- Хорошо, господин Петров, - кивнул командир «Опричника», - мы согласны на ваше предложение, тем более что оно дает нам время все хорошо обдумать.

- Пристраивайтесь мателотом за фрегатом, господин капитан-лейтенант, - сказал адмирал Толбузин. -А сейчас позвольте откланяться, нам пора.