Первый звонок раздался в два часа ночи.
Мира проснулась резко, будто её толкнули в плечо, хотя в квартире, разумеется, никого не было. Телефон на тумбочке светился и вибрировал, разрезая темноту спальни короткими синеватыми вспышками. Несколько секунд она лежала неподвижно, привыкая к яви после сна, в котором снова мелькало что-то незнакомое: то ли крыло, то ли ткань, рвущаяся на ветру, то ли длинный коридор из чёрного камня, по которому она шла босиком, не чувствуя холода. Мира отогнала остатки видения, привычным уже усилием, как отгоняют муху, и потянулась к телефону.
Номер был тот же, с которого звонили в вечер знакомства с силуэтом. Она помнила его наизусть: за два дня успела несколько раз набрать сама и всякий раз упиралась в механический голос о недоступности абонента.
— Алло, — тихо произнесла она. Стены в доме были толстыми, но привычка понижать голос ночью осталась ещё с общежития.
Тишина. Не пустая тишина технической помехи, а особая тягучая, которую она уже слышала однажды и теперь сразу же узнала. Даже у молчания есть свой почерк.
— Кто это? — Мира включила ночник. Тёплый свет очертил знакомую комнату. Мягкое кресло со свитером на спинке, стопка книг на подоконнике, потому что не влезла в книжный стеллаж. — Если это розыгрыш, то мне не смешно. Если что-то серьёзное, то говорите. Я слушаю.
Тишина в трубке тянулась ещё несколько секунд, и Мире почудилось, что она слышит в ней слабый звук, не голос, а нечто похожее на отдалённый шум ветра. Словно звонивший стоял где-то на продуваемом месте, будь то крыша, или мост.
Связь оборвалась.
Сорок семь секунд длился звонок, за который не было произнесено ни слова с той стороны. Мира положила телефон на тумбочку, натянула одеяло до подбородка и долго лежала, глядя в темноту потолка, прислушиваясь к скрипу батарей и шуму редких машин за окном.
Под утро она провалилась в короткое забытьё без сновидений, мозг, видимо, решил сжалиться и выдать ей пару часов спокойного отдыха перед рабочим днём.
Проснувшись, она чувствовала себя невероятно разбитой, но собрала всю свою волю и мысли над чашкой крепкого несладкого кофе и отправилась в мастерскую. Работа с глиной должна была вернуть ощущение контроля над собственной жизнью, то самое, которое последние дни ускользало от неё медленно, но верно.
Второй звонок раздался следующим вечером.
Мира как раз заканчивала крылья. Ей удалось найти баланс тяжести между правой и левой стороной, мучивший её несколько дней. Всего-то и нужно было десятка другая касаний большим пальцем. Снять капельку глины, убрать лишнее. Снова снять и снова добавить.
Мира отступила от каркаса оценить результат, как телефон на столе требовательно завибрировал.
Тот же номер.
Если это розыгрыш, действеннее всего не показывать беспокойства. Разговаривать спокойно, тогда звонящему такая выходка просто наскучит. Телефонные хулиганы теряют интерес к жертве, если жертва не планирует их развлекать своей паникой.
— Виноградова слушает. — Мира придала голосу ровный, чуть скучающий тон.
Тишина. Но до чего узнаваемая, беспокойная словно в ней хранилось нечто невероятно важное для самой Миры. Кто-то на другом конце внимательно слушал, взвешивал каждое её слово, и по какой-то причине не мог или не хотел говорить сам.
— Послушайте, — несмотря на дрожь в руках, голос удавалось держать ровным. — Я не знаю, кто вы и зачем звоните. Есть что-то сказать, говорите. Нет, так не тратьте ни моё, ни ваше время. У меня есть дела поважнее странных звонков. У вас я уверена тоже.
И прежде, чем связь оборвалась на этот раз, Мира отчётливо расслышала тихий скрип, так трещат, старые полы под ногами. Этот звук она слышала каждый день в своей старенькой мастерской. Особенно визгливо скрипела доска у входа. Поначалу Мира хотела её даже заменить, но потом привыкла настолько, что перестала замечать. Будто стариковские стоны и потрескивания исторического здания, были чем-то само собой разумеющимися.
Звонок оборвался.
Мира медленно опустила телефон и обвела взглядом мастерскую, будто здесь кто-то мог действительно спрятаться. Затем подошла к доске у входа и наступила сама, настороженно вслушиваясь. Тот же скрип, тот же стон, как в телефоне. Доска, как клавиша на расстроенном рояле прогибалась с визгом, а потом с треском отскакивала обратно.
«Совпадение. Все половицы в старых домах скрипят одинаково. Дерево одного возраста, одна технология укладки», — но внутренний голос звучал крайне неубедительно.
Откуда звонившему знать этот конкретный звук, если он не стоял здесь на этот самом полу?
Мысль была настолько неприятной, что развивать её Мира не стала. Вместо этого ей отчаянно захотелось услышать хоть один живой, дружелюбный голос и она позвонила Соне.
— Опять эти звонки, — сообщила она, едва подруга взяла трубку. — Второй раз за два дня. Тот же номер.
— Может, кто-то из бывших клиентов решил тебя проверить на прочность? — Судя по звяканью посуды на фоне, Соня готовила ужин. — У тебя же наверняка есть недовольные заказчики. Скульпторы вечно сталкиваются с претензиями по срокам, я это знаю по своим свадебным подрядчикам.
— Недовольные клиенты ругаются вслух, требуют деньги назад или публикуют плохие отзывы. А не молчат в трубку загадочно.
— Тогда розыгрыш подростков. У нас соседский пацан однажды две недели звонил всем по очереди и делал вид, что кто-то умер. Пока родители не поймали. Дети сейчас изобретательные до жути.
— Соня. Дети не знают номер моей личной мастерской. И уж точно не имеют доступа к звуку её скрипящих половиц.
Пауза. Звякнула отложенная ложка, Соня, похоже, только сейчас поняла серьёзность разговора.
— Половиц? — Прежней лёгкости в голосе не осталось. — То есть звонок был из твоей мастерской? Прямо оттуда?
— Мне не показалось. Я слышала скрип конкретной доски у входа, той, что скрипит уже года три. Я слышу его каждый день. Это не общий звук старого дерева, это очень конкретная нота. Я не могла её перепутать.
— Мира, это уже не смешно. — В голосе Сони впервые за разговор прозвучала настоящая тревога. — Ты уверена, что никто не поставил прослушку? Я читала про случаи, когда бывшие устанавливали жучки, есть целые форумы…
— У меня нет бывшего, о котором стоило бы беспокоиться. — Мира усмехнулась, хотя смешно ей не было. — Последние отношения закончились полтора года назад, и Саша при всех недостатках не из тех, кто ставит жучки. Он вай-фай без моей помощи подключить не мог, куда ему до слежки.
— Тогда пора спецназ, и не отнекивайся. Обратимся в полицию, пока хуже не стало.
— И что я скажу? Кто-то звонит и молчит в трубку? Меня поднимут на смех и попросят перезвонить, когда уже убьют.
— Тьфу-тьфу. — в трубке постучали по кухонному гарнитуру, — Можно написать заявление о преследовании. Ведь был же грузовик и человек, который исчез? Это уже не молчаливые звонки.
И один и тот же силуэт у фонаря и в мастерской — тоже был. И имя «Мирей» на форзаце. И дата на документах Ребровой. Слишком много разрозненных деталей, но ни одна сама по себе не тянула на заявление в полицию, но вместе они складывались в картину, от которой становилось не по себе.
— Я подумаю. Может, правда поставлю камеру у входа. Хотя бы пойму, реальный это человек или мне это мерещится.
Соня успокаивала, как умела рассказами про капризного жениха, который в последний момент поменял меню банкета с рыбного на мясное, и не посоветовался в том с будущей женой, так разговор постепенно съехал на обыденное. И хотя бы те полчаса, что они болтали, Мира чувствовала огромное облегчение.
Ночью, уже перед сном, Мира поставила телефон на беззвучный, в знак протеста от нежеланных ночных волнений.
Но третий звонок всё-таки смог её разбудить почти в четыре утра.
Просыпалась она медленнее, чем в первый раз, хотя вибрация телефона настойчиво била прямо по голове. Но её организм уже привык к подобным ночным вторжениям и реагировал с меньшим испугом.
Тот же номер.
Мира не стала отвечать сразу, ещё минуту смотрела на светящийся экран, на вибрацию, которая не прекращалась, хотела дождаться пока на том конце трубки устанут. Так прошла ещё минута, затем третья и четвёртая. Потом любопытство, смешанное с раздражением, пересилило.
— Что вам нужно? — резко спросила Мира, без предисловий, отбросив всю прошлую вежливость. — Хватит звонить и молчать. Хотите что-то сказать? Говорите. Нет? Прекрасно, тогда я звоню в полицию.
Молчание.
Десять секунд, пятнадцать. Сердце отсчитывало время. В затянувшейся паузе Мире почудился тихий, приглушённый полу возглас, словно человек на другом конце боролся с собой, чтобы наконец нарушить это изматывающее обоих молчание.
А потом раздался вдох. Так набирают воздух перед тем, как произнести слова, после которых что-то должно измениться необратимо. Мира ждала. У неё стучало в висках, и каждый удар был слышен в этой тишине.
Вслед за вдохом наступила ещё одна короткая пауза.
Десять секунд, пятнадцать…
Мира считала.
И связь вновь оборвалась.
Мира осталась сидеть в темноте, глядя на погасший экран. Вызов больше минуты. Большая часть — молчание, и один вдох в самом конце, который теперь эхом стоял в ушах. Мира услышала что-то знакомое, настолько знакомое, что кожа на руках покрылась мурашками, но она не могла понять, откуда она могла помнить это дыхание.
Мира включила ночник и, повинуясь внезапному решению сердца, набрала таинственный номер сама. Хотя разум протестовал и подсказывал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Внутренний голос был с ним солидарен. И только сердце стучало совершенно по-особенному.
Гудки шли очень долго. Раз, два, три…
…Тридцать два, тридцать три…
Мира уже собиралась сбросить, когда вызов неожиданно приняли.
— Это вы? Вы мне звоните всю неделю? — тихо спросила Мира. Голос дрожал, но и она перестала с этим бороться. — Пожалуйста. Скажите, кто вы и что вам нужно. Я устала. Я хочу спать и спокойно жить.
Ещё несколько секунд тишины, и где-то очень издалека, прерываемый шумом, будто с другого берега широкой реки прозвучал мужской голос. Слов Мира не разобрала, настолько тихим был звук. Лишь уловила интонацию, низкую, спокойную, с оттенком предупреждения и утешения. Но обращался голос не к ней, а к кому-то рядом с собой.
Связь оборвалась.
Когда Мира попыталась перезвонить, электронный женский голос сообщил, что номер не существует.
Она отложила телефон и при свете ночника сидела в кровати, пытаясь разложить все события по полочкам в своей голове. Три звонка за три дня. Сначала давящая тишина, потом скрип доски, так похожий на пол в её мастерской, и вот теперь вдох. Ещё мужской голос, но, возможно, Мира стала невольным свидетелем чужой беседы. И не должна была дозвониться. Или звонивший ей был не один? И что теперь с этим делать?
Без сна Мира проворочалась в кровати до будильника.
Утром, за завтраком, приготовленным с нечеловеческим усилием, так как есть Мире совершенно не хотелось, она вспомнила про автоответчик в мастерской. Аппарат достался ей от прежнего владельца помещения, и тихо проживал свою пенсионную жизнь в углу. Клиенты давно писали в мессенджеры или звонили на мобильный. Но выкинуть его из мастерской у Миры не поднималась рука.
И первым делом, добравшись до работы, она направилась именно к старому аппарату, заслуженному работнику связи, чтобы проверить посетившую её с утра догадку.
Одно единственное сообщение было оставлено вчера поздно вечером, в тот час, когда она уже ложилась спать у себя дома, не подозревая, что кто-то звонит в мастерскую, где её физически нет.
Мира нажала воспроизведение. Из динамика раздался короткий, едва уловимый звук.
Один вдох.
Затем тишина, и запись завершилась, будто человек, оставивший сообщение, собирался сказать что-то важное и в последний момент передумал. Неужели дыхание, это единственный доступный способ сказать хоть что-то?
Мира прослушала запись ещё раз. Вслушивалась в малейшие оттенки. Но вдох оставался вдохом, без опознавательных примет.
Кроме одного ощущения, которому она не могла найти объяснения, и которое липло к ней весь оставшийся день. Этот вдох принадлежал знакомому человеку, который сделал его не потому, что просто дышал, а потому, что вспоминал, как это вообще делается. Словно дыхание было для него не жизненной необходимостью, а действием, которое приходится совершать сознательно, по памяти.
Ради того, чтобы казаться живым.