Мира будто вынырнула из ледяной воды, она закашлялась, пытаясь восстановить сбитое дыхание и выплюнуть стылую влагу. Ей казалось, что морозные пальцы сжимают ей горло, не давая сделать вдох. А потом, её как пружину последний раз сжали и отпустили, и Мира шумно дыша повалилась на кровать.

Перед её глазами всё ещё стояло чужое лицо с зеркального алтаря. Мира поднесла ладонь к собственному лицу, ощупала знакомые черты, не такие уж пышные и длинные волосы, словно проверяя, что осталась собой. И это был всего лишь сон, и кошмар не забрал ничего важного и не оставил взамен чужого.

За окном ещё было темно. Уснуть, уже бы не получилось, и Мира, накинув халат, отправилась на кухню, стараясь двигаться тихо-тихо и не разбудить Соню. Но, к удивлению, Миры, на диване было пусто, а подруга уже сидела с чашкой кофе за столом.

— Тоже не спится? — Соня подняла на подругу воспалённые после бессонной ночи глаза.

— Мне приснился странный сон. — Мира села напротив. — Очень яркий. Чёрный город, площадь и дворец, который я видела тогда на улице, когда асфальт треснул, и который есть на моём рисунке. И там был Марк и зеркальный камень-алтарь, в котором отражалась не я, а незнакомая женщина.

— Мира, это же то, о чём предупреждала Ира. Сознание строит убедительные образы из всего, что ты уже где-то слышала. Твой мозг придумал связную историю, потому что, так ему проще.

— Может быть, — осторожно согласилась Мира.

Внутренний голос с Соней не соглашался. Но спорить ни с ним, ни с подругой она не стала.

День прошёл беспокойно и муторно. В мастерской руки то и дело замирали над недоделанной деталью, Мира обязательно, что-нибудь роняла, а тяжкие думы возвращали её к отражению на алтаре.

К вечеру, вымотанная работой и мыслями, Мира легла рано, надеясь на милосердный сон без каких-либо видений. Но предрассветный час её не щадил.

Сон начался на той же площади, что и прошлый. И густой, осязаемый запах ладана забрался в ноздри.

Мира снова стояла перед тёмным с изумрудным отливом камнем, глядя в чужое, но узнаваемое лицо. И отражение моргнуло. Синхронно с ней. Как моргает собственное лицо, просто спрятанное под чужими чертами.

— Я готова, — произнесла женщина голосом самой Миры.

Зеркальная поверхность алтаря подёрнулась изумрудной рябью, и Мира, увидела на камне не только отражение, но и огромный зал, точную копию того, в котором она сейчас стояла.

Лица бесчисленного множества гостей проступали сквозь полупрозрачную дымку. И двое стояли у камня, опустив голову, вглядываясь в его отражение.

На женщине было тёмное платье с золотой вышивкой, а на голове красовалась диадема из тёмного металла с мерцающими алыми камнями. Перед алтарём рядом с ней стоял Марк в церемониальных белых одеждах, хранивших строгую изысканную простоту.

Лицо мужчины оставалось размытым, но Мира не сомневалась, что это он.

— Перед лицом собравшихся свидетелей, — возвестил величественный голос откуда-то из тени колонн, — да будет заключён этот союз, пусть будет скреплён он не только земной клятвой, но и печатью, что переживёт саму смерть.

Марк взял женщину за руку, и у Миры перехватило дыхание. Только теперь не от морозных пальцев, а от счастья. Чувства, той, давно забытой женщины захватили её целиком.

— Клянусь тебе, — голос Марка звучал с кристальной ясностью, вопреки размытости его черт, — что буду хранить тебя не только в жизни, но и за её пределами. Что моя любовь переживёт любые преграды, что бы ни случилось между нами.

— И я клянусь тебе, — ответил её собственный, но такой далёкий голос, и слова лились сами, легко и естественно, хотя Мира не могла их знать, — что моя душа будет искать тебя сквозь любые преграды времени и забвения, чтобы ни встало, между нами.

Состоялся церемониальный обмен кольцами. На их гранях переплетённые ветви и надпись на забытом языке. Запел хор, но слов было не разобрать, а вот пронзительная мелодия, отражала сразу и радость, и скорбь, соединяясь в единую песню и улетая высоко-высоко, и наполняя звуком всё пространство.

Их губы встретились, соединяя данные клятвы.

И в этот момент, на вершине церемонии, из глубины толпы донёсся голос.

— Владычица.

Голос был низкий и спокойный, с властной почти гипнотической силой, что и голос жреца, который вёл эту далёкую свадьбу, но другой.

Всё существо Миры вздрогнуло от этого голоса, заставив её обернуться.

Из толпы выступила фигура в тёмных, но менее богатых одеждах, что позволили одеть себе присутствующие на торжестве.

— Владычица, — повторил голос, и фигура шагнула ближе. Дымка, скрывавшая черты, начала рассеиваться. Но так медленно, будто память Миры сопротивлялась узнаванию, оберегая её до последнего.

— Что вам угодно? — спросила женщина её устами. И в этих словах любезность смешивалась с осторожностью, какая свойственна людям высокого положения.

— Позвольте выразить восхищение красотой сегодняшней церемонии.

У неизвестного была безупречно отточенная светская любезность и изящная манера выражаться.

Мучительно знакомая.

Мира слышала этот тон совсем недавно. Наяву. За столиком с льняной скатертью, при свече в стеклянном подсвечнике. И ещё раньше… на презентации книги.

Фигура сделала последний шаг, и дымка спала окончательно.

Тёплая, обаятельная, мгновенно располагающая улыбка. Аккуратно уложенные светлые волосы с проседью на висках.

Лицо Льва.

— Владычица, — произнёс он в третий раз, склоняясь в почтительном поклоне, — позвольте представиться, если наши пути ещё не пересекались.

И женщина, чьими глазами смотрела Мира, ответила ему любезной улыбкой, ещё не зная того, что тысячу лет спустя будет знать Мира.

А Мира кричала внутри этой улыбки, беззвучно, изо всех сил, и не могла изменить ни единого движения давно прожитой жизни.

Город у границы

Тысячу лет назад

В город у восточной границы Смерть пришёл в третий день осени, за душой старого резчика по камню Аймара.

Смерть приходил сюда тысячи раз. Город стоял на перекрёстке торговых путей, люди в нём рождались и умирали чаще, чем в тихих сёлах за лесами, и Смерть знал улицы города и его жителей. Он узнавал черепицу крыш, изгиб реки, набережную, где по вечерам зажигали огни и жаровни. Знал так, как знают дорогу, а не дом. У него никогда не было дома. У Смерти не бывает домов только протяжённость пути.

Душа старика была уже спелой. Она держалась в теле на трёх нитях, и все три должны были оборваться к закату. Смерть вошёл в мастерскую Аймара так, как входил всегда, не через дверь и не мимо неё, а просто оказавшись внутри, невидимый для смертных, но ощутимый, как приближающееся ненастье.

В мастерской пахло каменной пылью и топлёным воском. Старик лежал на лавке у окна и смотрел, как в пяти шагах от него работает девушка.

Она стояла к Смерти спиной. Такая тонкая, в рабочем переднике поверх тёмного платья, её чёрные косы были подвязаны, чтобы не мешали. Она точила по известняку портрет. Лицо старика, только моложе, то, каким он был до болезни, каким был много и много лет назад. Резец шёл в её руках уверенно и бережно сразу, и мелкая белая пыль оседала на её предплечьях, как первый снег.

Смерть остановился у изголовья и протянул руку к первой нити.

— Подожди, — сказала ему девушка, не оборачиваясь.

И Смерть замер.

За тысячи лет к нему обращались бессчётное количество раз. Он слышал все голоса на разных языках. К нему ползли на коленях с молитвами, осыпали градом проклятий, пытали торгом, били по ушам горьким воем. Но всегда, вслепую, в пустоту, наугад. Никто из живых его не видел. Никто не говорил ему «подожди» так, как говорят человеку, стоящему в комнате.

— Ты меня видишь, — произнёс он. Голос его не был приспособлен для разговоров, от того слова выходили тяжёлые, ржавые, как дверь, которую долго не открывали.

— Слышу. — Она всё не оборачивалась, и резец в её руках не останавливался. — Ты стоишь тихо, но у тебя очень громкая тишина. Учитель ждал тебя с утра, он мне сказал. Я прошу ещё час. Мне осталось доделать глаза.

Смерть посмотрел на старика. Тот глядел мимо него, на работу, и в его выцветших глазах не было страха. Только нетерпение, с каким досматривают хороший сон.

— Зачем ему глаза? — спросил Смерть. — Он не увидит камень. Камень ставят живым.

— Человек имеет право посмотреть, каким его запомнят.

Смерть молчал. Три нити истончались, но не рвались. Этот час у старика был впритык, но он всё-таки был. Правила не запрещали ждать. Правила вообще ничего не говорили о «ждать». За тысячи лет никто не догадался попросить.

— Работай, — сказал Смерть и отступил к стене.

Девушка доделала глаза, сдула белую пыль и развернула камень к лавке. Старый Аймар долго смотрел на собственное молодое лицо, а потом сказал:

— Ишь ты. Не соврала.

Резчик засмеялся тихим, шелестящим смехом и умер на выдохе, не закончив смеяться.

Смерть принял его душу, лёгкую, чистую, догоревшую до конца, и у самой границы перехода Аймар обернулся и подмигнул Смерти, как подмигивают попутчику.

Такого не случалось с ним никогда.

Смерть вернулся в мастерскую через девять дней. Дела у него там не было, но впервые за всё его существование у него где-то не было дела, и он пришёл без него, не умея объяснить себе зачем.

Девушка тесала надгробие для старика. Она почувствовала появление Смерти сразу, повела плечом, как от сквозняка, и сказала в пустоту:

— Если ты за мной, то ты рано. Если в гости, то там, на лавке, квас. Правда, не знаю, пьёшь ли ты.

— Не пью, — сказал Смерть. И, помолчав, добавил слово, которого не произносил ни разу за тысячи лет, потому что оно предполагало выбор, а у него не было выбора никогда: — Благодарю.

Так это и началось.

Смерть приходил в город чаще, чем требовали его дела. Стоял в мастерской у стены, смотрел, как она работает, и учился разговаривать. Заново, а вернее, впервые. Она звала его «Тихий гость» и разговаривала с ним, как с соседом с улицы, как с любым другим человеком, зашедшим теперь уже в её мастерскую. Она часами рассказывала про камень, который врёт под резцом, если его не слушать, и про заказчиков, которые просят «сделать покрасивее», и про то, что смерти она не боится с семи лет. Ведь бояться конца дороги глупее, чем не смотреть по сторонам, пока идёшь.

— Все боятся, — возразил однажды Смерть.

— Все боятся не тебя. — Она вытерла руки о передник и впервые посмотрела прямо туда, где он стоял. Безошибочно, глаза в глаза, хотя видеть его по-прежнему она не могла. — Боятся не успеть. Недолюбить, недоделать, недосказать. Ты просто приходишь, когда счёт ещё не закрыт, бывает совсем не вовремя. Вот на тебя всё и вешают. Несправедливо, по-моему. Ты как гонец, которого бьют за плохую весть.

— Меня никто никогда не жалел.

— Привыкай, — сказала она и вернулась к работе.

Зимой она показала ему эскиз углём, на выскобленной доске были нарисованы две ветви, сплетённые в кольцо. Одна с листьями, другая хвойная.

— Смотри. Живое и вечнозелёное. Одно умеет расти, другое умеет не облетать. По отдельности — это просто ветки. А сплетёшь, и они держат друг друга, и получается то, чему износа нет. Хочу такой узор на что-нибудь важное. Пока не знаю на что.

Смерть смотрел на доску очень долго. В узоре из двух ветвей было сказано о них двоих всё, для чего он за тысячи лет не нашёл слов, — и сказано походя, углём, левой рукой, между двумя заказами.

— На кольца, — серьёзно сказал он.

Она подняла на него глаза, и в мастерской стало очень тихо.

— Ишь ты, — сказала она наконец — точь-в-точь как старый Аймар. — А я думала, у вас там на переходах не делают предложений.

— Не делают, — согласился он. — Я первый. Не знаю, как положено.

— Никак не положено. — Она отложила уголь и вытерла руки о передник, и глаза у неё смеялись и блестели завораживающим чёрным огнём. — Положено же ответить или подумать? Думать я не хочу, уже много думала. Отвечаю, тебе «да». Только узор режу я сама, не доверю такое дело вечности, вечность не чувствует материала. Смерть тем более.

Весной он впервые показался ей, попробовал принять форму, плотную, зримую, тяжёлую, и простоял в ней целый вечер, к концу которого дрожал от усилия, как какой-нибудь несчастный смертный от лихорадки.

Они шли с ней по набережной, и внизу, вдоль воды, зажигались огни.

— Смотри, — сказала она. — Как звёзды просыпаются. Только наоборот.

Смерть посмотрел. Огни как огни, горение жира, работа фитиля, конечный процесс. Он видел миллионы огней.

— Не понимаю, — честно сказал он.

— Ничего. — Она взяла его за руку без всякого страха. И это было первое прикосновение живого человека за всё его существование, и что-то в его груди дрогнуло, в том самом месте, где у смертных должно находиться сердце. — Я буду показывать тебе каждый вечер, пока не поймёшь. У нас впереди много вечеров.

Смерть хотел сказать, что «много», это не про неё. Её смертные нити он видел так же ясно, как чужие, и им был отмерен человеческий срок. Он не сказал. Впервые за тысячи лет он предпочёл правде — вечер.

А в годовщину смерти старого Аймара, в город прибыл новый жрец, он поклонялся переходам, границам и Смерти.

Он был молодой обходительный, с прекрасной речью и удивительным даром слушать. Он поднялся в мастерскую засвидетельствовать почтение мастерице, взглянул на неё, потом безошибочно, в тот угол, где стоял невидимый Смерть, и склонился в глубоком, безупречном поклоне.

— Владыка, — произнёс он тепло. — Наконец-то я нашёл тебя не на службе. Друзья в городе говорят, ты стал часто бывать в этом доме. Я рад. Тебе давно пора было найти что-то, кроме границы.

Жрец говорил искренне. В тот год он ещё умел искренне.

Внизу, вдоль тёмной реки, зажигались огни, один за одним, снизу вверх, как просыпающиеся наоборот звёзды.