Мира Виноградова разговаривала с ангелом уже третий час, и ангел, надо признать, вёл себя тише большинства мужчин, с которыми ей доводилось общаться.

— Ты слишком печальный. — Она отступила на шаг, щурясь. — Заказчик просил скорбь, а не обречённость. Это разные вещи, поверь, я в этом профессионал.

Ангел молчал. Лица у него ещё не было. Только общий абрис, глина, влажно поблёскивающая под лампами, крылья на проволочном каркасе и пустой овал там, где через две недели появятся глаза.

Мира лепила надгробия уже одиннадцать лет и хорошо знала, где скорбь превращается в красивую позу для фотографий на памятную дату, а где она настоящая, оседающая в камне на века. С первого разговора с заказчиками Мира определяла, кто из них хочет памятник покойному, а кто — памятник собственному горю, чтобы любоваться им в минуты нахлынувшего с новой силой отчаяния от потери вместо того, чтобы прожить утрату до конца. Знание циничное, но честное. А честность Мира высоко ценила.

Её мастерская занимала первый этаж старого доходного дома на малолюдной улочке, зажатой между красивым парком и тихим кладбищем. С кладбищем у Миры сложились давние деловые отношения, можно было даже сказать, что почти дружеские. Высокие окна мастерской выходили прямо на кованную ограду.

Внутри её маленькой обители гипсовые слепки смирившиеся с запахом глины и растворителя покоились на стеллажах. Старый радиоприёмник Мира держала включённым постоянно. Без музыки и голосов ведущих тишина мастерской по вечерам сгущалась и становилась похожей на тишину тех мест, для которых она делала свои работы.

Чтобы прикрыть голые серые стены, Мира развесила на них фотографии, но это не прибавило красок и радости её рабочему месту. Тут были ангелы, скорбящие женщины, каменные слёзы, дети с закрытыми глазами и барельефы с голубями, улетающими в небо.

Кто-то бы назвал это мрачным ремеслом. Мира же считала иначе. Ведь для неё Смерть была самой честной из всего, что происходит с человеком. Единственное событие, для которого не существует притворства. Никто не приходит на похороны произвести впечатление. Разве что иногда.

Ирония была в том, что сама Мира в мистику не верила ни на грош.

— Ты работаешь с ангелами, а веришь в них не больше, чем в скидки на распродажах, — заметила ей однажды улыбчивая Соня, подруга Миры ещё со времён художественного училища. — Как так у тебя вообще получается? Я не понимаю.

— Работа есть работа. Я леплю форму скорби, а не саму скорбь. И уж тем более не то, что после.

Мира отступила от ангела ещё на шаг и склонила голову набок, так она всегда проверяла пропорции. Правое крыло казалось чуть тяжелее левого. На сантиметр, не больше, но этого сантиметра хватало, чтобы фигура выглядела так, будто вот-вот качнётся и упадёт. А ей полагалось стоять веками.

Заказ был необычным. Не то чтобы редким, по совести, говоря, за одиннадцать лет Мира видела пожелания гораздо более странные, чем, то, что озвучила ей новая заказчица. Но с крохотным нюансом, который отказывался покидать прелестную голову мемориального скульптура весь последний месяц.

Женщина представилась только по фамилии — Реброва. И попросила сделать скульптуру не в виде ангела-хранителя с воздетыми к небу руками, а фигуру, которая «смотрит не вверх, а прямо в глаза, тому кто придёт на могилу».

По началу Мира решила, что богатая клиентка, насмотрелась на итальянские надгробия эпохи Ренессанса, и решила уточнить у неё, для кого предназначен памятник. На что получила уклончивый ответ: «Он должен ждать. Не оплакивать, а ждать. Это важно». Мира переспросила, чтобы узнать, кого ангел «ждёт». Реброва на миг замешкалась, словно вопрос застал её врасплох, но потом спокойно и всё-также загадочно ответила: «Для того, кто ещё не пришёл». Люди в горе редко изъясняются ясно, и Мира не стала мучать женщину расспросами дальше. В конце концов это желание клиентки, и её право ставить такой памятник, какой она хочет, если он не нарушает законодательство. Да и в законах, о том, куда и зачем должен смотреть памятник ничего не было. Профессиональная этика мемориального скульптора подразумевала уважение к чужой боли, даже если та звучала странно.

Оплата пришла полностью, без единого вопроса о цене. Договор Реброва подписала не читая, размашистым нечитаемым росчерком. Настояла заказчица только на одном, что памятник должен быть установлен ровно через сорок дней. «Ни днём раньше, ни днём позже». Мира заметила, что сроки обычно определяют готовностью работы, а не календарём. На что Реброва улыбнулась и вкрадчиво произнесла: «У иных сроков есть причины, они порой важнее готовности».

Мира тогда усмехнулась про себя, мол у богатых свои причуды, зато у скульпторов есть работа. Круглая денежная сумма на карте лишних вопросов не задаёт.

Телефон, оставленный на рабочем столе, завибрировал и толкнул лежащую рядом стопку эскизов. Верхний, с наброском крыльев в профиль, соскользнул на пол.

— Алё. — Мира перед тем, как взять телефон вытерла руки о фартук, а затем наклонилась за упавшим эскизом.

— Ты там вообще жива? — Голос Сони ворвался в мастерскую заглушая бурчание радио. — Три дня полного игнора. Это как называется? Это не «я работаю», Мира. Это «меня надо спасать», называется.

— Я работаю над ангелом. — Мира подняла эскиз и разгладила смятый уголок. — У него очень важный и строгий дедлайн. Я же предупреждала.

— Ты вечно работаешь над ангелом. А если не над ангелом, то над голубем. А что? Крылья ведь тоже есть? Но это, Мира, не главное. У тебя мужчины не было полтора года, а ангелы — каждую неделю. Уже даже я начинаю ревновать тебя к глине, честное слово.

— Глина не звонит мне в два часа ночи с вопросом, почему я не сходила на вечеринку её клиента.

— Так вот же он, вопрос! — в голосе Сони прозвучала интонация победителя, видимо беседа развивалась по намеченному ей плану. — В пятницу презентация книги в галерее на набережной. Издательство одной моей клиентки. У неё ещё свадьба в сентябре. Представляешь платье уже готово, но это отдельная драма. Потом расскажу. Так вот там будет искусствовед. Не старый. Он пишет книгу про кладбищенскую архитектуру и мемориальную скульптуру. Ты — скульптор надгробий. Это же знак судьбы, Мирочка.

— Никаких знаков. У меня дедлайн на ангела.

— Памятник же не будут ставить в пятницу вечером? И вообще такие пятницы должны быть свободны у всех. Иначе это бесчеловечно. Логика, Мира, это моя стихия, а не твоя. Доверься мне. — Соня не давала даже слово вставить. — Я заеду в пятницу в семь. Надень что-нибудь приличное без пятен гипса. Лучше платье. Мужчины любят платье. Ты меня поняла?

Мира усмехнулась в трубку и спорить с подругой не стала. Спорить с Соней было так же продуктивно, как спорить с морским приливом или летним ливнем. Проще подождать, пока схлынет, а потом сделать всё по-своему. Или, в крайнем случае, поехать на вечеринку и получить законное право целый месяц напоминать подруге, что долг закрыт. И в спокойствии закончить работу над ангелом.

— Хорошо, — сказала она. — Но, если там будет скучно, я сразу уйду и преподнесу тебе оправдание в виде бутылки хорошего…

Мира не договорила, потому что ей показалось, что пустой ангельский овал стал не совсем пустым, будто бы он смотрит на неё так, как если бы у него уже были глаза. Мира моргнула, и наваждение исчезло.

— Заманчиво, но нет. Ты остаёшься минимум на час, это не обсуждается. И, Мира… — Голос Сони на секунду потерял обычную стремительную лёгкость. — Ты в порядке?

— Устала. — это было почти правдой. — Три дня почти без сна. Высплюсь и снова стану приветливой и очаровательной.

— Ты никогда не была очаровательной, — не пожалела Миру подруга, — Ты была едкой и талантливой, это другое. Тоже неплохо работает. Ладно, отдыхай. В пятницу в семь. Не вздумай прятаться. Ариведерчи, амига!

Положив телефон, Мира подошла ближе к ангелу.

Свет в мастерской был обычный, ровный, без теней, которые рождает солнце. Овал лица ангела был просто гладкой глиной, влажной и податливой, готовой принять любую форму, которую придадут руки мастера. Никаких глаз.

Мира потёрла глаза кулаком, оставив на скуле полосу светлой пыли.

«Устала, — проговорила она про себя, — Три дня без нормального сна, кофе вместо еды. Вот и мерещится всякое. «Синдром одинокого фрилансера», так называла его Соня. Просто мозгу не хватает людей, и он дорисовывает лица на случайных предметах.

Мира отошла к раковине и долго, тщательно мыла руки, словно вместе с гипсовой пылью можно было смыть и это липкое ощущение.

За окном темнело по-зимнему рано. Часы показывали ровно шесть, день легко сдался без боя сумраку. На сегодня хватит работы. Мира накрыла каркас влажной тканью, чтобы глина не подсохла, затем разложила инструменты по местам. «Во всём нужен порядок, — говорили опытные мастера в училище, — и на рабочем месте, и в голове». Собравшись Мира, выключила верхний свет, оставив настольную лампу у входа, и потянулась за пальто.

Телефон снова завибрировал. Неужели Соня недоговорила? Но на этот раз высветился незнакомый номер.

Мира заколебалась. Обычно она не отвечала на незнакомые номера в не рабочее время. Но в этот раз что-то заставило взять трубку. Может, любопытство? Может, то же чувство, что во время разговора с Соней заставило её посмотреть на ангела.

— Виноградова слушает.

Тишина. Кто-то на другом конце трубки молчал, слушая её голос.

— Алло? — кожа на плечах покрылась мурашками.

Тишина продержалась ещё секунду. Затем Мира услышала тихий, едва различимый вдох. Ни помеха и не ветер в динамике. Просто человеческий вдох, будто кто-то хотел сказать что-то важное, но передумал в последний момент.

Звонок оборвался.

Мира отняла телефон от уха. Номер был местный, но незнакомый. Она посмотрела тетрадку заказов, но клиентов с таким номером не обнаружила. Мира убрала телефон в карман пальто. Может кто-то ошибся? Или подростки из соседнего двора. Только обычно, они звонили в домофон, кричали «6–7», хихикали и убегали.

Мастерская в свете от настольной лампы казалась совсем другой, нежели при верхнем или дневном свете. Сейчас тени от гипсовых слепков вытягивались по стенам. Ангелы и скорбящие фигуры отбрасывали длинные силуэты. Казалось, что в комнате стало многолюдно, будто все застывавшие создания разом решили сойти с полок и размять тела, пока создательница их не видит. Мира давно привыкла к этому эффекту и не боялась оставаться среди них одна. Что может быть безопаснее мастерской, полной существ, которые никогда не двигаются? Что может быть лучше компании молчаливых, терпеливых фигур, которые не осуждали Миру, не спорили по пустякам и не звонили в полночь или посреди рабочего дня с вопросами о её личной жизни.

Она уже взялась за ручку входной двери, когда еле слышный звук заставил её обернуться. Будто старый пол скрипнул под шагами того, кто не мог здесь ходить.

У дальней стены, где не было ничего, кроме стеллажа с инструментами и старого зеркала стоял некто неподвижный и высокий. И это не была игра теней. Он был в длинном чёрном пальто до пола, таком тёмном, что оно, казалось, поглощало остатки света. Лицо скрыто в тени. Мира различала лишь очертания: прямые плечи, длинные руки, неестественно ровную осанку.

Другого входа у мастерской не было, Мира стояла у единственной двери. Никто бы не прошёл мимо неё.

— Простите, — голос прозвучал гораздо спокойнее, чем она от себя ожидала. Видно, общение со вдовами и потерянными в горе родителями научили её держать тон спокойным, даже когда внутри всё сжималось от боли. — Уже закрыто. Вы можете оставить заявку на сайте. Или приходите завтра к десяти утра.

Силуэт не двинулся с места и предпочёл играть в молчанку.

Мира нашарила выключатель у двери. Комната вспыхнула белым верхним светом, разгоняя по углам тени, обнажая каждый уголок мастерской.

Силуэт исчез. У стены остался только стеллаж с инструментами и зеркало, в котором отражалась сама Мира. Бледная с белой полоской на скуле. Растрепанные тёмные волосы, казались седыми от той же гипсовой пыли, что и отметина на лице.

Несколько секунд Мира не двигалась. Бешено колотилось сердце, и в звенящей тишине этот стук казался невыносимо громким. Потом она медленно, очень медленно повернула голову, чтобы проверить, не обманывает ли её зеркало. Ведь таинственный ночной визитёр мог стоять у двери, и просто не иметь отражения.

«Глупости!»

Никого. Пустая мастерская, запах глины и растворителя, слепки на своих местах и сердце, слишком громкое. К стуку сердца неожиданно решил присоединиться гул старого холодильника из подсобки, и Мира вздрогнула.

Но затем быстро взяла себя в руки.

«Показалось, — твёрдо сказала она себе, — Полумрак и усталость. Это мозг рисует лица в облаках и людей в кроне деревьев. Так бывает, об этом пишут в любом учебнике по психологии. Просто нужно больше отдыхать, и чаще встречаться с живыми людьми».

Мира заставила себя рассмеяться. Смех вышел неуверенным, но всё же это был её смех, пусть и не очень радостный. Стало чуть легче.

Мира застегнула пальто на все пуговицы до горла и обвела взглядом мастерскую. Стеллажи на месте, инструменты тоже, ангел под влажной тканью терпеливо ждал нового рабочего дня.

«Вот и порядок. Жди меня»

Сегодня Мира дважды провернула ключ в замке мастерской. Обычно она ограничивалась одним оборотом.

На улице воздух пах мокрым асфальтом и приближающимся снежным ненастьем. Мира глубоко вдохнула, словно сырость могла прогнать из головы остатки нелепого страха, и быстрым шагом пошла вдоль тёмных витрин и мимо парка, где голые ветки деревьев царапали низкое беззвёздное небо.

Уже сворачивая на проспект Мира, позволила себе оглянуться, будто какая-то часть её разума всё ещё ждала увидеть за спиной то, чего там быть не могло. Улочка за спиной была пуста.

Почти пуста...

У единственного фонаря на этом участке, который горел ровно и не мигал, стоял высокий человек в длинном чёрном пальто. Он не оглядывался по сторонам, не зависал в телефоне, не переминался с ноги на ногу от холода, в ожидании такси. Нет. Он смотрел прямо на неё.

Мире стало не по себе, она чувствовала, словно вся изнутри покрывается льдом. И начало декабря здесь абсолютно ни при чём. Расстояние не позволяло разглядеть лицо, но Мира была необъяснимо уверена, что это тот же самый силуэт, что стоял у дальней стены в её мастерской.

Она открыла рот, чтобы окликнуть его и потребовать оставить в покое. Кто он такой? Почему второй раз за вечер появляется там, где не должен? Но не успела произнести и слова.

Темноту разрезали фары, и чей-то голос, незнакомый, мужской, резкий, как удар, выкрикнул её имя.

Мира стояла на проезжей части, сама не заметив, как сделала эти несколько шагов с тротуара, зачарованная неподвижной фигурой под фонарём. Она стояла посреди дороги, залитая светом фар, которые неслись прямо на неё.

А грузовик уже не успевал затормозить.