Лучший способ обращаться с одеждой – носить её один день, а к ночи выбросить из окна, как использованную бумажную тарелку или пластиковый стакан. И трусы выбросить, и ремень, и шорты, и пальто на красной подкладке, и лифчик, и рубаху, и штаны, и шапку, и цепочку с медальоном, и ботинки со стельками… Чтоб на следующее утро всё было новое. Или вообще ничего не было.

То же самое и со словами. Лучше всего менять их состав и произношение каждый вечер. И корни менять, и суффиксы, и приставки… И семантику тоже, и синтаксис… И целый язык… Чтобы ничего не повторялось. Или чтобы всё повторялось как в уже виденном фильме, но все значения менялись от нового просмотра. Как в ницшевском Вечном Возвращении. Или как, например, в кручёныховской сдвигологии.

Именно так и обстоит дело с последовательницами зауми. Они даже имя своё каждый день меняют: один раз Маша, другой – Параша, третий – Простокваша, четвёртый – Яша, пятый – Душанашадуняша, шестой – Изабель, седьмой – Калиостра или Коклюш, ну и так далее. Имена меняются, а заодно и внешний вид – члены, телеса и головы. Эти последовательницы могут, как аксолотль, терять, а потом регенерировать свои ручки и ножки, глазки и ушки. Да ещё так, что с каждым разом члены их делаются всё пленительней и совершенней. Ах, какие у них ручки! Какие ножки! А гуляют они на этих ножках везде и всюду – и в Чехии, и в Словакии, и в Словении, и в Мордовии, и в Моравии, и в Молдавии, и на Мадагаскаре, и в Кандагаре, и в Краснодаре, и в Занзибаре, и в Коста-Рике, и в Мозамбике, и в Каталонии, и в Полонии, и в Калифорнии, и в Сардинии, и в Боливии, и в Ливии, и в Ниневии, и в Галлии, и в Вавилоне, и в Тарасконе, и в Саратоге, и в Таганроге, и в Йемене, и в Лангедоке, и в Ницце, и в Виннице, и в Барнауле, и в Стамбуле, и в Туле, и в ауле, и в Неаполе, и в Гелиополе, и в Симферополе, и в Тире, и в Пальмире, и в Карфагене, и в Вене, и в Вильнюсе, и в Риге, и в Шишиге, и в Тарусе, и в Беларуси, и в Лиме, и в Риме, и в Тихуане, и в Батуми, и в Эрзеруме, и в Бристоле, и в Кукуоле, и в Маниле, и на реке Ниле… Всех местностей и городов не упомнишь, да и смысла нет.

Итак, последовательницы зауми! Странные креатуры… Девушки вроде бы, но подчас с маленькими пенисами, а подчас и с хвостиками… То у них третий глаз на лбу выскочит, а то вторая пара грудок проклюнется… То рожки набухнут, то крылышки вылезут… Будучи существами летучими и текучими, с неустойчивой физической и психической организацией, они не имеют и определённой национальности, биографии, профессии, места жительства и даже физиономии. Их даже и увидеть-то не так-то просто… Они появляются то там, то здесь – то в Белграде, то в Белгороде – и тут же исчезают, как дымок над хатой, воробей на ветке или сахар в чае. Они – странные. Они не живут в квартирах, не ходят в офис, не сидят в кафе за компьютерами, а фотографироваться не желают ни в паре, ни в группе, ни в одиночку. Поэтому за ними не уследишь. Они как бы никто: то ли нулики, то ли жулики… Они – непонятно где: то ли в башке, то ли в мешке… И в то же время – здесь, сейчас. Мелькнут кончиком носа, косточкой локтя – и нету!

Что касается их пожитков, то их у них нету. Ни чемодана на колёсиках, ни сумочки крокодиловой, ни рюкзака за спиной. Порой, правда, сума дорожная заплатанная свисает с плеча, но на вид пустая, как разум мудреца. Одежда тоже, как уже было отмечено, сомнительная: иногда плащ, как у принца Наваррского, иногда варварские сапоги из кожи неизвестного зверя, а иногда просто аленький цветочек между ягодицами или нитка на шее, живая кошка на голове или рваная набедренная повязка, не слишком-то прикрывающая гениталии. А зачастую эти самые последовательницы зауми и вовсе голышом шныряют: лохмы пучком, соски торчком – и вперёд бочком. В руках они, однако, кое-что держат: иногда револьвер системы Нагана, иногда арбалет сиракузский или китайский, иногда булаву неолитическую или палку афонскую суковатую – то ли для самообороны, то ли шутки ради.

Говорят, впрочем, что сами эти последовательницы зауми суть не что иное, как шутки.

Иногда до уха доносится их непонятная речь. Идёшь, и вдруг услышишь: то ли шина прошуршит, то ли муха прожжужит, то ли птица прокричит, то ли ветка сухая свалится… Или какая-то тарабарщина вдруг непонятно откуда послышится… Будто кошки дерутся… Или сороки… Но это не кошки, не сороки, это они – последовательницы зауми: пробормочут заумное или за-заумное словечко, а то и фразу, тираду – и испарятся! Хихикнут – и тю-тю! Гаркнут – и в норку! Таковы уж они – послезаумницы и задоумницы – во всём своём подпольном очаровании! Настоящий андеграунд, о котором мечтал Марсель Дюшан, когда он сказал, что никаких художников уже не осталось, и единственная дорога для красоты и смысла – в подполье!

Да, это так.

Подполье – последнее подлинное раздолье.

И последовательницы зауми – истинные детки подполья. А в обычные супермаркеты они предпочитают не соваться. Разве что когда пожелают стибрить банку с бобами.

Поэтому чтобы рассмотреть последовательниц зауми в их глубоком и сокровенном андеграунде, нужна специальная МАШИНА ВИДЕНИЯ.

Именно так, большими буквами – МАШИНА ВИДЕНИЯ.

Что же это такое?

А некое приспособление, чтобы вмиг приоткрывать скрытое, накрытое, укрытое и закрытое.

Понимаете?

Да?

Нет?

Откройте для себя незамедлительно МАШИНУ ВИДЕНИЯ!

Для этого не нужно быть Теслой или Эдисоном. Эдисон сказал: «Гений – это один процент вдохновения и девяносто девять процентов пота». Может быть… Но Эдисон, наверное, говорил о своей лампочке. Однако эдисонова лампочка – не МАШИНА ВИДЕНИЯ. Чтоб открыть лампочку, может быть, и нужно потеть, как лошадь на ипподроме. Но чтоб открыть МАШИНУ ВИДЕНИЯ, ничего такого не нужно. Нужно просто забыть обо всех своих делах – и никакого пота и крови. Просто сесть на скамейку в парке. Или остановиться на углу. И оглядеться вокруг. Вот вам и вся гениальность! Вот вам и вся МАШИНА ВИДЕНИЯ!

Как напел один забытый советский поэт:

Жил старик, старик, старик, старик.

Он сидел всё лето на скамейке.

К старости своей он не привык

И искал какие-то лазейки.

Смыться, что ли, на Мадагаскар?

Или, может, сразу прыгнуть в Этну?

Он Земной с тоской представил Шар

И перебирал картинки тщетно.

Калахари? Саламанка? Тир?

Касабланка? Саратога? Вятка?

Кандагар? Караганда? Алжир?

Мозамбик? Сеул? Саранск? Камчатка?

Имена увяли в голове,

Сжалась в сердце бедная планета,

Как цветок в пожухнувшей траве

На исходе городского лета.

Тут вдруг видит: девушка идёт…

И к нему на лавочку садится…

На лице её – Везувий-рот…

И под стать Тибету поясница.

А колени – Петербург и Рим!

А лодыжки – Ява и Аляска!..

А затылок – Иерусалим!

А запястья – Нальчик и Небраска!

Он подумал: «Ну зачем Париж?

Или Бонн? Зачем тебе Чикаго?

Ты и так в пупе Земли сидишь!

Ты уже нашёл свой Рай, бродяга!»

И сидел да всё гдядел, глядел —

И впитал красотку в глаза оба…

А потом пошёл себе без дел…

И был счастлив, как дурак, до гроба.

Поняли теперь?

Попробуйте сами.

Сядьте на скамейку – или встаньте.

Или лягте.

И посмотрите.

Сначала вы, может, ничего особенного и не увидите. Вам наверняка покажется, что вы в самом затхлом месте на всём Млечном Пути. Что тут вокруг? Какая-то подстриженная травка, какой-то асфальт, асбест и кобальт, какие-то похабные пабы и ухабы, какие-то вши души, плевки на тумбах, прыщи и свищи на лицах, жабы в жабо, жлобы разного жанра, реклама в раме, Ада в помаде, Варя в угаре, воры в законе, машины в бензине, убитые бабочки, четвертованные кузнечики, деревья корнями вверх, волосы в мусоре…

Всё вокруг выглядит как в каком-то пронзительном и унизительном доме терпимости или в тупом, физиологическом фильме ужасов: ночь, улица, фонарь, аптека, высотка, кокотка, юноши с мохнатыми яйцами и пальцами, женщины с надутыми губами и вздёрнутыми трусами, какие-то трупы, одетые бизнесменами, яхтсменами, офицерами, гетерами, патриотами, киприотами, украинцами, полинезийцами, аристократками, технократками, нищенками, древними ассирийцами, трясогузками, голопузками – дети и женщины, сидящие на полу или на стульях в разных разнузданных и взнузданных позах, шляющиеся с саквояжами, играющие в глазелки с автомобилями, зазывающие ягодицами и браслетами бандитов, рабочих и олигархов, взмахивающие шевелюрой ради наживы, выгибающие поясницу ради подаяния, пресмыкающиеся перед крестом на церкви и эмблемой на банке, перекидывающие свой вес с бёдер на икры, чтобы казаться развратнее, выпячивающие животы, чтобы казаться старомоднее, бряцающие зубами во рту, как барабанными палочками, чтобы их оценили арт-дилеры, посвистывающие пятками, чтобы привлечь внимание парламентариев, улюлюкающие, чтобы их одобрили активисты-популисты, попахивающие какими-то тайными притираниями во имя Маммоны, перебирающие пальцами на ногах, подавая тайный знак Бафомету… Пальцы же на руках у них с такими кровавыми длиннющими когтями, что они могли бы выколоть глаза самому Вию, только они этого не делают – боятся.

Так неужели же это – последовательницы зауми?

Нееееееееееееееееееет!

А ну-ка получше настройте свою МАШИНУ ВИДЕНИЯ!!!

Как написал один неизвестный эмигрантский поэт:

Убежать бы от вас, убежать бы,

И в кустах в жаркий полдень лежать,

И смотреть на кузнечиков свадьбы,

И жуков за их раж уважать.

Убежать – и в кустах затаиться,

И смотреть из листвы на девчат…

Но не звать их, не гнать, не молиться,

А молчать, как стрекозы молчат.

Пусть не будет ни думок унылых,

Ни постылых никчёмных бесед,

Ни броженья желания в жилах —

А лишь куст, и девчата, и свет!

Пусть лежал бы я век голой перстью

Под кустом, а не был дураком…

Обрастал бы когтями и шерстью,

И лизал бы свой бок языком…

Ох, в кусты бы – от мамы, от папы,

От их памяти, их языка…

И пусть хвост отрастает да лапы —

Не нужна мне для счастья рука…

Только уд пусть при мне остаётся…

И пусть раз в одну тысячу лет

Из кустов моя сперма взовьётся —

Всем девчатам и солнцу привет!

Вот так.

МАШИНА ВИДЕНИЯ – это ведь не просто пристальное обозрение или незаинтересованное наблюдение, не просто прищуренное глазастое смотрение. Обозревать и наблюдать даже и в полиции учат, но это – дрянь и дрань. Увеличительные очки, подзорная труба, бинокль, монокль, микроскоп и телескоп тут тоже недостаточны. Даже калейдоскоп не подойдёт. МАШИНА ВИДЕНИЯ – это не оптическое приспособление. Как знали Поллайоло, Пизанелло и Пульчинелла, подлинное наблюдение никогда не является исключительно зрительным или даже умозрительным. Подлинное наблюдение обязательно включает в себя блаженное брожение воображения! Значит, зрение + воображение = МАШИНА ВИДЕНИЯ? Нет, не совсем. Лучше скажем так: МАШИНА ВИДЕНИЯ – это вообрапрозрение. Да: прозрение тут – важный прибавочный элемент. И кстати, МАШИНА ВИДЕНИЯ вовсе не основана на методическом упорядочивании опыта. Она не метод, не формула и не функция. МАШИНА ВИДЕНИЯ – непредвиденная, ошибающаяся, спотыкающаяся машина. Иногда она и вовсе не работает, не хочет. Ленится. А если работает, то с перманентным риском поломки и с перебоями. Непредвиденный сдвиг зрения в сторону моментального прозрения, но с риском завихрения и столпотворения – вот принцип МАШИНЫ ВИДЕНИЯ. А чтобы ненужное столпотворение всё же не случилось, воображать и прозревать нужно с любовью. МАШИНА ВИДЕНИЯ – это МАШИНА ЛЮБВИ!..

Ну что – теперь видите?

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПАРАДИЗ!

Вот спешит одна красотка к нам в гости – на платформах, в юбке с дырой, в распахнутой блузе с загаром, с вифлеемской звездой, вытатуированной под носом. У неё вместо глаз – бабочки-лимонницы, а вместо ушей – актинии. У неё вместо зада – Шехерезада. Посмотрите на эту последовательницу зауми! Вот самая невинная в этой галактике Магдалина, стриптизёрша Эва, божья коровка Маргарита и лоновращательница Агарь! А ещё она – Мона, Уна, Гунна и Донна. Какая красивая далай-дама! Ей сорок пять лет – или шесть. Она рыжая. Или седая. Брюнетка. Блондинка. У ней ягодный рот! И треугольная спинка. Металличе ская цепочка на шее. Мускулистые икры. Мы пойдём с ней сначала в Кабаре Бодлер, потом в Кабаре Флобер, потом в Кабаре Вольтер, потом в Кабаре Домье, а потом в Кабаре Мольер – и будем играть там в ваньку-встаньку и тигра!

Кстати: Кабаре Фурье – это и есть тот андеграунд, где стоит МАШИНА ВИДЕНИЯ.

Мы следуем в наше подполье за нашей брюнето-блондинкой. Нам по душе её зад. Это и вовсе не зад, а фруктовый сад. В общем и целом, я ужасающе рад. В нашем Кабаре Борель приветствуется любая девица, которая живёт как мотылёк, груша или орлица. Последовательницы зауми танцуют тут перед МАШИНОЙ ВИДЕНИЯ как мотыльки над лампой Аладдина. Тра-та-та! МАШИНА ВИДЕНИЯ открывает нам, что любая девочка-белочка-жена божественней, чем сам Бог-Сатана. «Красота в погибели», как сказал один проклятый поэт. А мы говорим: «Да? Нет!» Пусть современная публика наслаждается крюшоном, крематориями, крепдешином, ку-клукс-кланом, катарсисом, канканом, кокаином, Копакабаной, катастрофой и кока-колой, переваривая обед. А мы наслаждаемся последовательницами зауми, как мальчонка или старый дед.

Мандалола. Малала. Манда. Мандалина.

Иоланда. Далила. Калина. Ирина.

Пелегрина. Палундра. Палома. Палама.

Прозерпина. Путана. Марина. Мамана.

Амазонка. Болонка. Тамара. Тамтама.

МАШИНА ВИДЕНИЯ – это воображенческий саботаж. Последовательницы зауми берут пароход современности на абордаж.

Опс!

А вот и ещё одна очаровательница-заумопоследовательница – Семирамида из Аида. Она высока ростом, статна, похожа лицом на бен-бецалелевский голем, а телом – на энгровский гарем, имеет сто тысяч натуральных волос на диком теле, слегка разумна, а соски грудей у ней величиной с громадную клубнику, посыпанную сахарной пудрой, а пупок тела у ней – как колодец из сказки, наполненный червонным золотом, а лобок этой крали высится и дыбится, как курган крымского владыки Юсуфа. Впрочем, жила эта Семирамида не при Юсуфе, а при заумнике и ушкуйнике Игоре Терентьеве, и входила она к нему в распахнутом халате, сшитом в Запорожской Сечи из византийских епитрахилей, а он на неё смотрел в оба глаза при помощи примитивной МАШИНЫ ВИДЕНИЯ и пел вполголоса:

Я хотел бы вырвать Слово

Из рыбацкого улова:

КУЛЕБЯКА

Пусть слова срывают сети,

Как урок срывают дети:

ТИТИКАКА

Пусть слова плывут, как щуки,

Без вмешательства науки:

КАМА-СУТРА

Пусть плывут, как кашалоты,

Не построенные в роты:

УТРО-МУДРО

Пусть плывут по одиночке

Без смирительной сорочки:

КАЛИДАСА

Пусть парят, как птичья стая,

Не страшась овчарок лая:

КАРАБАСА

Пусть плывут куда попало,

Без конца и без начала:

САМОКРУТКА

Пусть снуют трески-селёдки,

Не боясь подводной лодки:

НЕЗАБУДКА

Пусть кишат – киты, севрюги,

Каракатицы, белуги:

ПОРТУПЕЯ

Пусть гуляют чуды-юды,

Окуньки и барракуды:

ДИОМЕЯ

Пусть плывут вверх по теченью

По наитью и влеченью:

ВЕЛИЗАРИЙ

Пусть скользят вниз по теченью

По их рыбьему веленью:

ТАРЫ-БАРЫ

Пусть живут и не боятся

На крючок губой нарваться:

КАРАОКЕ

Пусть плывут без навигаций,

Без угроз и без нотаций:

ЛЕЖЕБОКА

Пусть икру кладут густую,

Но не в банку заводскую:

НЕРЕИДА

Пусть хранят своё молчанье

В ритм волнистому качанью:

ПИРАМИДА

Пусть забот и бед не знают,

В тине пусть не прозябают:

КАРАТИСТКА

Пусть гуляет вольно слово

Вдалеке от глаза злого:

ПЕРОЧИСТКА

Вот так.

Последовательницы зауми – это вам не метафора, а метаморфоза. Это – слова, превратившиеся в существ. Было старое слово «нимфа», и вдруг из него вылупилась живая нимфетка Лолита! Лола, Лула, Лила, Лала! Это – всё, что осталось от всёчества, от отечества и от девичества. А что, собственно, осталось? Да ничего: Семирамида эта, Изида, Ида, кариатида, Лида, Киприда, Марина, Ирина, Зина, Арина и стадо машин на улице Саксаганского, и дворик с одуванчиком на улице Коло-нель Боннэ, и груда сломанных кирпичей на улице Большая Житомирская, и спрятанная под асфальтом речка Неглинная – надежда Фронды во главе с кардиналом де Рецом…

А ещё остался ресторан «Мангал», облюбованный актёром Депардье, и новооткрытый кабак «У Малевича», где Соня Мармеладова устала ждать Раскольникова, и сочащийся, шипящий, обжигающий шашлык на клеёнках Пиросмани в Музее изобразительных искусств имени Пушкина, и великий ресторан «Славянский базар» для Светы и Толи, и тигры в неволе, и в Франкфурте узбекские дыни, и саудовская нефть в пустыне, и кафе «Драже», где великий академик Савадов имеет кредит на боржоми и пиво, и доклад философа Бадью в Цюрихе, где, по словам Роберта Вальзера, должны побывать все великие люди в изгнании, и Пале-Рояль в Париже, и Колизей в Риме, и на брусчатке рвота, а ещё окурки, и в джипе придурки, и зеркальные концепт-бутики, и чёрная слизь на дне Днепра-реки, и сало, привозимое на Бессарабский рынок, и в урне пара ботинок, и в небе то ли стрижи, то ли чижи, и белоснежный сортир в центре искусств Пинчука, и учёные мужи, смахивающие на два кукиша и полтора дурака, и пульс певца Вельзевула, бухающий в дискотеке, и пункты обмена валюты в бывшем клозете, и «Лада» в кювете… Вот и всё…

Или не всё?

Нет, наше Кабаре Бродель – из другого порядка!

Да из какого же?

Объясняем: наше Кабаре Ариэль – эксперимент исчезновения и освобождения. Через лазейки памяти, через тайные ходы воображаемого подполья мы трансформируем себя: пере стаём быть тошными тиккуновскими девушками из «Теории Девушки» и преображаемся в дичайших, неуправляемых амазонок и пираток из комикса «Буба и Луба». И таким образом мы перепрыгиваем через гигантский труп капитализма, лежащий на нашем пути, в коммунизм!

Да здравствует МАШИНА ВИДЕНИЯ!

Вот, гляди: грядёт ещё одна последовательница зауми с костями и кожей образцовой варварки. У неё в кулаке кочерга. Она восхитительна. Зовут её Леся (от слова «лес»), она очень легка и тонка, и ступает по воздуху исключительно грациозно, как это бывает только в высших слоях атмосферы, где то ли от облаков, то ли от недостатка воздуха отроковицы смешливы и слегка безрассудны, как выпрыгивающие из спичечных коробков кузнечики – скачущие куда попало, чтоб надсмеяться над всеми темницами на свете, чтоб люди знали: КРАСОТА СПАСЁТ МИР. А зачем ей кочерга? А так – на всякий случай…

Ох! – неужели это всё-таки правда? Неужели так? Неужели вся надежда – на эту тонкокостную девушку, на эту пигалицу, чей пушок посрамляет седые бороды и шершавые щетины мудрецов и патриархов, царей и падишахов, витязей и разбойников? Неужели эта девочка – мессия? В самом-то деле?

А почему бы и нет?

Дамы и господа! Достопочтенные обыватели! Иностранные гости славной окраины Империи! Посетители Кабаре Азиель! Все вы – галлы и финикийцы, фракийцы и эскимосы, италийцы и мавры, скифы и абреки, сарматы и неандертальцы, слышите?! Нет ни эллина, ни иудея! Давно уже! Жители Карфагена! Граждане Трои! Обитатели Санкт-Петербурга! Дошло до вас наконец?

Кабаре Флобер и последовательницы зауми – вот последняя, хоть и слабая, надежда Киева-Вия и Парижа с грыжей! Парии и амазонки – вот опора и упование! Рая, Лида, Майя, Ася… Посмотрите! Города, тропики и Антарктида погибают. Древние книгохранилища опустели и запылились, многочисленные музеи запаршивели. В парках старики сидят, как умалишённые в лечебницах. В ресторанах – хари. В магазинах – халтура и фетиши. В учреждениях – манекены. Смачный вонючий туман лёг на перенаселённую Поднебесную.

Ха! – а вот ещё одна девушка из Кабаре Бордель. Идёт-летит по улице Саксаганского. Она – в очках. Она – умна. Она – с рогаткой в руке. Но она прошла, завернула в какой-то подъезд – и исчезла навеки в своём андеграунде. Скорее за ней!

Плотный смог ложится на город – липучий, химический. Стада машин, орды механические прут и прут по всем магистралям, обтекая потрескавшиеся рынки и бледные трущобы, дворцы олигархов и хижины рыбаков, брутальные здания и нежные руины модерна. Одни механизмы, одни хрипящие и дымящие аппараты повсюду – авто, мопеды, броневички, трёхколёсные мотоциклетки, мощнейшие мотороллеры, скутеры, автобусы, джипы, танки, бронетранспортёры, телеги, колёса какие-то с гробами на них, прицепы, грузовики, баржи на гусеницах, троллейбусы, самокаты, двухдверные седаны, трамваи, лимузины, минивэны, комби, кабриолеты, фаэтоны, ландо, пикапы, фургоны, хетчбэки, универсалы, дизельные, карбюраторные, газовые, электродвигатели, пассажирские, грузовые, самоходные, бронированные, летучки, дрезины, чёрт знает что… А девушки? Красотки из кабаре? Неприступные стриптизёрши и недоступные акробатки, неуправляемые танцовщицы и фокусницы, клоуницы и шпагоглотательницы – где они?

Исчезли?

Нет!

Они все внутри МАШИНЫ ВИДЕНИЯ.

Из неё, из этой машины, раздаются смехи, хи-хи и ахи, охи, слухи, осколки, звуковые иголки, отзвуки, словечки, точки, контуры, гмыканье, свист, чёрные квадратики, кашель, междометия, слоги, слюни, имена тихие, эхо робкое, силуэты какие-то, тени, вздохи, смешки, взмахи, причмокивания, лепет, нити, тканей кусочки, заикание, запах, клёкот, чих, ропот, всплески и шорохи, Лилит, Лорелея, Лия, Лариса, Елена, Луна, Лола, Лулита, Лея, Бонадея…

О, за-заумь – последний трепет костенеющего языка… заумяумь… за-зау-мя-яумь… яумь…

А потом?

Суп с котом?

Нет!

Тревожная тишина андеграунда.

И чудо трансформации.

Один полузабытый пиит выразил это состояние в физиологических терминах:

Вчера, спустив свои трусы,

Я в полночь сел посрать в кусты.

Перед какашкой вышли газы.

Потом на кал я поглядел

И моментально обалдел:

Сверкали средь говна алмазы!

При свете голубой луны

Я застегнул свои штаны

И пальцем влез в кишок осадок:

Какое тёплое говно!

Какое мягкое оно!

А вот алмаз – он твёрд и гладок!

Алмаз – и вдруг в моём говне?

Наверно, всё это во сне?

Да нет же – вот он на ладони!

А вот второй… и третий вот…

Стал кладом скудный мой живот?

А я теперь – как царь на троне?

…………………………………………

…………………………………………

…………………………………………

………………………………………..

………………………………………..

………………………………………..

Не нужно больше унывать,

Паниковать и мозговать —

Присядь в кустах без унитазов…

Забудь заботу о деньгах,

Забудь о суетных бегах:

Посри – и высри горсть алмазов!