Лемюэлю Гулливеру
Средь нас свой век влачит благочестивых секта.
Их речь не так ясна, навроде диалекта.
Их письмена сложны, страшны своим размером.
Им старики важны, как старцы староверам.
Они живут в большом согласье с куцым богом,
Есть пламень веры в их убежище убогом.
Но жаждут верх держать в делах с единоверцами
И тайны до поры хранят они за дверцами.
Поэзии сосуд для них что ваша соска,
Порою как кальян, а то – как папироска.
Их к рукописям вкус таит свои причины:
Они лелеют тлен и привкус мертвечины.
Пред ними не душа, а лишь одно надгробие.
В нём тщится умный муж её узреть подобие.
За веком и венком поэта скрыта тушка,
В их книгах – всё она, надёжная клетушка!
Им, впрочем, чёрт один, что под тесак пристраивать.
Здесь метод – господин, с ним можно всё выкраивать.
И песня им скучна, а жест неинтересен,
Им свой обряд милей, молебен вместо песен.
Их промысел велик, что пули расстояние, —
Сарказм расшифровать, распутать обаяние,
Навесить ордена, поднять поэта в чине
Иль подбодрить его в безвременной кончине.
Им нужно дать всему своё истолкование,
Стихам же кляп воткнуть за страсти ликование,
Поэта глас сокрыть своим идеям впору,
Пред гробом опустить узористую штору.
Занятье нелегко, но сладко поощрение —
Над трупом торжество, гордыне угощение.
Нещадно мучит их в своих трудах соседство:
Наследье – их улов, но более – наследство.
Они превыше чтят мудрёное изделие:
Поэты, мол, пыхтят, их кровный враг – безделие!
Для них поэт – штукарь, он типа стекловара,
И дар его – нужда для выделки товара.
За каждым рифмачом глядит мощей хранитель,
Он конвоир певцу, а тот – его кормитель.
Им лучше с ним вдвоём в свои молельни шастать —
Напыщенность обресть, надменность заграбастать.
Нам видится теперь, что в сей святой артели
Манеры – как в миру, но пуще канители.
Ведь выбрали они тончайшую материю,
Чтоб свой кормить апломб и нежить фанаберию.
Поэзии сосуд для них подобен вымени,
Что в нём они найдут, помимо мзды и имени?
Как безыскусно всё, и как просты причины.
И как малы теперь былые величины!