Очнувшись, я увидел смутно знакомый потолок.
Тело отозвалось всё сразу. Правая рука лежала поперёк груди, примотанная, и ныла тупо, глубоко, как ноет только что удаленный зуб. А левое запястье горело так, будто татуировку прожигали насквозь, до кости, и вот это ощущение и было тем, что меня пробудило.
А потом проснулся голод. Желудок сводило до тошноты, рот наполнился слюной от одной мысли о еде, и я поймал себя на том, что принюхиваюсь — где-то рядом пахло кашей.
Перед глазами дёрнулось привычное.
Ци: 0/325. Слои: Регенерация плоти (C, 54%), Фантомное отражение (B, 26%).
Триста двадцать пять.
Я моргнул и пересчитал. Пять своих, сто двадцать за реген, а дальше — двести. Не сто, как было все эти недели, а двести: отражение перевалило двадцать пять процентов и шагнуло за первый рубеж. Двадцать три было там, на улице, у трупа царя, — и с тех пор закалка продолжала расти. Ничего удивительного, если подумать: чужой песок дотирал своё, а реген всю ночь гонял через слой Ци без передышки. Сам себе точильный круг.
Только вот перед дробью стоял ноль.
Мой резерв наконец-то стал приличным, но был абсолютно пуст. Издевательство чистой воды.
Я прикинул: полный резерв набегает часов за шесть, провалялся я явно дольше — из окна било полуденное солнце, значит, через руку уже утекло два полных резерва, если не больше. Шестьсот-семьсот единиц Ци, съеденных одной конечностью. Видимо, были серьезные внутренние травмы, не просто так рука налилась синевой.
Теперь понятно, почему организм требует жрать так, будто я неделю без перерыва разгружал вагоны. Стройке нужен материал.
Я осторожно провалился во внутреннее зрение — и пожалел, что не сделал этого раньше.
Татуировка не только жгла руку, она натурально сочилась маной.
Медленно, по капле, как вода из плохо закрытого крана, мана шла в руку. Похоже, то, что лежало по ту сторону этой штуки, переполнилось до краёв, и теперь излишек потихоньку сквозил обратно, в меня. Вся ладонь была уже мутной от чужой энергии. На каналы мана не реагировала вовсе — текла мимо них, как будто их и нет.
А поставить встречную плотину было нечем. Совсем.
В прошлый раз, у мага, я вытянул чужую ману и не сдох — но тогда во мне плескалось за две сотни Ци, и её было чем удерживать. Сейчас у меня ноль. И всё, что появляется, реген забирает быстрее, чем я успеваю заметить.
То есть выбор был такой. Отдавать Ци правой руке, значит смотреть, как мана ползёт вверх, к плечу, а потом дальше. Не отдавать… а как её не отдавать-то? Реген не спрашивает. Он вцепился в больную руку и не отпустит, пока не залечит.
Рука или ядро.
Что случится, когда мана дойдёт до ядра, я не знал. Мне трое магов подряд объяснили, что Ци и мана отталкиваются, и что человек, который пытается держать в себе обе, — покойник. Проверять их правоту на себе как-то не тянуло.
Значит, нужна Ци. Много и быстро. Или как можно скорее помочь регену хотя бы строительным материалом, глядишь, полегчает… А в идеале хлебнуть лечебных зелий и восстановителей Ци. А для начала поесть, например.
И только поднявшись, я услышал как скрипнула половица и понял, насколько вокруг тихо.
Этот город всегда шумел голосами людей, а в последние дни добавился ещё и гул из-за стены, который не смолкал ни днём ни ночью, и к которому я привык, как привыкают к шуму крови в ушах.
Теперь не было ничего. Такой тишины в живых местах не бывает.
Я огляделся. Стеллажи вдоль стен. И сразу узнал это место — раньше на стеллажах лежали кристаллы. Я был в лавке торговца техниками.
И кристаллов, на первый взгляд, не было совсем — ни на полках, ни в нишах, ни в шкафу у дальней стены, чьи дверцы стояли нараспашку. Однако полки чистые, ничего не разбито, ничего не свалено. Забирали отсюда всё обстоятельно и аккуратно.
— Проснулся, — сказали от прилавка.
Старик сидел на своём рабочем месте, и смотрел в окно, точно так же, как и всегда. Как будто снаружи ничего не изменилось, и вот-вот зайдет очередной посетитель.
— Вода слева, на столе. Каша в горшке. Сам наложишь, не маленький.
Первую миску я наложил и сожрал тут же, не разбирая вкуса. На второй заметил, что каша с мясом, что она хорошая и довольно вкусная.
— Сколько я тут?
— Вечер, ночь и утро. — Старик наконец повернулся. Выглядел он совсем как обычно.
— Почему так тихо? Где все?
— Ушли.
— Все?
— Все.
Ложка слишком громко звякнула о край миски. В этой тишине всё звучало громче, чем следовало.
— А портал?
— Закрылся. Под утро. — Он мотнул головой на окно. — Сам глянь, чего меня спрашивать.
Я подошёл к окну.
Площадь была пуста.
Несколько брошенных телег с тушами. Ветер таскал по брусчатке солому. Ни одного человека не было, и только летали какие-то птицы. Двери домов по периметру чернели распахнутыми проёмами, и за ними тоже никого не было.
А над площадью, там, где вчера стояла арка в ширину улицы, не было ничего. Воздух как воздух.
Памятник был расколот. Верхняя четверть левого кольца лежала у подножия серой грудой.
— Почему я здесь? — спросил я. — Почему не там?
— Потому что тебя не взяли. — спокойно ответил он. — Тебя понесли в портал одним из последних. Шагов за десять до полотна ты начал орать. Выгнуло дугой, изо рта пена, двое едва удержали. — Старик пожевал губами. — Один из серых глянул на тебя и сказал, что не сможешь пройти. Вот и занесли сюда.
— И всё? — переспросил я. — Посмотрел и сказал?
— Посмотрел и сказал.
Человек, на ответственности которого была эвакуация города, потратил на меня одну секунду и выдал вердикт. И очевидно, если он не стал разбираться в причинах, то либо знал их, либо догадывался, либо ему было всё равно.
— Какой из серых? — спросил я, хотя ответ знал заранее.
— А они разные? — Старик хмыкнул. Помолчал. — Молодой. Из тех, что телеги разводили.
Рик.
Я стоял, смотрел на пустую площадь и складывал всю картинку заново.
Он вчера узнал меня в толпе и отвернулся. А через час, глянув один раз на бьющееся в чужих руках тело, сказал, что в портал не пройду.
Он знал, что я не пройду. Знал заранее.
Вопрос был только в том, что именно он знал — что портал меня убьёт или что меня туда пускать нельзя. И то и другое означало, что про мою руку ему известно гораздо, гораздо больше, чем мне.
Я поймал себя на том, что растираю левое запястье. Оно горело. Но правая рука двигалась и это радовало.
— А вы почему не ушли? — спросил я.
Старик не ответил. Смотрел в окно, на расколотые кольца, и молчал так долго, что я решил, что уже не ответит.
— В моём возрасте, парень, уже не переезжают, — сказал он наконец. — Доживают. Здесь родился, здесь и умру.
Я вернулся к горшку и наложил себе третью миску.
— А где твари?
— Как стояли, так и стоят. Хоть до конца времен так стоять будут, пока к ним не прикоснешься.
И я понял, что это было. Заклинание стазиса, одна из коронок Ориона.
Я вспомнил, что он мне подмигнул, и внутри похолодело. Рик знал про татуировку. Рик серый. Серые подчиняются «ему» с обязательным пальцем в небо. Или в потолок, как делал Корн. Неужели, тот «он», который решает проблемы, которому поклонялось местное общество — Орион? Босс, двенадцатикруговая имба, и судя по всему, почти бог. Или не почти.
Это он притащил меня в этот мир, и послал Рика, чтобы дать первое оружие, первый опыт и первую информацию об этом мире? Но почему так сложно? И нахрена ему это всё, если я остался в этом пустом городе, на краю обжитых земель?
Мана продолжала сочиться. Ци по-прежнему было ноль. Зато времени, судя по тишине за окном, у меня теперь было сколько угодно. Надо будет сходить до арсенала — оттуда тоже всё вывезли или нет?
И вопросов меньше не становилось. Орион спасал порталом людей, или товар, на котором местные так были зациклены? Мне в память отчетливо врезалось «телеги–вперёд». Это правильно расставленные приоритеты или действительно чтобы не создавать затор?..
А потом мне в голову пришла ещё одна мысль, и я даже застыл с ложкой на полпути.
За семь лет ни один человек не написал на форуме, что завалил Ориона. Мы все читали это как «непроходимая имба».
А ведь никто не написал, это совсем не то же самое, что никто не смог.
Я вот тоже на форуме ничего не написал.
Мысль поползла дальше. Не сейчас.
Это что, месть такая, за то, что прикончил его в игре? Если Орион всё это подстроил и считал меня игрушкой в своих руках, я этого не прощу. Разберусь вот с рукой и когда-нибудь завалю гада. Один раз справился, справлюсь и второй. Только восстановлюсь и пойму, что делать с татуировкой. Мана в руке уже дошла до запястья. Вот же жопа…
— Долбанный Орион… — прошипел я негромко.
— Что ты сказал? — вдруг вскинулся старик.
Мастер Корн смотрел на арку уже седьмой час и был спокоен.
Для спокойствия имелись все основания. Из портала шёл ровный поток: телеги, гарнизон, раненые, тюки, — и раз поток этот был упорядоченным, значит, там, на той стороне, всё шло как надо. Корн прошёл одним из первых, еще до расширения прохода, как и другие маги и алхимики, кто был рядом. Раненых принимали здесь же, на площади, и Корна припахали в первые же полчаса. Столичные лекари лили зелья, как воду, не глядя — восстановитель третьего порядка на царапину, это ж додуматься надо, — и у него от такой щедрости дёргался глаз. Он ворчал, отбирал склянки, нюхал, заставлял разводить втрое, и походя выяснил, что половина этих господ кроме теории ни капельки не знают. Ничего, к утру у них появится практика, он об этом позаботился. Даже не верилось, что это выпускники той же академии магии, что и он.
А между делом смотрел на арку.
Мальчишка выйдет с наёмником. Наёмники, конечно, народ дрянной, доверять им — себя не уважать, но конкретно этот был надёжный. Корн таких за свою жизнь видел всего троих. Выйдут. Куда денутся.
К десятому часу раненые кончились, и рукам стало нечего делать. А когда рукам нечего делать, голова начинает работать сама, и работает она всегда в дурную сторону. Пошли гражданские — всю ночь, тысячами, и Корн поймал себя на том, что вглядывается в каждую тощую фигуру в потоке, которых в темноте видно было плохо. Тощих выходили сотни. И всё не те.
Наёмника он узнал издалека, даже не по лицу — по тому, как перед ним расступались. На руках тот нёс женщину, завёрнутую в плащ, следом тащился маг с очень недовольным лицом. Корн смотрел не на них. Корн смотрел наёмнику за спину — туда, где, чуть приотстав, должен был плестись второй, тощий и наверняка недовольный.
За спиной шли чужие люди.
Дальше Корн соображал плохо. Помнил, что пошёл к арке, против потока последних бегущих, и что толпа его развернула, отжала и выплюнула, а он полез снова. Кто-то проорал ему в лицо: куда, старый, там всё! Потом его аккуратно взяли за плечо и остановили. Серый. Лицо скучающее, будто он не город экстренно эвакуирует, а занимается ежедневной рутиной.
— Туда нельзя, уважаемый.
— У меня там подмастерье!
— Туда нельзя. — Сказал серый и не отпустил.
И Корн, маг четвёртого круга, уважаемый алхимик, дёрнулся, как нашкодивший мальчишка, но серый обладал просто невероятной мощью. Люди всё выходили и выходили, но в какой-то момент людской поток наконец иссяк, и портал, повинуясь чьей-то незримой воле, мгновенно свернулся в точку и исчез, не оставив в утреннем воздухе площади ни малейшего следа. Всё.
Площадь выдохнула тысячей глоток разом и загудела. Серый разжал руку и растворился в толпе.
Сайрус нашелся без особого труда, даже забитая людьми площадь пыталась его обходить. Корн пошёл к нему и по дороге успел подумать, что ноги у него сегодня какие-то чужие и слушаются через раз. Возраст, не иначе.
— Где Рэй?
— Должен быть с тобой. — Холодно ответил наемник, прикрыл глаза и замер.
Про меточников Корн слышал достаточно, чтобы стоять тихо и не дышать. Стоял он долго.
— Там, на севере. — Сказал наконец Сайрус, открывая глаза. — Живой.
И Корна отпустило. То, что ещё в самом начале эвакуации скрутило внутренности в тугой ледяной ком, наконец-то ослабило хватку. Главное, что живой. Остальное — вопрос цены, а торговаться Корн умел лучше всех в этом городе. В обоих городах, если уж на то пошло.
Столица трещала по швам.
За трое суток она проглотила целый город и теперь мучилась несварением. Беженцев распихивали по казармам, больницам и складам, угол под лестницей шёл по цене комнаты, комната — по цене дома, а человек, у которого было где ночевать, автоматически становился человеком с положением.
У Корна было где ночевать. Дом, дедовский, купленный в своё время на барыши от чужой осады — дед всю жизнь этим гордился, а Корн всю жизнь об этом помалкивал, — сорок лет ходил по жильцам и кормил его рентой. Нынешний жилец, суконщик, выслушал, поскрёб подбородок и долго костерил на чем свет стоит всех беженцев и владельца жилья в придачу. И только когда Корн продемонстрировал магию, совсем чуть-чуть, только чтобы стравить обуревающие его эмоции, тот угомонился, собрал вещи и ушел. Корн не стал брать деньги за последние полгода, но суконщика это радовало мало. Он тоже видел, что творится в городе, и понимал, что сэкономленных денег ему хватит максимум на месяц.
Корн сел на кресло в опустевшем доме. И долго сидел, глядя в одну точку, пытаясь воспоминаниями заглушить скребущую пустоту. Ему хотелось заниматься алхимией, впервые за долгие годы он горел этим как в юности. Он тогда закончил академию магии и объездил полмира в поисках новых знаний. Потом осел и забыл про свою былую страсть. И кто её вернул? Парень, недавний подросток, в голове которого лежали рецепты, которых нет ни в одном справочнике континента. То, что он доработал «целостность», еще как-то укладывалось в голове. То, что с первой попытки, правда, с ужасным перерасходом ингредиентов, но сварил «Легкий круг», легенду, не укладывалось совсем. Вернуть его, посадить с бумагой и чернилами в подвал и не выпускать, пока не запишет всё до последнего рецепта, — это не блажь и не стариковская дурь, это лучшее вложение из всех, что Корн делал за жизнь.
Так он себе это объяснял. Вслух выходило очень убедительно.
Ночевал Сайрус в ночлежке у скотного рынка — пятнадцать серебра за ночь, пол, занавесь из мешковины и сосед за ней, который до полуночи что-то бормотал, а после полуночи храпел. Эльму устроили в академии. Тагрису, магу пятого круга выделили там комнату, и в этой комнате с трудом помещались топчан, стул с рабочим столом и сундук. На топчан положили Эльму. Тагрис постелил себе на полу и сказал, что в стенах академии ему так даже привычнее.
Сайрус смотрел на это и не понимал, куда себя деть.
Всю жизнь он заботился о ней двумя вещами — силой и деньгами. Сейчас не было ни того, ни другого. Меч против её хвори не годился, а в кошельке гулял ветер: последнее ушло уже давно, на жильё по текущим ценам не набиралось, и выходило, что своей жене он не может дать даже угла — этот принадлежал магу.
Хуже всего было то, что Эльма всё видела. Она очнулась на второй день, слабая, но в ясном уме, и тепло ему улыбалась, когда он приходил на рассвете и садился на корточки у топчана — стул занимали бумаги мага. Он брал её руку, говорил, что всё наладится, и стискивал свободный кулак до хруста, потому что больше этой руке нечего было делать.
Город объяснил ему расклад быстро, за два дня. Столице не нужен разведчик-одиночка. Здесь не фронтир — за стенами поля до самого горизонта, твари для местных были байками с севера, которые вот только что, извольте видеть, оказались не байками, но выводов из этого столица делать не спешила. Работу с мечом тут делал гарнизон, а в гарнизон брали по спискам, поручительствам и родословной в три колена.
В вербовочной конторе его сперва приняли хорошо. Отставной сотник, что сидел за столом, оглядел его от сапог до плеч, потом велел пройти по комнате и повернуться, и по лицу было видно, что увиденное ему понравилось. Он даже привстал.
— Где учился?
Сайрус сказал, что дома.
Сотник посмотрел на него ещё раз, уже иначе. Мечники ставят ноги так, как их поставили в детстве, и переучиться потом нельзя, даже если очень захотеть, — а этот человек за тридцать лет службы навидался всякого и знал, какие школы так ставят.
— И чей же ты?
— Ничей.
Дальше говорить было не о чем, и оба это понимали. Сотник помолчал, повертел перо, а потом объяснил — не со зла, скорее уж из уважения, потому что мог бы просто выставить. В республиканское войско человека с клановой выучкой не берут. Причин не назвал, но их и называть не надо: либо тебя прислали, либо ты своих бросил, и в обоих случаях это не та ситуация, где тебе рады.
На севере такие вещи не волновали никого. На севере смотрели, что ты сделал, что принес, и за это платили. Он прожил на этом десять лет и как-то незаметно уверился, что так устроено везде. Оказалось, что нет.
Под конец второго дня в наёмничьей конторе на него тоже посмотрели с интересом, полистали бумаги, спросили то же самое — и предложили место грузчика или охранника каравана. Он даже не разозлился. Нет смысла злиться на то, что не можешь изменить. Родословная была из таких вещей.
А еще был простой расчёт. Эльма вернет силы через полгода, как она его уверяла. Маги без работы не сидят, шестой круг — тем более, за шестой круг кланы передерутся, а город перебьёт цену, лишь бы не досталась кланам. И с родословной у неё все хорошо и прозрачно.
А он здесь не встанет на ноги никогда. Он умеет ровно одно, и это тут не покупают. Не у таких как он. Смешно выходило: два года он тащил её на себе, а кончится тем, что она будет тащить его.
Полгода надо было чем-то оплатить. Продать он мог две вещи, и обе продавать было нельзя.
Навершие он всё-таки отнёс артефакторам. К трём разным, для верности. Все трое щурились одинаково, водили над ним ладонями, цокали и говорили, в сущности, одно и то же: контур разомкнут, вещь мёртвая, берём по весу металла. Третий предложил переплавить и даже назвал цену за работу. Сайрус забрал навершие и ушёл, пока рука не сделала чего-нибудь, о чём голова потом пожалеет.
Вечером он рассказал об этом Эльме. Не за советом, а просто надо же о чём-то говорить. Он любил с ней говорить. Эльма выслушала, долго молчала, а потом велела сесть. Он знал этот голос. Этим голосом она говорила вещи, которые дорого ей давались, и перебивать её сейчас было нельзя.
— Контур не сломан, — сказала она. — Он разомкнут. Это разные вещи, и артефакторы твои либо обмануть хотят, либо не разбираются. Ему не хватает второй половины. Древка. Того посоха, с которого его срубили.
Сайрус молчал и ждал.
— Я поняла это ещё дома. За три дня до штурма. Сидела, крутила его в руках, увидела разомкнутость — и промолчала. Потому что вторая половина была за стеной, на плече у твари, и сказать тебе значило отправить тебя за ней. А я два года пролежала бревном, Сайрус, мне было страшно оставаться одной на час. Я решила — скажу потом. — Она перевела дыхание, и на это ушло время. — А очнулась только тогда, когда было уже поздно. Теперь древко лежит в пустом городе, в месяце пути отсюда.
— Что даёт целый посох?
— Не знаю. — Она смотрела в потолок, и по её лицу было видно, что незнание она себе тоже записала в счёт. — Но та ледяная тварь полезла за ней в город, когда все остальные бежали. Она не выглядела глупой и не шла за местью, эта тварь шла, осознавая риски умереть в городе полном врагов.
Сайрус ничего не ответил. Еще было зерно, которое тоже можно было продать. Об этом он говорил с Эльмой в первый же вечер. А ёще о том, что пацан спас его, пожертвав рукой, и не будь этого, он бы не сидел с ней. Эльма тогда ничего не ответила, только нашла его ладонь и держала, пока он не разжал зубы.
— Если чувствуешь, что надо идти, не смей делать из меня причину остаться, — сказала Эльма. — Я уже побыла причиной. Мне не понравилось.
Корн явился наутро и изложил дело стоя, как заправской торгаш. Предложил дом в аренду на год, бесплатно. В доме будет жить женщина, будет ухаживать за Эльмой.
А взамен нужна самая малость — найти его партнёра и привезти. И Корн поедет тоже.
Сайрус осмотрел комнатушку Тагриса, в которой жила Эльма. Обеспечить своей работой жильё ей на год иначе он не мог. За год она оправится, войдет в силу и сможет жить, даже если он не вернется. И одну Эльму он бы не оставил. Ему не хотелось уходить, и он ответил, что примет решение, когда поговорит с сиделкой. Разлучаться с женой не хотелось.
Женщину Корн привёл после обеда. Немолодая, и Сайрус её сразу узнал. Жена пекаря, который не дожил до портала. Уже вдова. Корн за неё ручался. Сайрус всё равно расспрашивал её долго и совсем не так, как расспрашивают сиделок, — и прекрасно понимал, как это выглядит, но остановиться не мог. Она отвечала ровно, устало, не обижаясь, а под конец сказала:
— Ты меня хоть ножом режь, наёмник, деваться мне всё одно некуда. Так что не пугай, а показывай, где что лежит.
Эльме она, кажется, понравилась. Сайрусу не понравилась, но ему никто и не понравился бы — он это про себя знал и в расчёт не принимал.
Снаряжение стояло у двери, собранное ещё позавчера — он собрал его раньше, чем разрешил себе думать, зачем собирает. В поясном кармане, спелёнутое, тяжело лежало зерно. С самого боя он носил его как деньги и считал как деньги: год жизни Эльмы, если продать не торопясь и с умом. Теперь год был оплачен алхимиком, и зерно можно было не продавать.
Он ещё раз осмотрел дом. Добротный домик, на окраине города. Реши алхимик сдать его в ренту — неплохо бы заработал. Времена такие.
Он вынул свёрток и подержал на ладони. Пацан отказался от него там, над остывающей тушей. Сказал — слишком дорого, и тебе подойдёт лучше. Лежал с рукой на лоскуте кожи и рассуждал про «синергию», странное слово, которого Сайрус не понимал. Плата, которую не взяли. Сайрус собирался усвоить зерно в дороге, потому что сила ему понадобится: дотащить парня живым через месяц пути, кищащего монстрами будет сложно, на этот счёт у него не было иллюзий. Только намерение. Он постоял с этой мыслью чуть дольше, чем собирался. Потом убрал зерно и затянул пояс.
— Выходим завтра, за час до рассвета, — сказал Сайрус Корну во дворе. — До Дельта две недели если не гнать лошадей, оттуда ещё две. Верхом ездить не разучился, маг?
Корн открыл рот — судя по лицу, там было заготовлено что-то ядовитое.
— Потому что я разучился, — сказал Сайрус.
Корн закрыл рот. Крякнул. И пошёл собирать сумки.
Тагрис постучался в дом, когда наёмник и алхимик давно уехали. Дверь открыла немолодая женщина, но услышав, что пришёл лекарь, пропустила. Эльма сидела у камина, укрытая пледом, и смотрела в огонь. Не прогнала, но и внимания не обратила. Тагрис стоял неестественно прямо, и говорил, не глядя на женщину.
— Я готов повторять тебе сколько угодно, без лечения к магии ты не вернёшься. Никогда. Ни за полгода, как ты наплела мужу, ни за десять лет. Это не угроза и не торг, это прогноз, и в них я не ошибаюсь. Почти. Я буду приходить раз в декаду. Чаще не нужно, реже нельзя.
— Сколько это стоит?
— Нисколько.
Эльма повернулась к Тагрису. Взгляд у неё был ясный и неприятный — взгляд человека, который знает тебя слишком давно и слишком хорошо.
— Ты ничего не делаешь бесплатно, Тагрис.
— Верно. — Врать ей было бессмысленно, это он выяснил ещё лет пятнадцать назад и с тех пор не тратил силы. — Мне интересно. То, что с тобой происходит, не описано ни в одной книге, и я хочу наблюдать это сам, раз в декаду, а не увидеть через год в чужом трактате. Считай, что платишь собой как случаем из практики. Тебя это оскорбляет?
— Нет, — сказала Эльма. — Это первое, что ты сказал за два года честно.
Удар она рассчитала, как и всегда, точно и в больное место. Тагрис принял его не шевельнувшись.
— Я был честен и тогда. В этом и была беда. — Он поднялся, одёрнул мантию. — Раз в декаду, по третьим дням.
Вечером он разбирал записи.
Сорванный переход с пятого на шестой не переживают. Это не мнение, это факт. И Тагрис знал это лучше многих, ведь не один раз видел как контур рвётся, мана выгорает вместе с каналами, и лучший из возможных исходов называется «овощ». Эльма провисела на самом краю два года. Держали её сначала его собственные запасы, потом деньги наёмника, потом Сердце разлома, которое Тагрис упомянул, и которое наёмник однажды ночью молча выложил перед ним на стол. Сердце ушло в неё всё, до капли.
И что-то сделало с её маной. Плотность была не та, отклик слишком быстрый. Он замерял, записывал, сравнивал и молчал, потому что докладывать было некому, а делиться — не с кем. Про молнию, которой женщина, по всем его замерам пользоваться не могла, но дожгла зверя, не добитого его собственным огнём, он тоже молчал. Тут у него не находилось даже слов для записи, а записи без слов Тагрис не признавал.
Последнюю строку он вписал перед сном, отдельно от прочих, своим мелким аккуратным почерком:
«Незамкнутый круг, пространственный карман в живой ткани.»
К его услугам библиотека академии и архивы именитых магов, сохранившиеся со времен Архитекторов. К возвращению наёмника он должен был знать, что это такое, и можно ли это извлечь.