Не только поэзия прошлого, но и вообще искусство прошлого – неблагодарный материал для научного анализа. Поэтому современное искусство должно стать исходным пунктом изучения; лишь через современность, лишь находя себе отзыв в современном искусстве, становятся нам понятны явления старого искусства. Так, благодаря определённым живописным течениям XIX века мы «увидели» живопись раннего итальянского Ренессанса. Импрессионизм показал нам японскую живопись. Искусство XX века открыл<о> нам Эль-Греко, примитивы и т. п. Даже Бенуа принуждён был признать, что «через Матисса, Пикассо, Лефоконье и Гончарову мы гораздо лучше чувствуем громадную красоту древнерусских икон».

История искусств в своём эмбриональном периоде должна быть ретроспективна. Эволюция живописных форм реорганизует наше восприятие. Нам ясна деформация живописной композиции, напр., у Делоне или у Бурлюка, но деформация композиции как характерная тенденция передвижников (ср. показания Репина, Крамского) нами не воспринимается. Точно так же глазу изощрённому на полотнах Матисса, ивановское явление Христа не может представиться «китайским ковром», как это случилось с современниками художника. Обнажение фактуры в новых работах Родченко и Малевича бьёт в глаза, нов привычном паркете мы того же приёма не замечаем.

И как мы щедры на домыслы по отношению к старому искусству. Ещё недавно коричневый колер представлялся неотъемлемой принадлежностью старых мастеров, тогда как он всего лишь результат разрушительного действия времени. Время создало и пресловутую беломраморность некогда цветной античной скульптуры, и черноту древнерусской иконы, ещё недавно понимавшуюся как следствие аскетического мировоззрения.

Колористическая культура, привычные наглядные представления данного момента также имеют громадное влияние на наше живописное восприятие. Каждая эпоха, каждый край имеет свои цветовые навыки: напр., мануфактурная фабрика, считаясь с потребителем, поставляет в Вятскую губ. материи иной окраски, нежели – допустим – в Калужскую. Или, напр., представление о монументальности разве не эволюционирует в зависимости от привычных восприятий? Разве одинаково воздействует колокольня Ивана Великого на обитателя Нью-Йорка и на русского сельчанина? Кто не испытал на себе, как предметы, виденные нами в детстве, меняют свои размеры и обличье, когда мы видим их по прошествии многих лет?