Артист

Бронепоезд шёл сквозь ночь, как нож сквозь чёрное мясо гор.

Под полом гудело и лязгало железо, вагон потряхивало на стыках. За узкими бойницами проносились чёрные склоны, поросшие лесом, — спящая земля Паназии, ещё не знавшая, что к ней в гости едет беда.

Валерий стоял у тактического монитора и любовался собой в чёрном отражении экрана.

Экипировка сидела безупречно. Она всегда сидела на нём безупречно — что фрак, что лохмотья нищего, что вот эта боевая броня Эдема, тонкая и прочная, как вторая кожа. Артист проверил магазин, загнал обратно плавным отработанным движением и остался доволен звуком. В хорошем спектакле важна каждая деталь, вплоть до того, как щёлкает затвор.

Напротив, заполнив собой половину отсека, сидели его сегодняшние партнёры по сцене.

Серые Стражи. Дюжина молчаливых мужчин, с виду тяжёлых как валуны. Артист знал их историю и оттого смотрел на них с искренним уважением знатока. Когда-то это был лучший отряд Охотников Гильдии. Потом им приказали бросить деревню на растерзание твари, чтобы вытащить из Разлома драгоценный артефакт, — и они приказ нарушили. Спасли людей, но потеряли камень. За это их растоптали, вышвырнули с позором, размазали по обочине жизни, и каждый из них дюжину лет глотал эту горечь поодиночке.

А потом Воронов вернул им капитана, а уже капитан собрал их снова, одного за другим, со всех помоек, куда их раскидала судьба.

Во главе сидел сам Глеб.

Хмурый, молчаливый, с лицом, по которому ничего не прочесть, он точил клинок короткими ровными движениями. Лорд отпустил своего цепного пса с поводка ради такого дела — и пёс ехал отрабатывать оказанную честь. Они были полными противоположностями, и оттого прекрасно дополняли друг друга.

— Капитан, друг мой. — Валерий отлепился от монитора и развёл руками, будто открывал занавес. — Позвольте обрисовать диспозицию нашего маленького представления.

Глеб поднял на него тяжёлый взгляд и ничего не сказал. Он вообще говорил мало. Слова за него говорил оселок, скользящий по стали.

— У нас два номера в программе. — Артист крутнул на мониторе схему Завода, подсветив бетонную коробку с воротами. — Первый — ваш. Грубый, громкий, обожаю такие. Вы не тормозите у ворот, капитан, а прямо въезжаете в них. Прямо этим прелестным многотонным тараном, на полном ходу и с музыкой. Высаживаетесь во дворе и устраиваете паназиатам филиал преисподней с фейерверком и оркестром. Шумите так, чтобы каждый часовой на этом Заводе бросил свой пост и бежал любоваться вами.

Один из Стражей за спиной капитана хмыкнул. Кому-то программа уже нравилась.

— Второй номер — мой. — Валерий приложил ладонь к груди с лёгким поклоном. — Тихий и пошлый, как карманная кража. Пока вы солируете на парадном входе, мы с моими пятнадцатью дарованиями спрыгиваем до удара и заходим с чёрного хода. Через технический шлюз. Вы забираете себе всё внимание зала — а я тем временем выношу из гримёрки то, ради чего мы все надели грим.

Он улыбнулся, и в красном свете улыбка вышла почти дьявольской.

— Ваш грохот — моя тишина, капитан. Чем громче вы, тем незаметнее я. Лучшего аккомпанемента и желать нельзя.

Глеб поднялся. Он был ниже Артиста, но шире вдвое, и места вокруг него будто становилось меньше. Спрятал клинок. Снял с плеча штурмовой комплекс, передёрнул затвор. Этот звук в тесном отсеке прозвучал весомее любой реплики.

— Главное, сделай дело, актёр, — обронил он. Голос у него был рокочущий. — А уж мы пошумим так, что век не забудут.

И впервые за всю дорогу уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо похожем на усмешку.

Артист расхохотался. Где-то впереди машинист дал длинный гудок, и бронепоезд начал разгон перед последним рывком.

Представление начиналось.

* * *

Паназиаты у ворот ждали груз, а не смерть.

Их было десятка два — наёмная охрана в лёгкой броне, разморённая ночным дежурством. Завидев далёкий прожектор бронепоезда, они высыпали к путям и замахали фонарями. Состав с рудой ходил тут не впервые. Сейчас он, как всегда, сбросит ход у шлагбаума, протянется во двор под разгрузку, и можно будет вернуться к недопитому чаю.

Бронепоезд не сбрасывал ход.

Чёрная туша росла из темноты, наливалась грохотом, надвигалась и… не думала тормозить. Один из охранников опустил фонарь. Потом попятился. Потом до всех разом дошло, и они бросились врассыпную, спотыкаясь и роняя оружие.

Поезд издал гудок.

Этот рёв прокатился по горам и вернулся эхом. Торжествующий вой стальной твари, почуявшей добычу. А следом многотонная машина на полном ходу врезалась в ворота.

Створки лопнули и сложились внутрь. Сторожевые вышки по бокам качнулись и рухнули, словно подрубленные деревья. Поезд прошил периметр насквозь, волоча на себе обломки арматуры, влетел во внутренний двор и с визгом начал тормозить. Из-под колёс хлестнул сноп искр, осветив двор мертвенным светом.

На миг всё замерло.

А потом борта вагонов рухнули наружу, придавив тех, кто оказался слишком близко и в проёмы хлынули Серые Стражи.

Двор Завода захлестнуло перекрёстным огнём. Над вагонами открылысь люки и турели ударили следом, выкашивая охрану. Стражи, под их прикрытием, разошлись веером.

Глеб шёл в середине, не пригибаясь и командовал штурмом.

Левый фланг. Чисто. Вышка. Снять. Двое к шлюзу. Завод просыпался, огрызался, выплёскивал из казарм заспанных наёмников — и наёмники гибли, едва выскочив на свет, потому что напротив них работали люди, у которых сначала отняли всё, а потом дали один шанс вернуть себе имя.

Двор превратился в мясорубку.

Огонь Стражей выдавливал паназиатов от внутренних построек к бетонному забору. Внутренние посты пустели один за другим. Весь Завод стягивался к парадному входу, заворожённый ревущим в его утробе железным гостем.

В точности как было задумано.

Глеб опустошил магазин, сменил его одним отработанным движением и впервые за бой позволил себе улыбнуться. Двенадцать лет он гнил вышибалой по складам и кабакам, глотал чужое презрение, носил клеймо предателя за то, что когда-то спас детей. А сейчас под его рукой снова был отряд, и отряд снова делал то, что умел лучше всех на свете.

Стражи вернулись домой, а дом их был там, где гремел бой.

* * *

В отличие от ада у парадного входа здесь царила тишина.

У задней стены Завода не гремели турели. Только горный ветер шуршал в соснах да издалека, приглушённый расстоянием, доносился рокот Глебова концерта — будто гроза бушевала за соседним холмом. Артист любил эту разницу. Пока на одной сцене ревёт хор и рушатся декорации, на другой, в полумраке кулис, начинается тонкая работа.

Технический тоннель прятался в склоне. Он выглядел как низкая бетонная горловина, забранная решёткой, по которой когда-то отводили грунтовые воды. Двое спецов Валерия склонились над замком, и через несколько секунд решётка отошла без единого скрипа.

— Второй акт, господа, — шепнул Артист и первым нырнул в темноту.

Тоннель вывел в служебный коридор. Где-то наверху дрожал потолок от далёких взрывов, с него сыпалась бетонная пыль. По коридорам уже топотали ноги, хлопали двери, перекликались встревоженные голоса — вся внутренняя стража неслась туда, на грохот, бросая посты, как и было задумано.

И на повороте они столкнулись лоб в лоб.

Десяток паназиатов в форме внутренней охраны вылетели из бокового прохода. Они увидели чужаков в чёрной броне, и вскинули стволы.

Артист не дал им додумать.

Он шагнул вперёд, в свет, и провёл ладонью по лицу. Серебристая маска плеснула по коже волной, и за одно мгновение черты Валерия потекли, перестроились и застыли в чужом обличье. На бойцов смотрело широкое скуластое лицо начальника Завода, которое спецы срисовали с украденного личного дела ещё на базе.

— СТОЯТЬ! — рявкнул он на чистейшем паназиатском. — Куда прёте, бараны⁈ Кто бросил посты⁈

Охранники застыли. Перед ними стоял их собственный начальник — багровый от ярости. Стволы дрогнули и поползли вниз. Дисциплина оказалась сильнее рассудка. Тело подчинилось раньше, чем разум успел спросить, откуда здесь начальник в чёрной броне.

— Оружие к осмотру! Живо! — Артист шагал на них, не сбавляя напора. — Я вам покажу, как сектор оголять!

Они опустили стволы.

И в ту же секунду спецы Валерия надвинулись на них из теней. Глухие удары, короткие хрипы, мягкий шорох оседающих тел. Через пару ударов сердца десяток паназиатов уже лежал на бетоне аккуратным рядком.

Артист поправил воротник чужой формы и оглядел дело рук своих с тихим удовлетворением мастера.

— Элегантность, господа, — обронил он вполголоса, — наше всё. Грубость оставим капитану, у него к ней талант.

Спецы уже растекались по коридору. Двое вскрывали серверную в конце прохода. Ещё трое потрошили кабинет начальника охраны, выгребая из вспоротого сейфа документы. Остальные тенями скользили дальше, к лестнице, ведущей в подземные уровни.

Машины тихо гудели, всасывая в накопители всю подноготную Восточного Синдиката. Целая кровеносная система контрабанды утекала по проводам в чужие руки, а обитатели Завода, оглушённые Глебом наверху, даже ничего не поняли.

Артист глянул на хронометр. Сверху, за толщей бетона, гремела симфония капитана.

Дуэт играл слаженно.

Оставался главный номер программы — подземная лаборатория, металл и перепуганные умники в белых халатах.

Дверь в лабораторию оказалась серьёзной — бронированная плита с электронным замком, последний рубеж, за которым Синдикат прятал самое дорогое. Спецы прилепили к стыку тонкую полосу заряда, отступили. Хлопок, шипение прогоревшего металла — и плита поехала вбок, кряхтя сервоприводами.

Артист переступил порог, на ходу снимая чужое лицо. Маска втянулась, вернув ему собственные черты, — к умным людям он привык выходить без грима.

Лаборатория тонула в холодном голубом свете. Вдоль стен мерцали экраны аппаратуры, посреди зала тускло отблёскивали контейнеры с готовым Нуль-металлом, а по углам жались люди в белых халатах. Мозги этого завода — инженеры. Десяток бледных перепуганных умников, для которых грохот боя был внезапным концом привычного мира.

Они смотрели на чёрные фигуры в дверях и явно ждали смерти.

Артист поправил воротник, согнал с лица боевую жёсткость, надел самую обаятельную из своих улыбок — и шагнул в свет, разведя руки, как конферансье перед публикой.

— Господа учёные! — Голос его раскатился по лаборатории тепло и радушно, заглушая дальнюю канонаду. — Прошу прощения за столь шумный визит. Уверяю, мы старались стучать, но ваша охрана оказалась не расположена к беседе.

Инженеры таращились на него, не понимая.

— Позвольте обрисовать ситуацию коротко и честно, я ценю чужое время. — Артист прошёлся вдоль контейнеров, легко коснувшись одного ладонью. — Ваш наниматель прямо сейчас проходит процедуру срочного и весьма агрессивного банкротства. Шумно проходит, ну вы слышите. К утру у Восточного Синдиката не останется ни этого Завода, ни денег, ни, что печальнее, охраны, которая помешала бы кому-нибудь вас тут прикопать.

Кто-то из учёных судорожно сглотнул. До них начинало доходить.

— Но я здесь не за этим. — Он остановился посреди зала и обвёл их взглядом. — Я представляю Лорда Воронова. Лорд Воронов не убивает таланты. Он их коллекционирует!

Слово упало в тишину и сработало вернее любой угрозы. Эти люди слышали про Эдем. Про город, где растут живые дома, а наука творит то, о чём им запрещали даже думать.

— Я предлагаю вам контракт, господа. — Артист заговорил быстрее. — Немедленная эвакуация. Семьи вывезем следом, дайте списки. А по прибытии — лаборатории, о которых вы не смели мечтать, и бюджет, у которого нет потолка. Вы будете не сырьё переплавлять для бандитов, а работать на пределе своего ума. На том самом пределе, за который вас гнали отовсюду.

Он сделал паузу, а затем хлопнул в ладоши, и голос его посуровел ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь распоряжается.

— Но всё это — после. Сейчас от вас требуется малость. Грузите контейнеры и жёсткие диски на тележки. Всё, что считаете ценным, — берите, не стесняйтесь, у нас просторный поезд. — Он глянул на хронометр, и улыбка стала почти ласковой. — У вас ровно десять минут. По истечении этого времени здание перестанет существовать вместе со всем, что в нём останется. Включая нерасторопных.

Таймер и угроза взрыва сделали то, чего не сделали бы никакие уговоры.

Инженеры подскочили разом. Учёные — народ прагматичный, считать последствия они умели лучше прочих, и выбор между блестящим будущим и погребением под бетоном просчитывался без формул. Белые халаты заметались по лаборатории. Они хватали жёсткие диски, выдёргивали из стоек серверные блоки, накатывали магнитные тележки под контейнеры с металлом. Спецы Валерия помогали грузить, направляли, подгоняли.

Артист стоял посреди этого деловитого муравейника, заложив руки за спину, и наблюдал за обращёнными с тихим удовольствием.

Лучшая вербовка — та, при которой человек бежит к тебе сам, считая, что ему несказанно повезло. А ведь так оно и было.

* * *

Последняя тележка вкатилась в вагон, и магнитные захваты намертво вцепились в контейнеры. Груз был на борту. Металл, диски, перепуганные гении в белых халатах, которых рассаживали по лавкам, как школьников на экскурсии.

Артист прижал палец к наушнику.

— Капитан, дорогой мой. Мы упакованы. Можете опускать занавес. — Он помолчал и добавил с искренним теплом: — И, прошу вас, без геройства в финале. Аплодисменты соберём дома.

В наушнике коротко рыкнуло — то ли «принял», то ли просто Глеб не счёл нужным тратить слова.

Наверху концерт пошёл на спад.

Серые Стражи оттягивались к поезду, прикрывая друг друга огнём. Двор Завода они покидали так же чисто, как вошли. Паназиаты, измолоченные, потерявшие половину своих, не смели высунуться из укрытий вслед уходящему железному кошмару.

Глеб поднялся в вагон последним.

Он встал на пороге, обвёл взглядом разгромленный двор, дымящиеся постройки, опрокинутые вышки — оглядел поле боя хозяйским глазом, проверяя, всё ли сделано как надо. Потом шагнул внутрь. Борт с лязгом встал на место за его спиной.

— Все? — коротко спросил Артист.

— Все, — отозвался капитан.

Поезд взревел и дёрнулся. Машинист дал полный назад, и стальная туша поползла прочь из проломленных ворот, набирая ход. Выпотрошенный завод оставался позади.

Артист прошёл в хвостовой тамбур. Отодвинул бронестворку, впустив в вагон ночной ветер и удаляющийся силуэт Завода, достал из кармана хронометр на серебряной цепочке и щёлкнул крышкой.

Тонкая секундная стрелка ползла к двенадцати.

— Три. Два. Один, — шепнул он, любуясь циферблатом, как дирижёр последним тактом. — Финал.

Стрелка коснулась вершины.

Завод вспух изнутри.

Сначала земля под ним дрогнула, выгнулась — а потом подземные уровни сложились внутрь себя, и в чёрное небо встал огненный гриб, разорвав ночь надвое. Грохот догнал поезд секундой позже, прокатился по горам, отдался в груди тяжёлым ударом. Там, где минуту назад стоял оплот контрабанды Восточного Синдиката, теперь корчился столб пламени, лизавший низкие облака.

Артист смотрел на огонь спокойно, с удовлетворением мастера, чья работа удалась, — и захлопнул крышку хронометра, отрезав зрелище, едва оно перевалило за пик.

Джентльмен не пялится на собственный фейерверк. Это дурной тон.

Он вернулся в вагон, покачиваясь в такт перестуку колёс.

Серые Стражи отходили после боя. Перепачканные сажей, прокопчённые, смертельно усталые и счастливые той радостью, какая бывает у людей, что наконец сделали дело своей жизни и сделали его безупречно.

Глеб сидел в стороне, привалившись к переборке. Шлем он снял, а в глазах его, обычно пустых и тяжёлых, тлело что-то живое.

Артист опустился напротив, вытянул ноги и улыбнулся ему на этот раз, по-настоящему.

— Отличный таран, капитан.

Глеб посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на своих парней, отвоевавших себе имя обратно. И буркнул:

— Сносный концерт, актёр.

Поезд уносил их в ночь — с металлом в трюме, с мозгами на лавках, с честью Серых Стражей, поднятой из грязи. А за спиной догорал Завод, и зарево его медленно тонуло за чёрными хребтами Паназии.

Дело сделано.