Шейх Аль-Рахим

Тронный зал утопал в роскоши, какая может только снится беднякам и приедаться королям. С потолка свисали люстры из горного хрусталя, дробя свет на тысячи дрожащих искр; пол устилали ковры такой глубины, что нога тонула в них по щиколотку; в золотых чашах дымились благовония, и сладкий дым плыл под сводами вместе с переливами струнной музыки.

Посреди этого великолепия, утонув в горе шёлковых подушек, возлежал грузный и лоснящийся шейх Аль-Рахим. Он лениво посасывал янтарный мундштук кальяна и выпускал к потолку колечки дыма, провожая каждое таким довольным взглядом, будто к расписному своду всплывали покорённые им страны. По правую руку стыл бокал с тёмным вином, которого не дозволяла вера его предков, но которое было таким сладким наперекор запрету. По левую — блюдо с фруктами.

Вокруг роилась свита и зал то и дело вздрагивал от их угодливого хохота. А смеяться было над чем.

Под потолком, на огромном экране, горели цифры имперского ультиматума — те самые сорок восемь часов, что северяне отвели Халифату на капитуляцию. Песок в этих часах почти весь утёк и до конца оставалось пять минут. Пять минут до мгновения, когда наглый ультиматум северян превратится в пустой звук, в спущенный воздух, в очередную бумажку, которой Аль-Рахим подотрётся на глазах у всего мира.

Шейх не сомневался ни секунды. Северный демон, этот выскочка Воронов, что подмял под себя дряхлую Империю, оказался обычным торгашом. Полаял, попугал и сдулся, едва запахло настоящей войной и гневом мировых держав. Альянс не позволит, Паназия не позволит — никто не позволит безумцу с севера действовать подобным наглым образом.

Так думал Аль-Рахим, и эта мысль была сладкой, как вино в его бокале.

И в этот сладкий миг к подножию трона приблизился дежурный офицер связи. Он мялся, переступал с ноги на ногу, и на бледном лбу блестела испарина, какой не бывает от хороших новостей.

— О, Лучезарный… — Голос офицера подрагивал. — Прошу простить. Странность на линиях. Мы… мы потеряли связь с соседями. Со всеми разом, в том числе с союзниками по Альянсу — их каналы молчат уже четверть часа.

Шейх отмахнулся мундштуком, едва не расплескав вино.

— Буря, — изрёк он лениво. — Песчаная буря на севере может давать помехи. Или эти западные торгаши снова перепрошивают свои хвалёные спутники в самый неподходящий момент. Всегда у них так. Сядь, не порти мне праздник.

Офицер сглотнул, поклонился и попятился в тень, проглотив всё, что хотел сказать. Перечить Лучезарному в час его торжества было верным способом укоротить себе жизнь.

А шейх Аль-Рахим уже поднимал свой бокал. Он обвёл осоловелым взглядом притихшую свиту и провозгласил тост, от которого зал грохнул одобрительным рёвом:

— За северных собак! За то, что они умеют лишь скулить!

Зал взорвался смехом и звоном бокалов. А наверху, на экране, имперский таймер отсчитал ещё одну минуту. До конца ультиматума оставалось четыре.

Эхо одобрительного рёва ещё металось под сводами, бокалы ещё звенели, сходясь в воздухе, когда наверху, на экране, последняя минута имперского ультиматума беззвучно истекла.

Цифры сошлись в ноль и…

…мир погас.

Свет умер мгновенно, будто на всю столицу одним движением набросили чёрный мешок. Музыка оборвалась на полуноте. Хрустальные люстры секунду назад сыпавшие искрами, превратились в мёртвые гроздья тьмы. Смех, звон, журчание фонтанов — всё захлебнулось разом и утонуло в давящей черноте.

На несколько ударов сердца зал ослеп и онемел.

Потом темнота наполнилась звуками паники. Где-то опрокинулся бокал, взвизгнула наложница, все заметались, натыкаясь друг на друга, слуги, шаря руками в поисках стен и светильников.

— Свет! — рявкнул Аль-Рахим в черноту, и в голосе его было больше раздражения, чем страха. — Где электричество, бездельники⁈ Запустите генераторы!

Никто не ответил. Точнее, ответил кто-то один — далёким, едва слышным голосом из коридора, в котором звенел уже животный ужас.

Двери тронного зала распахнулись, и в проём, спотыкаясь, ввалился начальник генерального штаба. В руках он сжимал химический фонарь, и его зеленоватый свет выхватил из темноты белое, как погребальный саван, лицо мокрое от пота и перекошенное.

Этот человек прошёл три войны. Аль-Рахим никогда не видел на нём такого лица.

— Повелитель… — Генерал хватал воздух ртом, будто его душили. — Мы ослепли. Все радары… их больше нет. Их сожгли, повелитель! Что-то прокатилось по сетям и выжгло их изнутри — все станции разом, по всей стране. Связь, спутники, наведение — всё мертво. Мы не видим неба. Мы вообще больше ничего не видим!

Аль-Рахим открыл рот, чтобы привычно отмахнуться — буря, помехи, западные торгаши с их спутниками, но слова почему-то не шли. Зеленоватый свет фонаря дрожал на лице генерала, и в этом свете шейх вдруг с тошнотворной ясностью понял одну простую вещь.

Свет погас ровно в ноль. В ту самую секунду, в какую истёк их ультиматум. Так бывает только тогда, когда тебе передают послание: за тобой пришли.

И в этот миг сквозь мёртвую тишину обесточенной столицы откуда-то издалека, с неба, послышался звук.

Сначала его было почти не слышно. Всего лишь низкий ровный гул на самой границе восприятия, не громче комариного писка, но он усиливался. С каждым ударом сердца он наливался силой, надвигался ближе, и вот уже от него начал тонко дребезжать хрусталь на столе. Задрожали стёкла в высоких окнах. Задрожал, кажется, сам воздух.

Шейх Аль-Рахим, повелитель Халифата, гроза неверных, впервые за этот вечер почувствовал, как по жирной спине пополз холодный червяк страха.

Гул тянул к себе, как тянет к краю пропасти. Аль-Рахим грузно поднялся с подушек и пошёл на этот звук. Кто-то цеплялся за его одежды, какая-то наложница голосила и висла на руке. Он отшвырнул её, не глядя, и шагнул через распахнутые двери на огромный дворцовый балкон.

Звук обрушился на него набатом.

Здесь, под открытым небом, гул был уже не гулом, а рёвом. Низкий утробный рёв десятков турбин, от которого закладывало уши и ныли зубы. Воздух дрожал, а каменные плиты балкона дрожали под босыми ступнями. Рёв давил на грудь, на череп, на самое нутро, и Аль-Рахим невольно вскинул руки к ушам, скривившись от боли.

А потом он поднял голову и забыл про боль.

Небо исчезло.

Там, где ещё час назад висело южное солнце и голубое небо, теперь не было ничего. Только чернота. Живая, рукотворная чернота, что выползала из-за низких облаков и затягивала небосвод от края до края.

Десятки самолётов. Огромные брюхатые туши военно-транспортных «Атлантов» шли над столицей плотным нескончаемым строем — крыло к крылу, эшелон над эшелоном, до самого горизонта и за него. Они закрывали солнце и само небо, как накрывает землю стальная саранча, прилетевшая сожрать всё живое.

Аль-Рахим застыл. Где-то на дне его существа, под слоями жира, спеси и власти, проснулось древнее пещерное чувство — ужас твари, увидевшей, что сверху на неё опускается нечто настолько огромное, что перед ним бессильны и меч, и мольба.

Наконец, под этим стальным небом очнулась гордость Халифата.

На крышах дворца, на башнях вокруг столицы заработали резервные зенитные батареи — последние, кого не достала имперская зараза в сетях. В небо потянулись робкие ниточки трассеров, заухали стволы, изрыгая снаряды. Город огрызнулся, пытаясь укусить чудовище, нависшее над ним.

Но чудовище даже не заметило.

С невидимых высот, оттуда, куда не доставал ни один прожектор, на город рухнул огненный дождь. Аль-Рахим не успел понять, откуда. Только что трассеры тянулись вверх — и вот уже крыши дворца вспухают одна за другой огненными шарами. Зенитные батареи лопались, разлетаясь грудами раскалённого железа.

Взрыв. Ещё взрыв!

Десятки взрывов слились в одну сплошную канонаду, и весь горизонт вокруг столицы встал стеной огня.

Высоко в темноте, неразличимые за тушами «Атлантов», работали имперские истребители сопровождения. Они вбивали в бетон всё, что ещё дёргалось и огрызалось.

Шейх Аль-Рахим стоял на балконе, вцепившись в перила, и смотрел, как гибнет его столица. Жар далёких пожаров уже лизал ему лицо. Грохот сливался в одну оглушающую стену.

Он наконец понял, как страшно ошибся.

Никакого блефа не было. Демон севера просто ждал ровно до той секунды, когда истечёт срок, чтобы весь мир увидел: с теми, кто смеётся над Вороновым, разговор бывает только один.

А наверху, над его головой, в брюхе сотен «Атлантов», ждал своего часа десант.

Будто по единому неслышному приказу, у сотен «Атлантов» разом открылись хвостовые рампы. Тёмные туши словно вспороли себе брюхо — и из этих распахнутых утроб хлынул груз.

И небо расцвело.

В одно мгновение небо над столицей покрылось тысячами и тысячами белых куполов — будто кто-то невидимый разом высеял несметное поле смертоносных одуванчиков. Они шли вниз ровными волнами, слой за слоем, заполняя собой всё видимое небо от горизонта до горизонта.

Аль-Рахим смотрел на это, задрав голову, и чувствовал, как внутри у него что-то тихо ломается. Будто трескалась сама опора, на которой стоял его мир.

Ведь так не бывает, так не может быть! Столько людей, столько стали не обрушивают из-за офшоров. Это слишком даже для мести!

Рядом, на перилах ожила резервная рация. Сквозь треск помех и вой эфира из неё полезли звуки наземного ада.

Крики. Мат. Хрип.

Лязг и скрежет разрываемого металла.

Голоса перебивали друг друга, срываясь на визг и захлёбываясь, а потом обрываясь на полуслове.

— … они не собираются! Повторяю, они вообще не собираются! Машины бьются о землю и сразу в бой!..

— … отстреливают купола прямо при касании! Только сел — и уже действует!..

Аль-Рахим вцепился в рацию, прижал к уху. Он плохо понимал военный жаргон, но звериным чутьём уловил главное: его враги не теряли ни секунды. Имперские штурмовые машины падали с неба под куполами, и в то самое мгновение, как они касались земли, экипаж уже действовал.

— … бьют прямо с земли, с посадочных! Магнитные пушки, рельсы! Наши «Церберы» только из ангаров — а они их насквозь, в лоб!..

— … лобовая броня не держит! Не держит даже лобовая! Их пушки прошивают «Цербер»!..

В этом захлёбывающемся вопле командиров умирала вся военная мощь Халифата. Аль-Рахим знал свои танковые бригады. «Церберы» — тяжёлые, неповоротливые крепости на гусеницах, гордость его армии. И эти крепости, едва успев выползти из уцелевших ангаров на огневые рубежи, прошивались насквозь выстрелами лёгких машин, бьющих рельсовыми ускорителями прямо с тех точек, где они минуту назад коснулись земли.

И тогда, стоя на балконе с чужой рацией в трясущихся руках, шейх Аль-Рахим понял последнее и самое страшное.

Эта чудовищная сила — флоты «Атлантов», тысячи десантников, реки стали, льющиеся с неба, — пришла сюда не просто за его деньгами. Такую силу не поднимают в небо ради чьих-то денег.

Это была показательная казнь на глазах у всего мира. Чтобы остальные смотрели и запоминали.

Что-то в Аль-Рахиме оборвалось окончательно. На месте выжженного ужасом оцепенения вспыхнул животный инстинкт — бежать под землю, в тайный ход, о котором знал только он. Переждать где-нибудь, а потом выторговать жизнь.

Шейх развернулся и кинулся с балкона обратно в тронный зал, прочь от горящего неба.

— Оборону! — хрипел он на бегу. — Круговую оборону! Гвардию сюда!

В тронном зале заметались гвардейцы — отборные ассасины в чёрном, лучшие клинки Юга. Они занимали позиции, ощетинивались стволами на двери и окна, потому что ждали врага снизу. Вот только враг…

…пришёл сверху.

Расписанный райскими садами купол тронного зала, гордость трёх поколений зодчих, взорвался. На головы гвардейцев, обрушилась лавина бетона, мрамора и золочёной лепнины. А следом, проломив тяжёлую крышу одним своим весом, в центр зала с неба рухнули железные твари.

Пыль осела, и гвардейцы увидели то, что за ними пришло.

Каждая тварь возвышалась приземистой бронированной горой — на голову выше человека и вдвое его шире. Угловатые наплечники, переходящие в бронированный корпус такой толщины, что можно увидеть не у каждой бронемашины. Узкая смотровая щель на месте лица тлела мёртвым синим огнём.

В правом кулаке каждый сжимал угловатое короткоствольное орудие с широким раструбом.

Дальше всё прошло быстро.

Ассасины Халифата бросились на стальных гигантов — лучшие убийцы Юга, тени, что резали горло прежде, чем жертва успевала вздохнуть. Они были храбры, но им это не помогло.

Короткоствольные орудия зашлось частой дрожью, выплёвывая поток металла с такой скоростью, что отдельных выстрелов было не различить. Чёрные фигуры впереди не успевали даже упасть — их просто сметало. Стирало с пола, расшвыривало по колоннам, вмазывало в расписанные стены.

Те немногие, кто всё же дотянулся до брони оказывались бессильны. Твари были слишком быстры для такой комплекции. Раз, удар кулаком — и от ассасина оставалась мокрая тряпка.

Всё кончилось за десяток ударов сердца. Гвардия Халифата, краса и ужас Юга, просто перестала существовать.

В наставшей тишине, в дыму и оседающей пыли, посреди бойни остались стоять только враги. Послышался гул сервоприводов и стальная гора развернулась к дальнему углу, где, вжавшись в стену и обмочившись, скулил повелитель Халифата.

К своему тайному ходу Аль-Рахим не сделал ни шагу. Между ним и спасением стоял один из этих големов.

Стальной гигант шагнул к нему. Пол вздрогнул, Аль-Рахим завизжал, заскрёб ногтями по стене, силясь вжаться в камень, но бесполезно.

Железный кулак ухватил шейха за халат на загривке и вздёрнул в воздух, как нашкодившего котёнка. Жирные ноги беспомощно засучили.

Один из бойцов, спустившихся следом за чудовищами, поднес к его лицу экран с исходящим вызовом.

Через пару мгновений трубку сняли, голос на том конце был тихим и смертельно скучающим, будто человека на том конце оторвали от важного дела ради досадного пустяка.

— Ты отнял у меня вечер в саду, — сказал Воронов. — Тебе придётся за это заплатить, шейх несуществующей страны.

Аль-Рахим зарыдал в голос. Грузный повелитель Юга, гроза неверных, висел в стальной клешне тряпичной куклой и трясущимся пальцем тыкал в экран, переводя на север миллиард за миллиардом — лишь бы скучающий голос из сада дал ему дожить до утра.

Ультиматум был исполнен.