«Волга» стояла через дорогу от горотдела. Местами еще виднелись почерневшие сугробы, но яркое солнце свидетельствовало — весна победила.

Сретенский в летной шевретке поверх свитера и неизменных сапогах с галифе внимательно слушал Алену, поддерживающую левой загипсованную руку. Застегнутый на все пуговицы милицейский плащ и фуражка хорошо смотрелись на миловидной женщине.

— Поверить не могу, Ян… Не-по-ни-ма-ю! — по слогам акцентировала она. — Да, не наградили, но и не наказали! Вострокнутов при всех пообещал, что очередное звание подполковника будет присвоено тебе в соответствии с установленным…

— Ленчик, ты не понимаешь! — мягко перебил ее бывший начальник Дивнозерского УГРО. — Дело не в наградах, званиях, Вострокнутове или конторских терках. Нельзя дальше жить так, как будто ничего не произошло.

— Случилось и прошло. Слава Богу, что живы остались.

— Правда, не все… — парировал он.

Она вздохнула.

— Щтепана не вернешь, Егора тоже. Что теперь, до конца жизни каяться, крест на своей судьбе ставить?!

— Каяться никогда не лишне. И крест никто ставить не собирается.

— Да-да-да! Именно поэтому ты швырнул на стол рапорт, добился его подписания и даже громко хлопнул дверью, объявив, куда ты уходишь.

— Да что там… Потружусь маленько, там видно будет.

— Да?! — она аж сняла очки от возмущения и засунула их в карман. — После такого «труда» горком тебя сторожем на овощебазу не пропустит, не то что в органы.

— Что там Старый? — попытался он перевести разговор в другое русло.

— Да нормально с ним. Сотрясение коры и древесины головного мозга. Перелом переносицы, левой скулы и глазной орбиты. Жить будет, даже выпишут вот-вот. Лицо совсем немножко желто-фиолетовое, скоро можно будет деткам в садике показывать, мол, сами в лес не ходите… — она выдохнула, попыталась собраться: — Янчик, ты про меня подумал? Про нас?! Что я делать буду?!

Он внимательно посмотрел ей в глаза.

— Алена… у тебя есть семья.

Ее словно под дых ударили. Она чуть согнулась, пытаясь собраться и не зарыдать на людях.

— Что удалось выяснить по твари на сегодня? — более жестко сменил он тему тяжелого для обоих разговора.

Криминалист взяла паузу и наконец ответила:

— Я на подписке, ты же знаешь…

— И что? Все бумаги подмахнули, меня Комитет не меньше твоего мурыжил… Они, кстати, что-то заранее ведали, — добавил он, хитро прищурившись.

— Откуда знаешь?!

— Перед операцией я съездил в монастырь, там «семерка» паслась.

— Кто?!

— Седьмое управление, «наружка».

— Ммм… Кагэбэшники выгребли все: вещдоки, документацию, взяли всех на карандаш, застращали и убыли восвояси, не ответив ни на один наш вопрос, даже Вострокнутову.

— Это я слышал…

— Подполкан тоже добрый, на характер Зоську отстоял.

— Не усыпили?

— Неа… Дежурили возле, каждую порцию говна эвакуировали как объект государственной важности, — чуть улыбнулась она.

— Нашли что?

Она отрицательно помотала головой.

— Транзитом, видать, вышла деваха, еще до чекистов.

Помолчали.

— Помнишь печку в метеостанции? — спросила она.

— Смутно, я тебя мимо нее вроде выносил.

— Вот. Бутафория. Просто груда беленого кирпича. Ни одного отопительного прибора в доме не обнаружено… а ведь там было тепло…

— Приборы?

Она пожала плечами.

— Все выгорело… Особенно центр комнаты.

— А там что?

— Кто теперь узнает. Помнишь ковер в центре помещения?

— Тоже смутно…

— Ну, где эта баба стояла, когда мы вошли?

— Вроде да…

— Там погреб был глубокий. Все выгорело, как от напалма. Лужицы застывших металлов и стекла — медь, алюминий, хрусталь, рубиновое и еще какое-то хитрое стекло… Или машина, или приборы. Даже стены оплавились и песчаник стеклом схватился.

Опять взяли паузу.

Ян с облегчением заметил выходящего из горуправления охотоведа.

— О, Ипалыча отпустили!

Обнялись. С удивлением осмотрев товарища, бывший милиционер отметил:

— В жизни бы не поверил, что у тебя есть галстук.

Тот, важно приподняв узел лопаты на шее, прищурившись, ответил:

— Шутишь?! Каждое утро узел вяжу — косой виндзор, о как! — Потом серьезно посмотрел на обоих. — Таки все?!

— Усе, бать, амба. Закончился товарищ майор, уезжаю.

— Да слыхал-слыхал… — охотовед помолчал, тяжко глянул на серое здание за спиной. — Всю кровь высосали, душные…

— Та всех достали, у меня мозоль на пальце, — улыбнулся Ян.

Охотовед повернулся к Алене.

— Так что то бымшэ-то?

— Еще один… — протянула криминалист.

— Он тоже на подписке, — улыбнулся Сретенский.

Девушка подумала.

— Мы еще сутки успели поработать, пока чекисты нас не тормознули. Как я и в первый раз говорила — существо искусственного происхождения. Нечто связанное с генетикой, химией, космосом, новыми разработками. Фармахим, военные, Комитет — я не знаю. Улучшенный, совершенный человек с нечеловеческим нутром.

— Это химия помогала ей управлять погодой и животными? — улыбнулся милиционер.

— Животными вполне… с погодой, конечно, вопросец…

— Да нежить, ведьма проклятая, — подал голос охотник. — Ты же не видала в ейном облике. Какой там человек?! Змея подколодная…

Вновь помолчали.

— А ты что думаешь, Яныч? — спросила она.

Тот собрался с мыслями и ответил:

— На самом деле не суть важно, кто она именно и откуда к нам попала: из лаборатории, летающей тарелки или из преисподней. Важно другое: как именно и Кто именно ее остановил, — с упором на «Кто» подчеркнул Ян.

Чуток подумал.

— Вспомните Отечественную! Немцы были сильнее. Практически все оружие у них было лучше нашего до самого конца войны. Их лучшие асы сбили в разы больше, чем наши чудо-соколы. И так во всем. До Волги дошли, твари. Но победили их мы. Чем, спрашивается, победили и кто победил? — он обвел их глазами. — Кровь, пот, слезы, порванные жилы и стертые кровавые мозоли воинов фронта и тыла. Наша коллективная жертва, решимость, труд и вера. Фашистов сломал дух советского народа. Так?!

Все в ответ помялись, мол, да — так.

— Кто и как сломал эту тварь? Рассказываю… Шестнадцатилетний мальчик, не мудрствуя лукаво, смиренно исполнил свое послушание: пришел куда велено, плеснул в морду нечисти крещенской водичкой, а потом, дойдя до места, сделал то, что ему велел старец Макарий: обратился простыми словами в сердечной чистоте к Тому, Кто может все. И по молитве Макария, по смирению и послушанию мальчика Тот запретил нечисти пользоваться своей силой. И сила тут же разорвала ее в клочья. Вот и весь сказ…

Все вновь замолчали, переваривая услышанное.

— Христос воскресе!

К ним, радостно улыбаясь, подошел мальчик.

— Знакомьтесь: иподиакон Дионисий! — представил его Ян.

— Можно просто Денис, — сияя, ответил паренек.

— Иподиакон… — протянул охотовед, аккуратно, чтобы не сломать, пожимая протянутую руку. — Большой чин имеша?

— Нет, — вновь просиял тот. — Я еще не рукоположен, помогаю дедушке Макарию и на службах… — он засунул озябшие ладони в серый бушлат поверх подрясника.

— Загляни-ка на заднее сиденье, — сказал Ян, кивая на машину.

Мальчик пробухал кирзачами и, открыв дверь, достал новенькие хромовые сапоги.

— Спаси Господи, брат Иоанн! Подожду в машине…

Подхватив подрясник, поправил большеватую скуфейку и сел вперед.

— Уже брат… — протянула Алена.

— Понимаешь, Ленчик. Человеку иногда открывается то, что ему видеть не положено. Потом врата в потустороннее закрываются, но для того, кто заглянул вовнутрь, уже никогда не впритык. Всегда щелка остается, и жить как прежде с этим миром рядом больше не получится.

— Нам-то что делать?!

— Да как и всем, смиряться. Посмотри на мальчика. Его смирение позволило победить демоническую тварь, раскидавшую нас, как щенков. Он просто безропотно и твердо вверил свою жизнь старцу и Господу… И победил.

— Как у тебя просто… смирись и успокойся, — грустно сказала она.

— О нет, Ленчик! Смиряться ох как непросто. Отказаться от своей жизни и перепоручить себя Господу — это, наверное, самое сложное, на что вообще способен человек.

— То есть все… проси не проси?!

Она явно еле сдерживалась.

Ян подошел, обнял.

— Почему, наоборот — проси! Только помни: Царствие Божие не от мира сего. Чего бы ты ни просила у Господа, Он даст тебе совсем другое, и лишь потом увидишь, что дано тебе во сто крат больше, чем прошено. Это не я, это Макарий так говорит. Его надо слушать внимательно…

Он поцеловал ее возле носика, между глазом и щекой. Чуть потрепал плечо, мол, держись.

Развернулся к охотоведу.

— Спаси Господи, Илларион Палыч! Ты знаешь, где меня искать, коль понадоблюсь, — обнял, крепко поцеловал в щетинистую щеку. — Спасибо тебе, бать!

Пока садился на водительское место, из машины выпорхнул мальчик и быстро подошел к Алене.

— Дедушка велел передать, чтобы девочку назвали Глафирой.

Сел в машину, высунулся и, просияв лицом, повторил:

— Обязательно Глафирой!

Покрашенная в два оттенка голубого старенькая «Волга» бодро покатила на север, в сторону Объездного тракта.

Алена повернулась к Иллариону Павловичу и беспомощно на него посмотрела. Из глаз хлынули градины, лицо сломалось, она сорвала с головы фуражку, рухнула на широченную грудь охотоведа и зарыдала.

Тот, бережно обняв ее за спину и плечи, поцеловал в темечко и промолвил:

— Да… дела.

Задумчиво посмотрел вслед машине, на плачущую девушку, еще раз погладил ее голову и вновь утешающе поцеловал в макушку.

— Дела…