Отец хочет с тобой поговорить.

Мать звонила каждый день примерно в одно и то же время, к шести вечера, когда выходила на прогулку с собакой. С новым тысячелетием она открыла для себя свободу мобильной связи. Едва только четыре буквы высвечивались на экране, у меня начиналась паническая атака, м-а-м-а. Волнение зарождалось где-то под ногтями, распространялось на кутикулу, я начинала грызть заусеницы, после чего вырывала кусочки сухого эпидермиса. К концу дня пальцы кровоточили. Тогда я принималась за кожу головы и чесалась, словно обезьяна, пока не образовывалась рана — крошечный сочащийся кратер у корней волос. Испуг овладевал мной, будто река, готовая вот-вот выйти из берегов. К мозгу приливала кровь, грудь сжималась, солнечное сплетение скрючивалось.

— Мата? Что случилось?

Я всегда боялась плохих новостей. Участь всех, у кого в семье есть алкоголики или наркоманы. Мать никогда ничего не уточняла, а сразу переходила к просьбам и требованиям: сходи в банк, подпиши бумаги, позвони врачу, сопроводи на рентген. Я была ее личной ассистенткой, а зарплату мне выдавали рулонами туалетной бумаги, мусорными мешками и бумажными полотенцами каждый раз, когда мы виделись. До конца жизни она будет снабжать меня инвентарем уборщицы, как она это называла. Мусорные мешки всегда пригодятся. Она была права.

Я боялась ежедневных звонков, предвосхищая драки, изоляторы (отец провел в участках немало времени) или сердечные приступы. Несколько месяцев подряд она волновалась за него сильнее обычного. Tu padre[50] странно говорит, хромает, отказывается идти к врачу — ну ты его знаешь. Она страшилась ехать с ним в отпуск, опасалась, что там с ним случится удар. Буквально все в отце пугало: его приступы ярости, насилие, а теперь и состояние здоровья.

Его день начинался ночью: примерно в два часа он завтракал, пил кофе и смотрел телевизор. Дождавшись восьми, он решал, что пора перейти на выпивку. Безработица, гордость, клубок обид и злости окончательно его придавили. Теперь он заперся в каморке и отказывался со мной разговаривать. Злился без видимой причины. Однажды, когда мне было лет двадцать, я посмела перечить, после чего он полностью ушел в себя. Утверждая, будто все еще сердится из-за пирсинга и каждого слова, сказанного поперек, он больше не издавал в мою сторону ни звука. Этот идиот попросту дулся. Когда я узнала об удочерении, то поняла, что он тяжело воспринимал мои подростковые выходки. Он, приемный отец, мужчина, не сумевший зачать. Я повторяла себе: наверное, он не получил должного признания и благодарности. Я боялась идти к нему, смотреть на него, разговаривать с ним.

— Кое-что случилось с отцом. Он болен. Передаю трубку doctor.

Матери удалось вызвать врача на дом в срочном порядке. Отец больше не мог ходить, а она не понимала, что он говорит. Она обратилась к доктору: пожалуйста, объясните дочери. Я слышала всхлипывания.

— Ваш отец перенес инсульт несколько месяцев назад может, год. Он ничего не говорил — тот еще упрямец, — но определенно страдал. Левую сторону тела разбил паралич. В общем, нелегко. Не обращаться за помощью в подобном состоянии — это, конечно, нечто. К сожалению, я ничего не могу сделать.

Я молчала. В глубине души я подозревала. Он приближал точку невозврата, методично потребляя алкоголь. Кроме того, его сознание уже было повреждено: один дома без работы. Пусть и не через гены, я унаследовала от него эту тягу к саморазрушению. Я понимала и разделяла его отчаяние, а его наклонности камикадзе когда, например, он сам вырывал себе зубы, впечатляли меня. Я хотела походить на него.

Несколько дней спустя мать перезвонила.

— Отец хочет с тобой поговорить. Мапапа[51], в кафе на станции метро Cuatro de Septiembre[52].

Через десять лет тишины у меня была назначена встреча со страшным и любимым троллем из детства, но глава семейства сильно изменился. Он словно усох превратился в маленького мальчика, путешествовал обратно во времени — к болезненным корням, сконцентрировавшись на себе. Я увидела его у кафе: он шел, опираясь на трость. Черный шерстяной берет на седых волосах, которые и не думали выпадать. По-прежнему красивый, несмотря на постоянные попытки подорвать здоровье. Левую руку полностью парализовало. Мы уселись на террасе в зоне комфорта — его улица, его бар.

— Я хочу уйти от твоей матери и уехать отсюда.

Когда он говорил, нижняя челюсть неконтролируемо вращалась. Вдруг он обмяк и расплакался, не в силах держать себя в руках. Я замерла, увидев, как текут слезы из опухших глаз этого мужчины. Обычно за рев в семье отвечала я.

— Я хотел тебе рассказать, что ты приемная. Выложить всю правду. Но мы так и не пришли к согласию с твоей матерью. Мы забрали тебя из клиники, а продолжение ты уже знаешь.

Я растерялась. Не к этому я готовилась. Тут вдруг он сдался и выдал мне свою версию событий, добавив подробности, которые утаила мать, и еще одну историю в общую копилку.

В аэропорте Бильбао их, уже готовящихся к вылету в Париж с младенцем на руках, досматривала guardia civil. Однако не все было улажено с документами, и гинеколог сопроводил их аж до самолета — на всякий случай. Продажный врач все предусмотрел. Ему пришлось поклясться перед представителями властей, чтобы семью пропустили на посадку. Затем самолет взлетел, унося с собой новую семью.

Отец был в состоянии бездонной тоски. Он умолял меня помогать матери, когда уедет. Он хотел отдохнуть — в доме престарелых, подальше от нее. Я не ожидала такого: десять лет тишины, которые он наверстал за двадцать минут, рассказав правду об удочерении, болезни, мечтах о разводе и другом доме.

Наверное, у него в голове поселился образ с рекламных листовок из банка: старики с белоснежными улыбками, в вязаных свитерах коротают счастливые деньки в доме отдыха. Деревья, новехонькая комнатка, летнее небо и конец пути. Конец истории. Отложите денег на старость, подумайте о похоронах. Он ничего не предусмотрел — это было не в его привычках, — но болезнь рисовала ему будущее вдали от Виктории. Он хотел спрятаться и умереть.

Некоторое время спустя я занялась организацией его отъезда. Каким-то чудом он нашел местечко в заведении, находящемся в черте города, за космические деньги. По той же цене я могла снять пентхаус на Елисейских Полях. Робин перевез нас на арендованной машине. Отец сидел впереди: эти двое встретились впервые. Мать вся сморщилась, проливая слезы перед решеткой дома, в каморке которого теперь осталась одна. Ее руки и сердце завязались в узел — она еще не знала, что видит его в последний раз.

Отец больше не спрашивал о ней. Он сошел со сцены, чтобы никогда туда не возвращаться. Прощайте театр, ложи и собутыльники.

У него была отдельная комната — на этом роскошь заканчивалась. Жилец единственной свободной спальни на этаже больных Альцгеймером. Он, сохранивший здравый рассудок, проведет остаток жизни среди агрессивных маразматиков.

Я открыла для себя радости дома престарелых параллельно с очередной беременностью. Я ждала второго ребенка. Жизнь подводила черту: я сопровождала отца в последний путь, в то время как в лоне развивался младенец.

Я навещала отца каждую неделю — нам нужно было многое наверстать. Мы смеялись над его одряхлевшими сожителями. Он едва не врезал одной старухе, особенно враждебной по отношению ко мне: каждый раз, когда мы обедали вместе, она пыталась украсть мой айфон. Мне нравились новые отношения с отцом: никаких угроз и волнений. Я приносила ему сладости, часто приходилось менять ему нижнее белье, но в тот момент я знала: он не ударит меня. Я больше не боялась его. Он зависел от меня. Я становилась огромной: живот рос изо дня в день, я шагала походкой пингвина по коридорам с затертым линолеумом. Запахи супа, мочи и хлорки вызывали тошноту. Периодически, покидая дом престарелых, я блевала прямо на кроссовки.

Я сохраняла перед ним лицо, но вторая беременность беспокоила меня, о чем я рассказала самой нежной в мире акушерке, которая наблюдала меня. Она заботилась обо мне, уверяла, что будет рядом и никто не заберет моего ребенка. Правда о моем рождении и царящая вокруг несправедливость развили у меня фобии: я боялась родильных домов, словно очагов организованной преступности. Августовским днем я родила второго сына при помощи кесарева сечения. Король-солнце, родившийся в августе на закате лета под знаком Льва.

Хулиан угас, покуривая «Кэмел» без фильтра в окно дома престарелых на улице Аврон. Утром, в одиночестве, сидя в любимом кресле с видом на супермаркет, толпы Двадцатого округа и пробки на въезде в город. Вдали от женских взглядов. Он умер от очередного удара — внутренний разрыв, невидимый глазу.

В отличие от растений и фруктов мы, люди, гнием изнутри. Рак, опухоли, сердечные приступы, инсульты — все начинается изнутри, поскольку человек лжив.

Эмигрант спрятался и умер. Я успела показать ему второго внука, спящего в коляске. Мы сидели на скамейке, окруженные уличным гамом, у подножия дома престарелых. До сих пор он отказывался куда-то идти. До тех пор. Я отвела глаза, не в силах выдержать происходящее. Я была крайне взволнована при виде старика и новорожденного младенца. Я хотела, чтобы все мои дети носили мою фамилию. Получается, фамилию моего отца. Но за буквами на бумаге не оставалось больше никаких сомнений: этот мужчина, отдаленно похожий на Аль Пачино, — действительно дед моих детей. Пусть я и не появилась на свет в результате слияния одного из его сперматозоидов с яйцеклеткой моей матери. Этот человек был моим отцом.

Я забрала пакеты с кексами, которые старательно приносила при каждом посещении. Идеальное лакомство для того, кто лишился зубов. Также я захватила его бритву. Увидев волоски с седой бороды, я задрожала.

Пластиковая расческа, одежда, жидкокристаллический телевизор, пульт, кожаный кошелек с моими фотографиями времен начальной школы — все это отправилось в такси.

Думая о целлофановых пакетах в багажнике и безжизненном теле в похоронном бюро, я понятия не имела, куда отправиться со всем этим. Я не хотела возвращаться домой и втайне мечтала добраться до аэропорта Шарль-де-Голль, сесть на первый же рейс и увезти останки отца на Таити — единственное место, о котором он грезил и говорил. Он, кто ни разу не путешествовал. Далекий остров, жара, бирюзовая вода, мелкий белый песок и коренные жители все еще могли разбудить воображение горького печального отшельника, которым он стал. Серый человек оказался не таким безразличным.

Его похоронят на кладбище Пер-Лашез. Две никому не известные женщины вклинятся в церемонию. Джоан Баэз споет песню на баскские стихи. Урну поместят на первом уровне подвального помещения под гранитной светло-серой плитой с черными большими буквами. Расчет простой: на семьдесят один год существования — десять лет аренды ячейки в колумбарии. Я пообещала себе развеять прах в Тихом океане, как только контракт подойдет к концу.

Придут все мои подруги. Мы как следует выпьем красного вина «Кот-дю-Рон», чтобы почтить хранителя театра Мишодьер, и расскажем друг другу, как он нас пугал, когда они приходили ко мне в гости. Добрый день, месье, до свидания, месье.