После признания матери я переключалась с бензодиазепинов в таблетках на алкоголь и обратно.

Снова встретившись с ней в японском ресторане на цокольном этаже, я облаяла ее. Кто они? Ты же должна хоть что-то знать? Почему вы ничего не сказали? Кто еще в курсе? Что? Все? И она? И они? Уроды. Я чувствовала, что меня предали с потрохами.

— No te pongas furiosa.

«Не злись». Шутишь? Ирония в том, что заведение называлось «Дзен». Кусок в горло не лез — даже мисо-суп. Внутренности отторгали любую пищу: с очередной репликой la puta madré[36] пищеварительные соки только усугубляли мою агонию. Наконец мы вышли из-за стола.

Казалось, будто их ложь кроется везде: в зрачках моих глаз, на каждой фотографии меня в младенчестве, в детстве, в днях рождения, в медицинской карте, заполненной несмываемыми черными чернилами. Родилась второго ноября. В День мертвых. Родиться и умереть. Получается, я — зомби?

Я разыгрывала повседневность перед окружающими, выстраивала фразы, произносила банальности, но внутри все пошатнулось. Идти вперед, потеряв ориентиры. Мой личный компас сбился: я металась между эйфорией и отчаянием. Тут же мне захотелось всем рассказать. Меня удочерили. Булочнице, соседям. Проорать из окна. Я начала с друзей. Смехотворный недуг: я не помру оттого, что приемная, ничего неизлечимого. И не существует никаких средств, кроме, пожалуй, тревоги, в которую я уже успела впасть. Плоть и кровь, слезы и экскременты, отражение в зеркале — ничто больше не подтверждало факт моего существования. Так выглядит чистилище?

Я получила диплом, собиралась снимать фильмы, но работы не было — ни съемок на горизонте, ни сценария под рукой. Ни одного проекта. Мир кино не расстелил передо мной красную ковровую дорожку по окончании школы, какой бы престижной она ни казалась.

Я начала писать сценарий. Сидя перед экраном компьютера, я клацала по клавишам. Цель: написать фильм, длинную историю, чтобы снять свой первый полный метр. Выдумать фикцию, в то время как я только узнала, что сама — фикция. В вордовском документе все крошилось, от канвы до персонажей, как у Джека Торренса[37] с пишущей машинкой в отеле «Оверлук».

Ail work and по play makes Jack a dull boy[38].

Написать историю оказалось тем еще испытанием, словно строить Версальский дворец из сухого песка при помощи сломанной лопатки. Я была не в силах выстроить интригу или создать достоверного персонажа.

Вскоре я надежно спряталась от работы за гуглом.

Он все знает, ищет и всегда находит. Я отвлекалась от сценария, перемещалась к поисковой строке и набирала: удочерение, удочерили, найти биологическую мать. По-французски. По-испански. Подлежащее, сказуемое, дополнение. Я формулировала настоящие предложения, не доверяя ключевым словам, которые опускали детали: «Меня удочерили в Бильбао». Днями напролет я тратила по нескольку часов на поиски.

Одержимость. Все остальное — вещи, люди — утратило смысл.

Поиск. Клик. Клик. Adoptada[39] в Бильбао. Клик.

Не до сценария, содержавшего мало сцен и сжимавшегося, словно шагреневая кожа.

Окружающие в смятении советовали мне:

— Напиши комедию! Хороший жанр. Как твои короткометражки, только длиннее.

У меня не получалось. Тогда я снова погружалась в цифровой океан с его примитивными цветами, загрузками страниц, тысячей неточных ответов и рекламой.

Через несколько недель в подобном ритме я наконец наткнулась на испанский сайт, где пользователи искали своих родственников. Веб-страница выглядела довольно устаревшей, но там можно было общаться на форуме. Требовалось ввести информацию о дате и месте рождения и указать врача. Толпа ищущих. Таких же, как и я. Другие приемыши, жаждущие ответов.

Я познала скрытую сторону усыновления, присоединившись к этому сообществу золотоискателей, где каждый откапывал свою правду.

Чтобы получить хоть какие-нибудь зацепки, мне нужно было полное свидетельство о рождении — основа любого расследования.

Я связалась с загсом в Бильбао и несколько дней спустя получила документ по почте. Всматривалась в бумагу, читала и перечитывала каждое слово, расшифровывала буквы, чтобы в итоге понять — передо мной фальшивка. Подделка. Пока я изучала свидетельство, в голове звучала мамина фраза: «Мы с отцом тебе не говорили, потому что ты носишь нашу фамилию». Ложь оказалась гораздо глубже. С длинными корнями. Я подозревала, что она на грани закона.

На официальной бумаге врач-акушер клянется честью, что моя мать — Виктория. Ни слова об удочерении. Ни буквы. Ни сноски. Ни заметки на будущее. Я глазам своим не верила.

Более того: никаких документов об удочерении. Эти двое чокнутых не заключили никакого соглашения. Положение усугублялось. От разветвлений всех возможных сценариев голова шла кругом.

Единственной опорой оставалась моя повседневность. Вставать по утрам, раздвигать шторы, греть воду, готовить завтрак сыну, вместе с Робином отводить его в ясли. Это была не реальность, но обязывающие к ней действия.

Да, я почитаю тебе «Чупи боится грозы». Мама тоже боится грозы, твоя бабушка боится грозы. Я подумала, что страх — это нечто генетическое, как астма или зеленые глаза. Но кому, черт возьми, принадлежит этот ген 85-Б? Неужели это первый намек на гигантскую ложь? А плоский торс? Моя конституция далека от пышных форм madré. Ее внешность сбивала с толку: широкий таз, огромная грудь. У глупышки было все, чтобы родить ребенка.

Я предавалась привычным занятиям, концентрировалась на посуде в раковине — требовалось отмыть все, никогда в жизни я не драила так часто сортир. Особое внимание уделялось кухонному комбайну «Бэбикук»: очистить морковь, порезать на не слишком толстые кругляшки, чтобы они влезли в пароварку; добавить воды до цифры два, нажать на кнопку, смешать. Выложить в тарелку. Держать перед ребенком ложку, полную пюре: он, как по волшебству, молча открывает рот — он знает. Сомкнув губы, он глотает. Снова открывает рот. Родительский долг и покорность. Выживание вида. Он уже понимает, что будет дальше. А я нет. Я понятия не имею, что принято делать в ситуации, когда узнаешь, что тебя удочерили. Нет инстанций, куда можно подать жалобу. Нет телепрограмм. Нет специализирующихся в этой области врачей. Приемолог, приемиатр, хирург по приемышам — NADА[40].

К тому же я больше не могла обдолбаться. Я бы с удовольствием провела весь вечер, вдыхая, колясь, покуривая, потея, поднимая руки под клубную музыку. Не спала бы всю ночь, вернулась бы под утро, приняла бы таблетку ибупрофена, закапала нос и улеглась в позе зародыша. Синусовая тахикардия, кровь из ушей. Но жизнь повернулась так, что теперь я ела органические продукты, ложилась спать рано и не пила в одиночку.

Там, в постели, Робин засыпал, измученный моими рассуждениями. День за днем он выдерживал мое психическое падение. Уставившись в потолок, я не могла уснуть. Я пялилась на пятно, оставшееся от раздавленного паука, и впервые в жизни идентифицировала себя хоть с чем-то. Я тоже всего лишь мокрый след. От насекомого. Волосатая мать без паутины. Потерянная. Я отождествляла себя с этой случайной черной кляксой.

Мата, как звали гинеколога? Антонио. Окей, Антонио — что? Антонио Бандерас? Да как ты можешь ничего не знать? Ты никогда ничего не знаешь. Клянусь, я не буду злиться. Пожалуйста. Расскажи все, что тебе известно. Nada, no se nada mas. Ничего, совсем ничего. По этому пятну прошлись хлоркой, а для верности — и кислотой. Мать выдраила все до дня моего рождения. Никаких зацепок. Уборщица на славу потрудилась. Обычно усыновление — дело богачей вроде Анджелины Джоли, Жака Ширака. Каким образом я угодила в эти сети? Пожалуй, я крупно напортачила в прошлых жизнях. Наверное, я была ведьмой, убийцей, насильником или палачом.

Я стыдилась, что так сержусь на мать.

В конце концов, она спасла мне жизнь. Совесть призывала к порядку: твоя это мать или нет, именно эта женщина тебя воспитала. Благодарю, мадам. Но ярость закипала снова, а вместе с ней являлись вопросы. Сколько еще мне будет так плохо? Тоскливо оттого, что меня выкинули, бросили, спасли, полюбили, окружили заботой, фотографировали, подтирали, кормили, дали крышу над головой и отмыли. В страданиях не было никакого смысла — они казались мне смехотворными.

Если меня спрашивали, я рассказывала. С восторгом. Да, я узнала, что меня удочерили, благодаря раскладу на Таро. Гадание на картах? Ты прикалываешься? Поверить не могу! Хотя достаточно только взглянуть на твоих родителей. Ну-ка, дай мне номер твоего таролога. Я сохраняла лицо, но за маской зияла пустота: я стояла на краю обрыва, бездны, пропасти, которую требовалось чем-то заполнить.

Тогда я возвращалась к интернету: клик — ищем дальше.

Я писала о своей неприкаянности, постукивая по блестящим клавишами, и, словно намагниченная, притягивалась к истине. После месяцев рысканья в Сети я нашла одного человека, потом другого и так далее. Все эти приемыши родились в Бильбао в том же десятилетии, что и я.

Я представляла нас кучей, горой плоти, выброшенной на помойку, свободными электронами, воссоединившимися благодаря вайфаю. Мелькали даты: тысяча девятьсот семьдесят четвертый, пятый, а татем — девятый.

В нашу группу входило человек тридцать, обменивающихся мейлами, файлами, статьями из газет, которые описывали подобные случаи. Мы вместе расследовали и задавали друг другу вопросы. В коллективных поисках одно из признаний пролило свет на всеобщую мглу. Пользователь писал под псевдонимом «серо-голубое_небо_1975».

Серо-Голубое Небо оказалось матерью, которая бросила своего ребенка. И, как она утверждала, таких было много: «В квартирах по всему Бильбао в семидесятых годах девушки скрывали беременность. Некоторые из них жили вместе, в одном помещении, кое-кто имел отдельную комнату в больших апартаментах. Этими тайными убежищами заведовала одна женщина с суровым взглядом и жемчужным ожерельем. Как у истинной христианки и патриотки, у нее на прикроватной тумбочке стоял портрет Франко. Она управляла своей крошечной организацией временных пристанищ для оступившихся женщин».

Серо-Голубое Небо не хотела отдавать ребенка, но ее заставила семья. В Испании того времени несовершеннолетним женщинам приходилось тяжелее, чем последним ничтожествам. У нее силой отобрали младенца и поместили в приют.

Теперь она искала своего сына.

Серо-Голубое Небо рассказывала, что все началось с беременных республиканок, оказавшихся в заключении в годы Гражданской войны. Затем на этой почве проросли идеи франкистских истязателей, которые прикрывались христианской моралью и своим собственным пониманием Замысла Божьего, забирая у женщин детей. После войны некоторые продолжили торговать младенцами. Дело оказалось прибыльным, а все участники — в выигрыше. Врачи-акушеры поливали всю знать в стране стерильными снадобьями или перепродавали младенцев отчаявшимся парам, заключая соглашение с девушками из благородных семей. Бесчестье тщательно скрывалось.

Чтобы понять наши болезненные истории и найти ответы, мы продолжили поиски. Ничего не было ясно: толстый слой пыли покрывал правду, но после некоторых обсуждений забрезжил луч надежды. Вскоре мы осмелились называть себя жертвами. Разделить горе значит не сойти с ума. Сформировалась ассоциация приемышей: связующая нить, бесконечные мейлы, газетные статьи, даты, имена врачей, акушерок, монахинь. Затем весь этот позор осветили в прессе. Журналисты опрашивали нас и вели собственное расследование. Всему свое время.

Наше разрозненное сообщество делилось любой доступной информацией, и, несмотря на утерянные кусочки мозаики, прошлое начало вырисовываться. Мы понимали, что там кроется какой-то скандал.

Застряв между двумя действительностями, мифической и реальной, я чувствовала, что почва уходит из-под ног, а голова идет кругом. Неужели я действительно хочу добраться до истины? Я приближалась к ней. Не боялась ли я того, что обнаружится? Я уже стыдилась собственных родителей. Разве этого мало? Я создала свою семью, обрела мужа и сына. Я любила их. Разве этого мало? Оказавшись в этой петле с ободранными руками, окровавленными пальцами и глазами, округлившимися от усилий всматриваться в тех, кому я небезразлична, я думала: простите меня. Вопрос о происхождении занимал собой все: от действий до мыслей.

Тогда я попыталась написать сценарий, взяв за основу историю об удочерении. Я опиралась на костыли фикции: сделав расклад на Таро, девушка узнаёт, что она приемная. Версии копились, страница за страницей набросков, но масштабы реальности оставались недосягаемыми. Тысячи слов одной и той же истории, выстроенные в разных порядках, но ничего не выходило. Финансирование задерживалось, актеры сомневались. Я застряла в мертвой точке с этим проектом.

Я вспомнила о тарологе Еве. Нужно вернуться к ней и сделать новый расклад — она увидит. Она уже видела.

— Посмотри еще раз, скажи мне, что произошло второго ноября?

— Мария, я вижу другого младенца. В тот день ты появилась на свет не одна. Может, близнецы? Вы были близнецами и вас разлучили при рождении?