Хулиан сумел противостоять шлюхе-матери. Бутылка вина помогла ему, словно будущему сутенеру, отобрать внушительную пачку мятых банкнот. Она обязана поплатиться. За стыд от осознания того, что собственная мать вертит задом перед чужаками, в то время как он гниет в приюте, уповая на милость иезуитов-содомитов. Она должна быть благодарна, что он позволил ей возместить долг так быстро. Хулиан оправдывался: ему нужны средства, чтобы начать новую жизнь. Он оказался на улице, его выгнали из школы наполовину плотником и законченным алкоголиком: либо она отдает ему деньги, либо он поселится у нее. Он знал, что играет по-крупному, но взял на себя риск. Озвучив ставки, он нервно ждал в коридоре. Молчаливая и вспотевшая от страха Хосефа порыскала в ящике комода и пересчитала банкноты. Хулиан не смел переступить порог ее комнаты: непристойные сцены с плохой матерью в главной роли мучили воображение и вызывали тошноту. Ультиматум Хулиана, столкнувшегося с суровой реальностью, отличался несвойственной ему суровостью: лицом к лицу с pu ta madré[17] он все еще чувствовал себя маленьким мальчиком, чувствительным брошенным девственником. Протягивая ему деньги, мать без лишних слов дала понять: она не желает, чтобы он жил здесь. Не поблагодарив и не пересчитав банкноты, Хулиан сунул пачку в карман, спустился по лестнице, затем пробежал во второй, и последний раз по склонам разгоряченного квартала и остановился, чтобы приодеться, только у швейных мастерских на перекрестке семи старейших улиц, формирующих матрицу города.

В магазине одежды он изображал взрослого мужчину и требовал черный цвет, утверждая, будто его мать умерла. Объяснение слезящимся глазам. Бедняге разбили сердце. От вина на пустой желудок и горечи внутри все горело. Он зашел в кафе «Ирунья» и заказал острые шашлычки, белый хлеб и еще вина — на этот раз риоху. Он потратил практически все, что вытребовал у матери. До конца жизни Хулиан будет тратить с упоением и радостью; Сколько клиентов нужно обслужить, сколько минетов сделать, чтобы он купил фланелевый костюм, пачку «Кэмел» и бутылку?

Наконец Хулиан покинул Бильбао. В закинутом на плечо мешке лежали новый костюм, четыре нательные майки, четыре пары хлопковых трусов, чьи мягкость и белизна вызывали некоторые сомнения, а также характерный черный берет из толстой шерсти, приобретенный в «Горостиага». По крайней мере теперь Хулиан мог продемонстрировать баскское происхождение — свое единственное наследие. Он брел вдоль северного побережья. В одной рыбацкой деревушке он встретил дальнего родственника, который приютил его. Хозяйка дома предложила ему остаться. Черные глаза Хулиана притягивали словно магнит. С тех пор, как он покинул иезуитский приют, у него отросли волосы и из-под мочек ушей торчали темные кудри, наделяя юношу античным очарованием и первобытной красотой. Вдобавок к приятной внешности Хулиан умел болтать, хорошо играл в карты и обучал прекрасную кузину разным фокусам в обмен на суп из мерлузы и морских петушков. Обольститель мог бы сбить ее с праведного пути, но всегда руководствовался принципами и моралью caballero[18]. На самом деле он боялся женского тела.

Однажды утром он сел в машину знакомого и отправился в Овьедо, где его ждал автобус до конечного пункта назначения — феррольского порта и службы в военном флоте. Однако, стоя перед автобусом, он пересчитал монеты и понял, что пропил практически все деньги и на билет не хватает. Тогда он побежал к торговке рыбой, нашел в отходах ракушки, выскоблил всю грязь и смастерил ожерелье, приделав кожаный ремешок. Таким образом он перевоплотился в нищего паломника, якобы странствующего, чтобы помолиться, к могиле Иакова Зеведеева.

Разыгрывая набожность перед кассиршей, он представлял себе худшие богохульства и воображал, как испражняется на освященную облатку. Женщина согласилась продать ему билет в один конец до Галисии за полцены — так святой Хулиан продолжил свой путь.

Галисия, Фистерра — он приближался к краю земли. Оказавшись в порту, он тут же отправился в казармы и с гордостью вступил в корпус морской пехоты. Сначала на два года, потом на четыре. Затем на шесть. Благодаря способностям к пинг-понгу и шахматам он быстро обзавелся друзьями. Баск пользовался популярностью, особенно среди женщин. Во время первых увольнений он целовался с несколькими девушками, но при мысли зайти дальше обливался холодным потом. Кроме того, по правде говоря, заниматься этим в тени городских переулков не вдохновляло его: он был придирчивым. Романтиком. А главное — скорострелом. Едва добравшись до вершины, он уже катился вниз, словно сраженный воин. К двадцати годам его семя не попало никуда, разве что в собственные трусы.

В свою очередь, Виктория и Розалия сумели выбраться в город тридцать первого декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Они вырядились в лучшие платья, выстиранные и выглаженные в то утро. Ткань еще пахла теплым мылом.

Неужели она и вправду могла встретить Новый год в Ферроле в компании Розалии? Чтобы выторговать разрешение у родителей, Виктория несколько дней умасливала их мольбами и сладкими речами. В решающий момент она добавила щедрую порцию aguardiete[19] в кофе отца и матери. Дыша кофеином и этанолом, родители согласились. Выпив бокальчик ликера для храбрости, Виктория в ту же минуту помчалась на встречу с Розалией. Та уже несколько месяцев таскала косметику у хозяйки: в октябре — черный карандаш для глаз, в ноябре — пудру, незадолго до Рождества — крошечный кусочек помады из старого тюбика. Девушки красились на заднем сиденье автомобиля дяди Розалии, который ехал в город на подработку официантом и согласился их подвезти.

Виктории ненужен был макияж, чтобы подчеркнуть красоту. Однако легкий оттенок красной помады на губах и черный контур вокруг зеленых в золотистую крапинку глаз произвели ожидаемый эффект. В тот вечер все парни, разгоряченные предновогодней эйфорией, смотрели на нее и оборачивались, когда она проходила мимо. После того, как один из них присвистнул, Виктория нервно захихикала. Шагая по улице Кастилии, она вдруг поняла, что происходит: она была красавицей и очевидно обладала властью не только над отцом, но и над другими мужчинами. Она дрожала от этой мысли и гипогликемии, пока Розалия засыпала ее вопросами: думаешь, мы с кем-нибудь поцелуемся сегодня вечером? А ты умеешь? Боишься? Как мы вернемся домой? Мучимые этими раздумьями, они бродили вдоль набережной. Под охровым светом фонарей все выглядело новым. С побережья доносилась музыка — праздничный день, канун обещаний и благочестивых пожеланий в новом году. Виктория ответила лишь раз:

— Я должна поесть, иначе меня стошнит. Я слишком нервничаю, чтобы держаться на голодный желудок.

В тот момент, когда они делали заказ у барной стойки одного из прибрежных заведений, вошел Хулиан. Окинув помещение взглядом, он сразу заметил Викторию и в ту же минуту признался другу Альберто, что влюбился. Хулиан приблизился к Виктории, пока та жадно, без тени грациозности поедала маслянистые щупальца с паприкой. Он угостил ее бокалом белого вина. Она смеялась, словно ребенок, над каждой шуткой и пристально всматривалась в его лицо, когда он говорил. Это был самый красивый юноша, которого она видела за свою короткую жизнь. После полуночи они поцеловались, и на пустыре Хулиан лишился невинности. Уткнувшись ей в шею, он плакал. Несколько недель спустя Виктория познакомила его с братьями, сестрами и родителями. Когда она поняла, что Хулиан подружился с Хесусом и не смеялся над idiota, то убедилась, что любит его еще сильнее. Сантьяго не говорил больше ни слова: его парализовала суровая форма Паркинсона. Долорес была вне себя от счастья: наконец она могла избавиться от придатка, которым являлась ее первая дочь. Кроме того, этот баск с татуировками нравился ей: красивый парень, не законченный cabrôn[20]. Ему даже удалось рассмешить мать Виктории — самую хмурую и суровую женщину в регионе.

Через месяц после их первой встречи Долорес начала давить на Хулиана: она знала, что они переспали, и утверждала, будто ее несовершеннолетняя дочь носит его ребенка и у парня нет другого выбора, кроме как повести ее к алтарю. Таков его мужской долг.

Хулиан женился на Виктории девятнадцатого августа. Она по-прежнему не беременела.