Фрида Михельсон. 60-е гг.
Музыка. Диктор: Еще по сей день в Румбульском лесу плачут чистыми смоляными слезами сосны, израненные два десятка лет назад. Сосны еще живут…В их стволах куда меньше свинца, чем пришлось тут на долю людей, зарытых под корнями деревьев.
Еще по сей день тяжело сереет песок Румбульского леса. Еще по сей день. И никогда больше не станет этот песок светлым и не развеется ветром: так густо он напитан человеческой кровью и людским пеплом…
Еще по сей день в седом мхе Румбульского леса рыжеют стреляные патронные гильзы. Безмерно тут их число. И по сей день они источают запах горелого пороха — точно так же, как сосны по сей день хранят в сером песке вопли расстрелянных людей…
…Лишь одна сосна во всем Румбульском лесу засохла, высохла на краю огромной могилы. Предостерегающе вонзила она свои голые сучья в небо. Как странный призрак стоит мертвое дерево между живыми. Его сердцевину располосовала та пулевая сталь, что не пришлась на долю людей. И сосна нема. Сосна молчит. Сосна погибла… Но есть живой человек. Один-единственный человек[98] из 38 тысяч[99], проглоченных могилой, — он жив сегодня. Один-единственный человек ушел от края своей могилы в Румбульском лесу. Этого человека зовут Фрида Михельсон. Слушайте же ее трагический рассказ о звезде Давида, о гибели тысяч и о единственной уцелевшей жизни.
Михельсон: Это было летом 1941 года… Когда фашисты оккупировали Ригу, один из первых изданных ими приказов был: клеймить людей желтой шестиконечной звездой. Мы не смели ступить на тротуар, не смели перемолвиться словом с теми, кто не были евреями. Затем началось гетто. Мне трудно говорить об этом.
Диктор: Рижское гетто — кварталы Латгальского предместья[100]. Здесь жизнь многих десятков тысяч была, как разбитый бокал вина: содержимое бокала осталось выплеснутым снаружи, а обломки разбитого стекла — сметены и заперты двойным проволочным заграждением, отрезавшим от неисполненных дел, человечности, будущего. Людям остались лишь воспоминания, нагое существование да иллюзии.
Иллюзии были, как желтый диск подсолнечника, день за днем роняющего, утрачивающего свои семечки жизни. Не утрачивались одни только воспоминания. Взрослые жили ими, но детям был нужен хлеб.
Михельсон: Отчетливо, точно сегодня, помню: было солнечное октябрьское утро…
Дикторша: С крыш падала осенняя роса, и под застрехами ворковали голуби. Люди из-за колючей проволоки тащились на работу. Через проволоку падали яблоки, буханочки хлеба и куски сахара. Какой-то мальчик, просунув руку за проволоку, зацепился рукавом за колючий шип. Его пытался освободить тот, кто принял от него ломоть хлеба. Оба были одного возраста и роста: первый — русоголовый, второй брюнет. Быть может, они соседили на одной школьной скамье, возможно, не были даже знакомы. Не это ведь было важно… Их заметил охранник. Два выстрела разрубили воздух, и двух мальчиков уже не было. Были только два ручья крови, слившиеся в один.
Диктор: …Слившиеся в один.
Михельсон: Пока жива, я этого не забуду. Но и это было только началом. 30 ноября улица Лудзас покрылась сплошной кровью, под которой скрылся с глаз снег. Я жила по улице Лудзас, 37, и через окно видела все, что происходит на улице… Это был кошмар…
Дикторша: 29 ноября[101] гетто молнией облетела весть: «Фашисты готовят акцию!» Плакаты на улице Лачплеша возвещали, что все жители гетто будут отправлены в лагерь. Поэтому с вечера уже всем быть на улице в походной готовности. Куда? Далеко ли? В такой мороз! С детьми! И почему от семей отделены мужчины?[102]
Те, кого гнали на работу за пределы гетто, рассказывали, что советские военнопленные говорили им, будто их заставили отрыть огромные рвы. Для кого? Для кого? Нет — невозможно! Но почему так много шуцманов и немцев? Нет, нет! Это невозможно!
Всю ночь строились колонны, плакали дети, выл ветер, трещала стужа и гремели пистолеты. Новое извещение: «Пойдет только половина». 30 ноября около шести утра колонна двинулась в путь. Когда рассвело, люди увидели следы зверства. На улицах лежали старики, мужчины, женщины, дети, лежали и уже не чувствовали мороза. Семь сотен трупов. Из брошенных детских колясок время от времени долетал как бы жалобный звук, но то подвывал ветер — дети уже не могли жаловаться и плакать.
Диктор:…Дети уже не могли плакать.
Михельсон: После того многие больше не верили, что угнанные живы, но многие тешили себя надеждой. По гетто циркулировало письмо, написанное на идише, присланное будто бы кем-то из ушедших. В письме говорилось, что мужчины работают в лесу, а женщины заняты на стирке. Это снова всех успокоило. Поэтому, когда и мы, оставшиеся, 8 декабря собрались в путь, все были озабочены только пищей и теплой одеждой. В нашу колонну не стреляли. Словом, все казалось спокойно.
Дикторша: Растянувшись на несколько километров, колонна бурно текла вон из Риги по Московской улице. Ударила оттепель. Земля смешалась с небом. Люди часто падали на обледенелой мостовой, другие спотыкались, падали на упавших. Но ни у кого не вырывается ни вздохов, ни слова. Молчат и стражи. В нескольких километрах от Риги колонна в немом молчании свернула с шоссе влево и двинулась вперед по земляной дороге. Вскоре после того, как голова колонны достигла небольшого сосняка, взахлеб начал трещать пулемет[103]. Ни у кого больше не осталось иллюзий — эта последний рассвет.
Диктор:…Последний рассвет…
Михельсон: Я глянула назад, но не увидела хвоста колонны: шли и шли люди. Но головы колонна впереди нас уже не было: ею мы были сами.
Дикторша: Окрест леса — солдаты. В лесу — смерть. Десятки бросаются бежать и остаются в снегу без движения. Тогда людям остается только идти путем, указанным штыками. Первый штык в руках очкастого немца. Перед ним ящик. В ящик сыплются золотые часы, монеты, обручальные кольца, ручные браслеты, медальоны. Где-то мелькает улыбающийся капитан с фотоаппаратом. Очкастый заметил, что прошедшая мимо него девушка не сняла с руки кольца.
Диктор: — Ко мне!
Дикторша: — Это кольцо — обручальное!
Девушка успела нагнуться, схватить ивовый прут и один раз ударить. Она успела сделать это один раз…
Второй штык отнимает пальто, третий — пиджак и жакеты, четвертый — платья, пятый, на самом краю рва, — обувь…
Михельсон: И тогда… Пришел мой черед…
Дикторша: У кучи обуви остановилась женщина, умоляя разрешить ей дождаться своих детей. Это длилось мгновение. Шуцман обернулся взглянуть, далеко ли эти дети, и рассудить, может ли себе позволить кандидат в арийцы проявление подобного гуманизма. И в это мгновение Фрида Михельсон кинулась на кучу обуви в трех шагах от могилы. Мимо безостановочно бежали люди. На нее летели ботинки, боты, туфельки, валенки, домашние туфли, полуботинки, галоши, гетры… Мимо непрерывно бежали люди навстречу своей смерти, потому что больше не было куда бежать.
Диктор: Потому что больше им не было куда бежать.
Дикторша: Беглянка слегка приподнялась: «Надо всё это видеть — возможно, удастся спастись!» Щели в стене обуви образовали три оконца: на ров, на бегущих людей и на небо. Нижнее оконце выходило на ров. Все время падали крупные хлопья снега. Они падали на руки и лица людей и не таяли на них.
Диктор: И не таяли на них.
Дикторша: Только не потерять рассудка! Не потерять рассудка! Об этом надо рассказать людям.
Над краем рва непрерывно мелькают лопаты. На трупы летит песок.
Диктор: Летит песок.
Дикторша: Тех, кто швыряет песок, не видно… Кто-то из них споткнулся… Это военнопленный!
Затем пара ботинок закупоривает нижнее окно.
Надо глядеть в то, что повыше. Та же картина: кружение снега и в нем — бег людей. Развеваются рубашки, женщины вздевают руки для проклятия. Звучат мольбы о помощи, крики, взывающие к отмщению, к Богу. Похоже, что сама смерть танцует в черной мантилье чардаш под аккомпанемент кольтов, маузеров и парабеллумов.
Диктор: Пляшет смерть.
Дикторша: А затем и это оконце захлопнулось, и осталась одна-единственная щель сквозь сосновую ветвь на небо. Она оставалась долго. Перестал идти снег, но стрельба не кончалась.
Небо поголубело: значит — солнце.
Рядом с горой обуви присаживаются два шуцмана и толкуют, гадают, когда расстреляют могильщиков — военнопленных и политических из Саласпилса[104]. Должно быть, сразу, как только тут будет покончено и они выкопают сами себе могилы.
Бесперебойно работает машина смерти.
Течет время. Показывается желтое солнце. Оно медленно катится в сторону Риги и беззвучно садится в розовый закат. Сквозь сосновую хвою солнце пылает кровоточащей желтой звездой.
Диктор: Истекает кровью звезда Давида.
Дикторша: В сумерках захлебываются и умолкают автоматы и пулеметы. Пять человек осматривают свои затворы и обнаруживают в них нерасстрелянные патроны. И тогда в сосну, стоящую на расстоянии одного шага, бьют пять длинных очередей свинца. Уходя, пятеро говорят: «Достаточно на сегодня». На ночь на месте остается немецкая охрана — не то пять, не то семь человек. Они бродят взад и вперед и, как кажется, роются в горах одежды. Морозит. Кто-то играет на губной гармошке, остальные прыгают и переминаются с ноги на ногу. Согревшись, они приступают к дальнейшему сбору контрибуции, как это и подобает победителям. Затем едят и пьют водку. Затем снова рыщут в одежде убитых.
Внезапно где-то поодаль тишину прорезает крик ребенка: «Мама!» И сосны разносят эхо: «Мама!»…
Стража вскакивает на ноги. Звенят прислоненные было к дереву винтовки. Звери бегут в лес охотиться на ребенка. Как только звук их шагов стихает, беглянка начинает осторожно раскидывать обувь и вырывается. Она бежит из лесу, убегает от той стороны, где слышны людские голоса и горят огни станции Румбула.
Диктор: Начинается дорога жизни.
Дикторша: В то время как звери охотятся на дитя человеческое, человек протягивает человеку руку.
Диктор: Ночь и день первый на гумне.
Дикторша: Ночь вторая на сеновале.
Диктор: Третья ночь в копне.
Дикторша: Три ночи на конюшне в пустом стойле.
Диктор: В комнате — шуцманы, в кладовой — еврейка.
Дикторша: Три недели в Шкиротаве, в доме у Берзиньшей.
Диктор: Ночь в Риге на лестничной клетке.
Дикторша: Ночь в погребе.
Диктор: Три недели в пустой квартире.
Дикторша: Три месяца в Чиекуркалнсе.
Диктор: Три года возле Кекавы, на подворье у Вилюмсонов.
Дикторша: Человек человеку дал убежище.
Диктор: Человек стоял на страже человека.
Дикторша: Человек делился с человеком скудным времен войны хлебом.
Диктор: Человек ради человека рисковал своей жизнью…
Дикторша: Долгих три года.
Диктор: Когда в дом к Вилюмсонам вошел первый красноармеец, Фрида Михельсон развязала узел на платке, и ее волосы уже не были черными.
Михельсон: И вот мой рассказ окончен. Порой мне кажется, что затем я только и спаслась, чтобы этот рассказ повторять и повторять вам, люди. Но одно угнетает мое сердце — там, в лесу, суетился улыбающийся капитан, фотографировал и распоряжался стрелками. А что если он жив?!
Фрагмент полосы газеты «Маарив» («Вечерняя») с публикацией о Фриде Михельсон
Диктор: А что если он жив? Если он сегодня жесткими командными словами гонит на полигон новое стадо зверей? И, науськивая, демонстрирует на карте Россию, показывает на Прибалтику, где стояли его родовые усадьбы?
Тогда — он сгорит на этот раз. Капитан, напрасно протрубили к войне. В шаге от границы звери рассыплются отравленным пеплом. И люди, подняв этот пепел от земли, развеют его на все четыре стороны, чтобы не поганить землю.
Текст передачи Латвийского радио (автор Янис Бриедис). [Февраль 1963 года].
Музей «Евреи в Латвии», П1/74.
В память Катастрофы
«Это тот человек! В жизни я его не забуду! Он был одним из тех, кто участвовал в нашем истреблении. Не забуду его до гроба! — Эти слова на идише произнесла в большом волнении старая и болезненная женщина в суде в Балтиморе (США), когда ей была показана фотография 50-х годов. — Этот человек — латышский айзсарг[105]», — сказала она.
37 лет она носила в себе воспоминания о преступнике, мечтала отомстить ему. В прошлом месяце она достигла своей цели. Фрида Михельсон, 72 лет, способствовала тому, что Карлис Детлавс, 68 лет, был изобличен и признался в участии в уничтожении рижских евреев в декабре 1941 года. Женщина, которая была одной из двух чудом спасшихся женщин при массовом убийстве в Румбульском лесу и которая была свидетелем, слышавшим и видевшим ликвидацию 26 тысяч евреев, — привела к обвинению человека, приказавшего ей снять одежду, как и всем, стоявшим в очереди перед рвом смерти.
29 лет Детлавс проживал в одном из предместий Балтимора тихо и спокойно, как честный подданный. Полгода длилось его судебное дело в американском суде по делам убийств. Он отрицал все и вся — что он был нацистским преступником, несмотря на то, что иммиграционные власти пытались доказать, что именно этот человек очень лгал в 1950 году, когда он поселился в США, утаив от иммиграционных властей свое бандитское прошлое.
Можно сомневаться, вспомнил ли он эту женщину, которая взошла на свидетельскую трибуну, чтобы произнести свой страшный рассказ, обнаживший его деяния. По всей вероятности, для него было сюрпризом услышать, как она перехитрила его и осталась в живых, чтобы поведать миру, что случилось в Румбульском лесу. После ее ошеломляющего рассказа у него не осталось другого выхода, кроме как признать свою вину. Ему пришлось утешиться тем, что наказание, которое его ожидает как соучастника преступлений, не тяжкое — изгнание за пределы США.
Фрида Михельсон. 1977 г.
Фрида Михельсон, возвратившаяся в Ригу сразу после освобождения, приехала в Израиль в декабре 1971 года, но воспоминания и кошмары гетто и Румбульского леса преследуют ее все время.
На Детлавса она вышла, столкнувшись с ним два года назад. Случилось это, когда отдел израильской полиции, занимающийся нацистскими убийцами, искал свидетелей против одного из самых отъявленных латвийских убийц евреев — Арайса[106]. Среди тринадцати фотографий, которые ей показали, она внезапно обнаружила знакомый образ. «Это тот человек, который заставил меня раздеться», — сказала она взволнованно. Этим человеком был Детлавс. Когда ей стало известно о суде над Детлавсом в США, несмотря на противопоказания по состоянию своего здоровья, она решила поехать в Балтимор и стать свидетелем против него. В поездке ее сопровождала родственница, врач Инна Михельсон, которая также прошла через многие страшные испытания, будучи девочкой во время Катастрофы в Риге. Она оказывала ей и моральную, и медицинскую поддержку.
— Фрида очень больна, — рассказывает она, — и если бы она ехала сама, она бы не добралась до суда.
Мужчина на скамье подсудимых совершенно отличался от того эсэсовца из Румбульского леса. Умышленно изменивший внешность — у него были большие очки и вставные зубы, которые, по всей видимости, несколько изменили его внешность. Но ошибиться в нем было нельзя. Как сказала Фрида следователям, «тогда холодные глаза разбойника смотрели прямо, сегодня они косят…». Будучи портнихой, она точно помнила, какую одежду он носил и каким головным убором была покрыта его голова. Даже его рост она назвала почти точно. Когда адвокат [обвиняемого] попросил нарисовать эту шапку, она сказала: «Рисовать я не умею, но дайте мне ткань и чем шить, и я сошью эту шапку».
Целый день длились свидетельские показания Фриды Михельсон. Перед лицом преступника, перед лицами обвинителя и защитника, перед лицами многих евреев Балтиморы, которые заполнили весь зал, она поведала свой страшный рассказ: сразу после того, как Детлавс ударил ее по руке и заставил раздеться, она спаслась в какую-то долю секунды, ибо никто на это не обратил внимания: она бросилась на землю, погрузив голову в снег и притворившись мертвой. Она рассказала, что те, кто должен был быть убитым, должны были предварительно раздеться, снять обувь. Им было велено бросать эту обувь в то место, где лежала она. «Вскоре я лежала под горой обуви», — продолжала Фрида Михельсон. После наступления темноты, продрогнув до основания, она выползла наружу и бежала с этого места, сопровождаемая внутри криками о помощи обреченных людей — женщин, детей, стариков, которые не дают ей покоя всю жизнь.
На следующий день обе женщины вернулись в суд продолжать свидетельские показания после ужасной ночи, которую они провели в гостинице. Инна рассказала: «В четыре утра мы проснулись и начали друг с другом разговаривать. Внезапно мы почувствовали запах дыма в комнате. Мы открыли дверь. В соседней комнате жил помощник прокурора. Он также открыл дверь и сказал, что дом горит и надо спасаться. Лифт, находившийся напротив, уже не работал. Был запасной аварийный выход, и через него мы почти нагие начали спускаться вниз. Наша комната располагалась на 15-м этаже. Все было окутано дымом. Фрида почти уже лишилась чувств, и тогда ее поднял на свои плечи помощник прокурора и с 13-го этажа снес вниз. Нас перевели в гостиницу напротив нашей. Выяснилось, что это был небольшой пожар, который ликвидировали через некоторое время. Через два с половиной часа мы уже смогли вернуться в нашу комнату. Несколько позже было установлено, что пожар в гостинице распространился из трех очагов одновременно, и, по данным балтиморских газет, прокомментированным местной полицией, это был преднамеренный поджог. Кто его совершил и связан ли пожар с проходящим судом над Детлавсом, газеты не сообщили». Однако все, что произошло с Фридой ночью, только укрепило ее настойчивое стремление вернуться назавтра в суд, чтобы закончить дачу свидетельских показаний.
— Честь и хвала ей, — не удержался сказать судья. Фриду допрашивали еще три часа, и этим была исчерпана ее обязанность, определившая обвинительное заключение против нацистского преступника.
Фрида Михельсон. 1979 г.
Между тем продолжительное стояние на ногах не укрепило ее слабый организм. По возвращении обеих женщин в Нью-Йорк Фриде была предоставлена возможность несколько успокоиться. Инна поместила ее в неврологический институт на четыре дня. Свою родственницу, однако, Фрида попросила как можно быстрее отправить ее в Израиль. И действительно, когда появилось небольшое улучшение в ее болезненном состоянии, врач Михельсон взяла на себя риск, и обе женщины поспешили вылететь в Израиль. Фрида Михельсон вернулась в свой дом в Хайфу. Там она оправилась от болезни и держится твердо, крепясь после тяжелого душевного испытания, которое ей пришлось перенести в Балтиморе. Инна Михельсон также вернулась к своей работе в Институт Гельвица в Тель-Авиве. И когда она возвращается к событиям поездки в США, то вновь не может утаить своих восторженных чувств к Фриде, которая вопреки физической слабости остается «железной женщиной». «Это было тяжкое испытание, — говорит Инна, — но с нами был Бог».
Публикация в израильской газете «Маарив» («Вечерняя»), 9 февраля 1979 года.
Перевод с иврита.
Суд над военным преступником
В западных странах продолжаются судебные процессы над военными преступниками латышского происхождения. Недавно наша газета писала о суде в Гамбурге, где на скамье подсудимых находился массовый убийца евреев, латышей и мирных жителей других национальностей Виктор Арайс[107] — командир латышских СД во время немецкой оккупации Латвии. В Балтиморе продолжается весьма затянувшийся процесс над Карлисом Детлавсом, одним из участников «зондеркоманды»[108]убийцы Арайса, обвинение против которого поддерживает служба иммиграции и натурализации США.
На этом процессе суд проверил доказательства обвинения, опросил очевидцев преступления. Недавно, 11 января, чикагская газета «Чикаго сан-таймс» описала эпизод с этого процесса. Мы предлагаем нашим читателям перевод статьи.
Балтимор. 72-летняя женщина, одна из двух латвийских евреек, оставшихся в живых после массового уничтожения, которое нацисты устроили в Риге во время Второй мировой войны, сообщила при допросе в федеральном ведомстве депортации, что обвиняемый Карлис Детлавс издевался над ее мольбой о милосердии и втолкнул ее в открытый ров, в котором было убито 30 000 евреев.
72-летняя Фрида Михельсон в среду давала показания на допросе в службе иммиграции Соединенных Штатов, что латышский шуцман на месте убийства в Риге толкнул ее в ров навстречу немецким пулеметам, несмотря на ее мольбы. Она опознала в этом шуцмане Детлавса.
Михельсон, которая теперь проживает в Израиле, опознала Детлавса по фотографии 20-летней давности. Иммиграционные чиновники сказали, что на фотографии Детлавс заснят примерно в 38-летнем возрасте.
В среду в зале суда, разглядывая фотографию, Михельсон сказала: «Так как он участвовал, он пытался нас уничтожить, никогда не забуду этого мужчину у моей могилы. Я не верила, что иду на смерть». Михельсон не просили опознать Детлавса в зале суда. Ведомство иммиграции и натурализации США пыталось депортировать 68-летнего Детлавса на том основании, что он 28 лет назад подделал иммиграционные документы, утаив, что был причастен к военным преступлениям нацистов. Против него было выдвинуто обвинение в соучастии в уничтожении жителей Риги еврейской национальности 8–9 декабря 1941 года.
Детлавс, поселившийся в Балтиморе в 1950 году и работавший на заводе компании “General Electric” рабочим до ухода на пенсию в 1973 году, отрицал обвинение, уверяя, что во время войны не находился в Латвии, а был призван в немецкую армию, чтобы воевать против русских.
Михельсон, которая изъяснялась с помощью переводчика, рассказала, что она и другие евреи были выведены за пределы Риги и им было приказано идти в открытый ров. Она сказала, что показывала Детлавсу, который был в форменной одежде, документы, в которых указывалось, что она портниха, в надежде, что такое полезное занятие может спасти ей жизнь.
Здесь следует добавить, что Карлис Детлавс, 1911 года рождения, в начале 30-х годов активно участвовал в латышской националистической фашистской организации «Перконкрустс», члены которой во главе с Г. Целминьшем, А. Андерсоном, А. Шилде и др., уже в первые дни оккупации Латвии участвовали в зверских преступлениях против человечества, проповедовали фашистскую человеконенавистническую идеологию. Фашистская деятельность Детлавса была настолько вопиющей, что даже лидер национальной буржуазии Ульманис в годы своей диктатуры был вынужден посадить его на скамью подсудимых. В 1937 году Детлавса осудили на шесть месяцев тюрьмы. Осуждая фашиста таким либеральным наказанием (в сравнении с теми, к которым приговаривались коммунисты и комсомольцы, представители трудового народа), Ульманис в то же время внешне демонстрировал, что якобы отмежевывается от своих соратников-перконкрустовцев. Во время немецкой оккупации Детлавс участвовал в еврейских погромах и поджоге синагоги 4 июля 1941 года в Риге, в расстрелах в Бикерниекском лесу, в Румбульском лесу и в других местах Латвии. 13 февраля 1943 года он стал членом штаба Арайса и участвовал в так называемой карательной операции против мирных жителей Белоруссии и Калининской области[109] Российской Федерации; был одним из извергов Саласпилсского лагеря смерти. Понятно, что во время окончания войны Детлавс бежал из Латвии и проник в среду эмигрантов, выдавая себя за «политического беженца». В этой роли он прижился настолько удачно, что его, военного преступника, в 1961 году избрали начальником балтиморского отделения организации “Daugavas vanagi” («Ястребы Даугавы»)[110]. В 50-е годы Детлавс обосновался в Балтиморе (605 Wooborn Ave) на те средства, которые он заимел, реализуя драгоценности, награбленные у уничтоженных евреев.
Фрагмент полосы газеты «Дзимтенес балсс» («Голос Родины») с публикацией о Фриде Михельсон
Таков этот военный преступник, которого пытаются представить невинной Божьей овечкой так называемый «Фонд справедливости», созданный корпорантами[111] Даумантсом Хазнерсом и его друзьями, чтобы, оболванивая своих земляков на чужбине, выманить из их карманов доллары для защиты такого выродка человечества.
Как известно, ведомство иммиграции и натурализации Соединенных Штатов в настоящее время поддерживает обвинение в суде против еще трех выходцев из Латвии — военных преступников: отца упомянутого Хазнерса — Вилиса Хазнерса, одного из организаторов и руководителей добровольных латышских полицаев и штурмбанфюрера СС, а также латышского полковника СД Эдгара Лайпениекса и Болеслава Майковского, начальника полиции, массового убийцы людей в Резекненском районе.
Как видно, круг доказательств обвинения вокруг преступников сужается.
Публикация в латышской газете «Дзимтенес балсс» («Голос Родины»), № 7–8, февраль 1979 года.
Перевод с латышского.
Давид Зильберман родился в Латвии, в городе Прейли, в 1934 году. Высшее образование получил в Таллинском политехническом институте, который окончил в 1957 году. Начиная с 1958 года он активно включился в сбор материалов о национальной катастрофе евреев во время Второй мировой войны. Он был среди еврейских диссидентов, которые боролись против антисемитских проявлений советской власти, а также за право советских евреев репатриироваться на свою историческую родину — в Израиль. В результате он долгие годы был лишен возможности выехать из Советского Союза. Он подвергался репрессиям со стороны советского режима — слежке, обыскам, допросам в КГБ (Комитете государственной безопасности СССР), дискриминации на работе. Давид Зильберман был среди тех советских евреев-отказников, которые устроили акцию протеста в Москве в Президиуме Верховного Совета и Министерстве внутренних дел СССР 10–11 марта 1971 года. Пятьдесят шесть рижских евреев, к которым позднее присоединились еще несколько десятков евреев из других городов Советского Союза, в самом сердце Москвы в тот раз устроили сидячую забастовку с голодовкой, требуя разрешения на выезд в Израиль. В истории советского режима это была невиданная гражданская смелость, что вызвало широкий резонанс на Западе. Под давлением мирового общественного мнения советским органам безопасности пришлось уступить и выдать разрешение на выезд нескольким тысячам евреев. В их числе был и Давид Зильберман, который в 1971 году переехал Израиль. Этот эпизод движения протеста советских евреев он впоследствии описал в документальном очерке «История двух дней. Дневник демонстрантов». Очерк был опубликован в 1971 году в израильском университетском издании «Хаума», а в 1972 году — в журнале “American Zionist ” (США).
Д. С. Зильберман, Нью-Йорк, 1987 г.
В настоящее время Давид Зильберман живет в США, в Нью-Йорке, и работает независимым лицензированным инженером-консультантом. За несколько десятилетий им собрано большое количество воспоминаний евреев, выживших в Холокосте, которые сегодня имеют высокую историческую и научную ценность. Эти материалы публиковались в периодике Израиля и США и сборниках воспоминаний, наиболее значительная часть его собрания обобщена в книгах. В 1973 году он издал в Израиле на русском языке книгу воспоминаний выжившей в акции уничтожения узницы Рижского гетто Фриды Фрид (Михельсон) «Я пережила Румбулу». Книга впоследствии была издана на идише и английском. Затем последовала книга «Иосиф Кузьковский. Памяти Художника» о жившем в Израиле еврейском художнике, бывшем рижанине Иосифе Кузьковском (Yosef Kuzkovsky, 1902–1970. Tel-Aviv, 1975). В 1989 году Д. Зильберман издал объемистый сборник воспоминаний бывших узников гетто и концентрационных лагерей Латвии «И Ты это видел» (Нью-Йорк)[112]. В 2000–2004 годах Д. Зильберман работал над книгой о Жанисе Липке[113] и параллельно с этим собирал также материалы о спасителях евреев в своем родном городе Прейли.
В августе 2004 года в Прейли был открыт мемориал жертв Холокоста. Памятник создан по инициативе и на личные средства Давида Зильбермана.
Мемориал жертв Холокоста в Прейли, сооруженный на личные средства Давида Зильбермана.
Маргер Вестерман, руководитель Музея «Евреи в Латвии», 2005 год.
Перевод с латышского.