Вдалеке вижу мерцающие огоньки — это, должно быть, светятся железнодорожные огни со стороны Шкиротавы, нужно держаться подальше от станции, думаю про себя. В темноте едва просматриваются силуэты хуторов, доносится лай собак — значит, неподалеку живут крестьяне. Полусогнувшись, я иду в направлении домишек. Подхожу, наконец, к маленькому домику.
Во дворе стоит будка-уборная. Вхожу туда и смотрю в щели дверки, жду, чтобы кто-нибудь вышел из дому. С моей одежды стекает вода — это тает смерзшийся снег-лед, что пристал за день к платью. От изнеможения я погружаюсь в дремоту. Мне снится странный сон, будто смотрю сквозь замочную скважину в дверях и вижу сидящего за столом Сталина, одетого в военную форму. Он начинает как-то странно расти ввысь, делается все выше и выше, вырастает из здания, а потом начинает уменьшаться, становится все меньше, ниже и, наконец, вовсе падает на землю. Его уносят какие-то люди.
Я проснулась. Безумный сон.
Я снова впилась в щель дверки. Вдруг вижу: из дома выходят две женщины, похоже, что это старушки, в темноте их трудно различить. Одна из них держит в руке деревенский керосиновый фонарь, другая — ведро. Женщины заходят в хлев, очевидно, доить коров. Через короткое время они возвращаются. Теперь я отчетливо вижу, что это старушки. Я быстро выхожу из уборной, подхожу к женщинам и падаю им в ноги, плачу и прошу у них защиты и помощи, чтобы они пустили меня переночевать, пусть даже в хлеву. Старушки страшно перепугались из-за моего дикого вида. Они догадываются, кто я, а здесь вокруг немцы повсюду рыщут с облавами. Женщины побледнели как полотно, на них нет лица.
— Ради Бога, только на одну ночь в хлеву, — умоляю я их.
Наконец, они уступают и разрешают. Я зарылась в сено и заснула мертвым сном.
Наутро обе старушки входят в хлев и приносят мне хлеб с молоком. Я их благодарю от души, но снова прошу разрешить мне остаться в хлеву еще на одну ночь. Они молча уходят. Днем, часа в четыре-пять старушки прибегают ко мне очень взволнованные и объясняют, что здесь мне больше нельзя оставаться. Они дают мне с собой в дорогу бутерброды и указывают рукой на какой-то отдаленный хутор, куда бы лучше пойти. Жаль, но ничего не поделаешь.
Я благодарю их и ухожу. Начинает темнеть. Немного пройдя по тропинке, вижу: паренек лет пятнадцати стоит, прислонившись к дереву. Одет он хорошо, на нем серое пальто с меховым воротником.
Он замечает меня, выходит навстречу и говорит по-латышски, видимо, приняв меня за местную крестьянку:
— Милая тетенька, не могли бы вы мне помочь, я без жилья, без еды.
— Откуда ты? — спрашиваю его также по-латышски.
Он начинает рассказывать, что случайно спасся во время расстрела евреев в лесу. Мне все ясно. Он принимает меня за латышку. Сердце сжимается от боли. «Несчастный мальчик, чем я могу тебе помочь? — думаю про себя. — Вдвоем нам будет еще тяжелее спастись». Я говорю:
— К сожалению, я не могу тебе ничем помочь, возьми вот это, покушай, это все, что у меня есть, — и отдаю ему бутерброды старушек.
На глаза навертываются слезы, мне страшно больно. Горько от собственных холодных слов, но я, не задерживаясь, ухожу. Он остается у дерева и ест…
Погода в ту ночь не была холодной. Я направилась к домику, который мне указали старушки. Открываю дверь. Из комнат пахнуло теплым паром и запахом деревенского жилья. На полу играют маленькие дети, на скамейках сидят взрослые. На меня уставились испуганные глаза. Какой-то миг царит напряженное молчание. Но тут навстречу поднимается молодая женщина. Я еще не успела ничего попросить — ни еды, ни погреться, а она уже кричит на меня, бросая строгие, злые слова:
— Вон отсюда!
Я шарахаюсь назад. Она с силой закрывает перед моим носом дверь. Уже темно. Становится трудно различить дорогу. Я блуждаю по полям, низинам, болотам. Проваливаюсь в скрытые глубокими сугробами снега канавы, на дне которых вода. Каждый шаг рождается в муках, меня оставляют силы. Я держусь в направлении отдаленного огня какого-то другого хутора. Подхожу, наконец, к дому, стучу, прошу помощи. Ответ здесь не лучше, чем в первом доме:
— Убирайся подобру-поздорову, твое счастье, что ты не попала к соседям, там бы тебя мигом задержали и отвели куда следует.
Пускаюсь блуждать дальше. Я очень устала, едва волочу ноги, не иду, а плетусь. Измученная, совершенно без сил, притащилась я еще к одному дому, насилу вползла на ступени крыльца и тереблю дверь. Выходит мужчина средних лет. Я прошу у него разрешения переночевать эту ночь. К нам подходит старая женщина. Она смотрит на меня и падает в обморок. Мужчина поспешно уходит в комнату разыскивать валерьянку. А я между тем на четвереньках, как собачонка, вползаю в дом, прячусь за столярным верстаком, что стоит в углу и накрываюсь с головой старым тулупом.
Вскоре ко мне подходит хозяин и говорит:
— Прошу вас, уйдите, у нас вам нельзя оставаться, мы рискуем жизнью.
Я прошу его, умоляю изо всех сил:
— Никто ведь не увидит и не будет знать, — убеждаю его, оставьте меня на одну только ночь, я так измучена, Бог вам заплатит за ваше добро.
Хозяин немного смягчился и отвечает:
— Ладно, оставайтесь до завтра, но в доме я боюсь вас держать, идите во двор, там стоит большой стог сена, там и спрячьтесь, за это я не отвечаю.
Я выхожу во двор. Высокая с дом копна сена покрыта небольшой крышей, опирающейся на четыре гладкие жерди. И по сей день я не могу понять, как это случилось, что у меня, такой измученной, появилось тогда столько сил, чтобы вскарабкаться наверх по скользкой жерди под самую крышу.
Я зарылась в сено и стала думать: «Как хорошо было бы заснуть вот так навечно».
У меня перед глазами неподвижно стоит страшная картина убийства, в ушах все звучат крики и стоны, и бегут, бегут люди…
Кругом мертвая тишина, ни звука. Я дышу — значит, живу. Мне кажется, что становлюсь ненормальной, схожу с ума.
Наутро из дома вышел хозяин с собакой. Собака подбежала к стогу и громко залаяла. Хозяин обращается ко мне, но я не подаю виду, что слышу. Собака лает сильней. Хозяин злится и кричит уже громко и с угрозой:
— Слезай, не то будет хуже!
Надо идти — никуда не денешься.
Хозяин велит мне немедленно уходить, не задерживаясь ни на минуту. Иду бродить. Иду и думаю: может, пуститься мне в Ригу, в городе у меня так много знакомых латышей — неужели никто не поможет? Неужели будут выбрасывать, как эти чужие, деревенские?
Блуждая, встречаю мужика с подростком.
— Как попасть отсюда в город? — спрашиваю их, когда мы поравнялись.
Мужик всматривается в меня не то удивленно, не то испуганно, не сводит, как с диковины, глаз с моих необычных отрепьев: зимой без пальто, в разноцветных кофтах, с обмотанными платками руками. Хорошо еще, что ночную рубашку я сбросила.
— Не бойся, я не выдам тебя, — говорит он, наконец, сообразив, в чем дело. — Но в Ригу тебе не попасть, на каждом углу контроль документов. Тебя мигом задержат.
Они ушли.
Выходит, мне нет спасения. Но так хочется жить! Быть может, это мои последние шаги в жизни, я дышу глубоко, с жадностью вдыхаю свежий воздух. Жить — это дышать. Нет, я еще поборюсь за свою жизнь. Да если бы меня разрубили, как змею, на десятки частей, и тогда каждый мой кусочек трепетал бы, бился и жаждал жить.
Я буду бороться до последнего вздоха — это моя клятва. В яму я всегда успею. Попробую зайти еще в один дом. Недалеко у дороги стоит белый дом, должно быть, здесь живут зажиточные люди. Сюда нет смысла идти. Опасно. Ищу бедные домишки: лишь бедным людям, думаю, свойственны доброта и сострадание.
Вдалеке в поле стоит одинокий темный домик. Подхожу ближе, всматриваюсь в окошко. Да, здесь есть люди. Стучу в дверь. Выходит старик. Я прошусь в дом отогреться — вижу, в комнате топится печь. Старик впускает и велит садиться у печки, спрашивает, куда иду. Я открываюсь ему, как на исповеди. Он слушает меня с большим сочувствием, ужасаясь подробностям происшедшего массового убийства, и предлагает мне спрятаться за штабелем досок, припасенных для новой постройки, а затем идет за сыном и невесткой, чтоб они мне помогли.
Вскоре они явились втроем. Должно быть, он уже все рассказал им. Я бросаюсь им на шею, целую их и плачу. Они плачут со мной.
Я убеждаюсь, что это в самом деле добрые люди. Они накормили меня и велели идти спать на чердак, там сеновал, предупредив, чтобы я не пугалась, если придет человек (там прячется русский военнопленный), и могут прийти еще несколько военнопленных, одетых в гражданское платье.
Ночью, действительно, на чердак бесшумно забрался незнакомец, но он меня не заметил, так как я глубоко зарылась в сено. Здесь, на чердаке, я пробыла неделю. Мои спасители, Берзиньши, ежедневно по утром навещали меня и приносили еду на целый день. Они меня познакомили также и со своей старой матерью и свекровью.
Тем временем вышел приказ, что каждый хозяин в деревне несет ответственность за любое лицо, которое находится в его доме или на территории его имения. За укрытие нелегальных людей хозяевам грозит смертная казнь.
Я должна была покинуть моих замечательных друзей. Берзиньши дали мне с собой пальто, рукавицы и большой деревенский платок, в который можно было хорошо закутаться, чтобы не видно было лица.
Мне некуда было идти. Я завернула в лес, влезла на дерево и уселась на толстую ветвь.
Стоял сильный мороз, чувствую, что начинаю засыпать. «Дай Бог, навечно», — думаю я и погружаюсь в дремоту.
Вдруг просыпаюсь. Я страшно замерзла, не чувствую конечностей. Начинаю стучать по коленям, щипать тело, крутить головой. Слезаю с дерева и начинаю двигаться взад-вперед, пока, наконец, немного согрелась. Стараюсь не поддаваться, заставляю себя всеми силами держаться всю ночь. Рано утром, я разглядела двух женщин — одну молодую, другую старушку. Они шли с саночками собирать в лесу дрова. Женщины приблизились ко мне. Оказывается, это старая Берзиньш со своей невесткой. Я рассказала им, как провела эту ночь, как едва не замерзла. Старушка вынула из корзинки бутылку горячего чаю и дала мне попить. Они обещают мне помочь и говорят, что я должна пойти на другой хутор, к старым Берзиньшам, чей дом находился в километре от дома сына, отделенный лесом. К назначенному часу я постучала в дом. Они уже ждали. Жилье стариков Берзиньшей было на втором этаже, по существу на чердаке.
Как только я зашла к ним в комнату, я почувствовала необыкновенное тепло и не столько физическое, сколь человечность и дружелюбие этих на редкость мужественных людей, решившихся пойти на смертельный риск ради меня, совсем незнакомого человека.
Я все не могу понять, что со мной происходит, мне кажется, что все это во сне — и пережитый кошмар и счастливая встреча со спасителями. Я подробно рассказала им весь свой ужасный путь. Когда я рассказала о пареньке, которого оставила в лесу, они очень опечалились,
— Приди он к нам, мы бы его могли даже легче спасти, чем тебя, — отправили бы его к нашим знакомым и спрятали его в сенях, так что ни одна душа бы не ведала.
Мне стало больно: жаль, что не решилась в тот миг взять его с собой — могла ли я предвидеть, что встречу добрых людей? Мысль о нем гложет меня и по сей день.
Спустя несколько дней к нам зашла соседка, жившая на первом этаже. Старушка Берзиньш познакомила нас, представив меня как свою старую приятельницу, мастерицу-портниху, и предложила, что я сошью платье для ее дочери.
— Охотно, — согласилась довольная соседка, — моей дочке как раз очень нужно платьице к школе и белый передник.
Теперь я занята делом, живу у матери Берзиньш и шью платье. Меня одели во все деревенское, на голове белый платок — это скрывает мои черные волосы.
Соседка, правда, косится на меня подозрительно, но мой чистый латышский говор постепенно рассеивает ее сомнения.
Я заканчиваю работу, соседка осталась довольна. Впервые после стольких мук я оказалась в человеческих условиях, я это научилась ценить.
Как-то старушка Берзиньш пришла с печальным известием: убили паренька, которого я повстречала.
Короткое время его прятал то один, то другой хозяин, но затем, скитаясь, он забрел в дом, где его приняли, накормили, а затем донесли в полицию.
Под впечатлением этой трагедии Берзиньши в тот день сидели напуганные, не зная, как поступить со мной. Говорили, что немцы будут искать по домам, проверять документы, не скрывается ли кто без прописки. Ходили слухи, будто в этих местах видели блуждающую еврейку, и немцы устраивают облавы в поисках скрывающихся в округе советских военнопленных и беглых евреев.
Любой, кто их спрячет или окажет помощь, будет расстрелян вместе с семьей, а вся деревня будет сровнена с землей.
Берзиньши подавлены новостями, в доме страх, они перепуганы насмерть.
Я думаю, куда бы мне все-таки пуститься? Но ничего не могу придумать. Кроме Берзиньшей, у меня нет никого. Последняя ночь у них. Утром я, распрощавшись, ухожу, сама не зная куда. Брожу бессмысленно взад-вперед по лесу и снова возвращаюсь к их второму дому у новостройки. На дворе стоит стог соломы. Я влезаю в стог и глубоко зарываюсь.
Стоит лютый мороз. Мне становится невыносимо холодно, вся дрожу. Едва дождавшись рассвета, вхожу в дом.
Я признаюсь своим спасителям, что ночевала возле их дома. Я понимаю, что не должна подвергать их столь жестокому риску, но что делать?
Они советуют идти в город, быть может, там будет легче где-нибудь приютиться, здесь это совершенно исключено, к ним могут в любую минуту прийти с обыском — их дом уже взят на подозрение, о них идет дурная молва, их считают коммунистами. Старший сын Берзиньшей арестован, неизвестно даже, где он находится, а их зять ушел добровольцем в Красную армию. Нетрудно представить, чем все это пахнет.
Надо прощаться. Я снимаю с руки мою единственную ценность — часики «Мозер», которые утаила от фашистов, не бросив в ящик перед ямой, и прошу моих спасителей принять это в знак моей благодарности.
Надеваю свое пальто — подарок Берзиньшей, которое специально переделала, чтобы казаться горбатой, и закутываюсь в платок, оставив лишь щелку для носа и глаз. Приняв таким образом облик деревенской старухи, я пускаюсь в дорогу с небольшой корзинкой, наполненной запасом еды.
Мороз все крепчает, идти очень холодно. Я держусь тропки, что указали мне Берзиньши. Иду долго, редкие встречные не обращают на меня внимания. Приближаюсь к городу. Вот и Московская улица. Вдруг вижу: впереди стоит шуцман-латыш с винтовкой в руках. Меня начинает лихорадить от страха. Чуть дальше еще один шуцман. Видимо, это охраняется опустошенное гетто.
Само гетто, словно еще живое, но смертельно раненное существо плачет многочисленными черными глазницами разбитых зияющих окон.
Мне хочется кричать безумным голосом, чтобы они, пока еще живущие в гетто, проснулись, чтобы они знали, что я видела, чтобы передать им гул и топот, звучащий в моих ушах. Несчастные, они не могут поверить в худшее, не могут даже предположить что их ожидает…
Миновав Московскую, я приближаюсь к центру. Куда бы дальше пойти? Может быть, в самом деле пойти к нашему дворнику, я ведь ему оставила много вещей, не может быть, чтобы он отказал мне в ночлеге. Прихожу к нему, стою у дверей и стучу. Появляется дворник и приглашает пройти: он меня не узнал.
Открываюсь ему, он вскрикивает от ужаса, словно встретился с привидением. Всячески успокаиваю его, начинаю рассказывать свои страшные приключения, как я спаслась у ямы от расстрела и дальнейшие мытарства. Он страшно напуган, не владеет собой, только повторяет, чтобы я как можно скорее оставила его.
— Не дай Бог, — лепечет он дрожащим голосом, — узнает муж дочери, тогда будет совсем худо. Я же не трогаюсь с места.
— Мне некуда идти, — говорю я ему, — умоляю вас, спрячьте меня где-нибудь, не то я должна покончить с собой.
От этих слов он встрепенулся, вскочил и, с силой распахнув дверь, крикнул:
— Убирайся к Ламбертам, там ты больше оставила барахла! — И вышвырнул меня за порог.
Стою, ошарашенная, и думаю: «Попробую к Ламбертам. У них я действительно оставила большинство хороших вещей. Насколько я знаю, они порядочные люди и очень религиозны».
Когда я представилась, и они меня, наконец, узнали, должно быть, по единственно не изменившемуся голосу, то, естественно, и они очень перепугались. У меня все та же просьба. Но хозяйка тотчас отказала: к их сыну и дочери заходят немцы, и у них ни в коем случае нельзя оставаться ни на минуту — в любой момент могут прийти. Страх превыше всего: убеждать, просить здесь явно бессмысленно…
Куда бы еще пойти? Перебираю в уме всех знакомых. Нет, никто не примет.
— А что если пойти к офицеру, у которого служила, ведь он меня уважал за добросовестную работу? Да, пойду. Раздумывать некогда, нужно где-нибудь устроиться на ночь.
Офицер с адъютантом живут на углу улиц Елизаветинской и Юмарас. Иду туда быстро, уже поздно, становится темно, приближается комендантский час. После шести на улицах появляться нельзя. Подбираюсь к дому, они живут на втором этаже, парадная дверь с улицы Елизаветинской.
Некоторое время стою в нерешительности перед дверью, затем нажимаю кнопку звонка.
Дверь открывает адъютант, я падаю ему в ноги, объясняю, кто я и откуда пришла, прошу его спрятать на ночь хотя бы между дверьми или в кучах хламья. Я умоляю его, ради Бога, ради всего святого, но напрасно. Он говорит, что боится: в квартире живут еще немцы-эсэсовцы, и если меня найдут, всех немедленно расстреляют. Нужно покинуть и это место. Иду назад через двор. Вижу: погреб открыт. Оглядываюсь и спускаюсь вниз. Вхожу в подвал, смотрю, стоит дворник и выкачивает шлангом воду. Подвал наполовину затоплен. Я к нему, прошу, чтобы он оставил меня тут, в погребе. Рассказываю, что моя подруга, ее мать и свекровь и другие, работавшие здесь, — все убиты. Их вещи, которые они оставили здесь у него, никто больше не попросит, я единственная, кто спасся.
— Но я ничего не могу сделать, — отвечает он, — за подвал я отвечаю головой.
— Ведь уже поздно, темно, — говорю ему. — Я же не могу выйти на улицу, что же мне делать? У меня единственный выход перерезать себе вены!
— Я не могу тебе, к сожалению, ничем помочь, — он разводит руками.
Я поплелась к выходу, что ведет на улицу Юмарас. Стою и думаю: «Вот она — моя последняя дорога — больше спасения нет, через несколько шагов на улице меня схватят и расстреляют». Уж лучше самой перерезать вены. Нащупываю свой маленький острый ножичек, что Берзиньши дали с собой в дорогу. Но в этот самый момент, когда я стою в раздумье, раздается скрип открываемой двери и выходит дворник, выпаливая шепотом.
— Иди живо на лестницу, за лестницу никто не несет ответственности!
Я влетаю в коридор. Дворник тотчас скрывается. Поистине мне ангел явился и остановил руку смерти.
Из коридора лестница ведет на чердак. Я быстро бесшумно вбегаю наверх, скольжу мимо столь знакомой двери черного хода комнаты офицера. И вот я уже на чердаке. В темноте нащупываю большой ящик с пустыми бутылками, сажусь на него и начинаю думать, что же со мной происходит. Прихожу немного в себя, прислушиваюсь: в одной квартире поют, танцуют, гуляют; в соседней — то же самое, словом, кругом пир горой. Там большое веселье и праздник. Через потолок слышны отдельные буйные возгласы, утопающие во взрывах хохота.
А у меня перед глазами картины гетто, тысячи обреченных перед ямой, крики и плач, монотонный перестук выстрелов. Сердце плачет от боли.
Как можно так смеяться и ликовать после такого совершенного варварства?! Звуки действуют на мои нервы, как соль на раны.
Вдруг слышу: этажом ниже открывается дверь и выходят двое. Они направляются прямо на чердак. У меня спазмами перехватило дыхание, сижу на ящике, будто парализованная, жду: вот-вот меня схватят. Один из них зажигает спичку, идет, шатаясь, вперед и громко выкрикивает:
— Куда мы идем? Там же чердак, давай назад!
Они уходят. Опять повезло. Так я остаюсь сидеть до утра. Когда послышались первые шаги на лестнице, я быстро спустилась и вышла на улицу. Целый день я бродила по городу, к вечеру снова прокралась через лестницу на чердак и уселась на ящик. Так продолжалось несколько ночей.
Но этот же дворник может меня и выдать — как-то раз ночью обожгла злая мысль. С этой лестницы нужно убраться.
Стала перебирать в уме, к кому бы еще можно пойти за помощью. Я вспоминаю адреса моих знакомых «ариек». Останавливаюсь на Межулис. Они живут на улице Шпренгу[87], номер дома — примерно 32. Пошла туда, постучалась, впустили. Они, конечно, тоже меня не узнали. Я рассказала им все о себе, они дружелюбно и сочувственно меня приняли, накормили. При Ульманисе ее муж был офицером, теперь он стал домоуправом. Он мне сказал, что на улице Гертрудинской пустует квартира, замок пустяковый, острием любого ножика его можно открыть. Получив точный адрес, счастливая, я пустилась туда.
Подошла к указанному дому. Осторожно, чтобы никто не заметил, подкралась к дверям и стала ковырять замок. Вдруг слышу, что из каких-то дверей выходят. Отскакиваю от дверей, поднимаюсь наверх. Люди ушли, я снова к замку, пытаюсь вставить и повернуть ножик. Много раз начинаю безуспешно все сначала, как Межулис мне объяснял. Постоянно выходят то из одной, то из другой квартиры, идут по лестнице, а я, как вор, должна мигом исчезать. Замок так и не удалось открыть.
Я направилась назад к Межулисам и рассказала им о своей неудаче с замком.
— Это же пустяк, — отвечает он. — У меня есть еще одна квартира по той же Гертрудинской, угол Авоту. Дом деревянный, наверху живут, туда надо входить особенно тихо.
Я снова рада, что дело хорошо оборачивается, — будет где жить. Немедленно отправляюсь по новому адресу.
Домик глубоко во дворе, он двухэтажный, старый, деревянный. Поднимаюсь тихо по лестнице.
Да, в самом деле дверь открыта, об этом Межулис мне и говорил. Это и есть та самая квартира. Внутри пусто, ни следа жизни.
Здесь жили евреи: еще остались на дверях мезузы[88], окна разбиты, дует со всех сторон, холодно, как на улице, водопроводный кран заледенел, уборной в квартире нет, полно грязи. Но все равно это укрытие, и я рада, что хоть имею что-то над головой и могу где-то ночевать, не подвергая себя большому риску.
Я вынула из своей корзины старую газету, расстелила и села на пол. В квартире нет не только стола и стула, но даже ящика или досок, одни лишь четыре стены комнат. На кухне нашла железную консервную банку с замерзшей водой. Сижу на полу и думаю. Перед глазами — мои родные и близкие, проносятся те же страшные, запечатленные навечно картины.
«Буду ли я в состоянии все это вынести и дожить до того дня, когда смогу увидеть кого-нибудь из родных? — рассуждаю сама с собой. — И как долго суждено мне будет сидеть здесь на полу в тягостном ожидании то ли освобождения, то ли смерти? Наверно, недели две-три, а то и больше. Надо держаться, бороться, не пасть духом, главное — пережить эти морозные дни», — подбадриваю себя.
Сидя, двигаю руками, головой, телом, чтобы не замерзнуть.
Проходит день, два, чувствую, что коченею. Так долго длиться не может. Надо на что-то решиться. Я еще раз внимательно осматриваюсь: сюда же могут легко войти. На дверях ни крючка, ни защелки. Вынимаю ножичек и запираюсь им. Уцелевшие стекла окон покрыты причудливыми узорами — зима вступила в самую силу.
Выхожу на улицу и покупаю газету, хочу узнать последние новости. Возвращаюсь незаметно назад и сажусь на пол, читаю газету. Судя по сообщениям, дела у немцев необычайно хороши. Мое настроение совсем падает. Не так уж скоро, как мне казалось, можно ожидать их разгрома.
«Но ведь все равно нужно жить, нужно бороться!» — настойчиво возражает внутренний голос. Я бы хотела уснуть и вовсе ни о чем не думать, но сон так и не приходит из ночи в ночь. Чувствую, как промерзаю насквозь до костей. Ходить по комнатам взад-вперед опасно, боюсь — могут услышать шаги. По звукам, доносящимся снизу, я заключаю, что там мастерская и живут несколько человек. На другой день я опять выхожу на улицу к газетному киоску, покупаю сразу несколько газет и быстро возвращаюсь назад к себе. Прочитываю сплошь все газеты. Статьи все о том же — во всех бедах виноваты жиды-большевики, их нужно стереть с лица земли.
Стелю на пол несколько газет «Тевия» и ложусь спать. Засыпаю. Неожиданно просыпаюсь, будто связанная и окаменевшая. Не чувствую ни горла, ни шеи, ни ног. Кажется, что промерзла. Перепугалась, лихорадочно кручу головой, тру шею. Появилась сильная боль.
— Ну, — думаю, — если болит, значит еще живая. Ударами и натираниями привела в чувство и окоченевшие колени, а затем обмотала ноги и шею в несколько слоев газетами — пальто мое было без воротника, и один платок не спасал от стужи. Мне стало ясно, что здесь мне долго не продержаться, и я решила пойти еще раз за помощью к Межулисам.
Они по-прежнему меня гостеприимно встретили, напоили горячим чаем, досыта накормили. Я, наконец, отогрелась за долгое время и рассказала им о своих многочисленных неудачных попытках победить замок первой квартиры.
— Я просто поражен, что вы не смогли открыть дверь, — недоумевал господин Межулис. — Там ведь так уютно и тепло, есть вода и туалет. Это же совсем просто, вот смотрите, дайте ваш ножик.
И он еще раз наглядно показал мне, как надо действовать ножичком. Я засиделась у них. Вдруг звонят. Межулисы поспешно вышли в переднюю, и через минуту я услышала за стенкой разговор:
— Не появлялась ли у вас Фрида Фрид. Она, говорят, спаслась. Вы же ее бывшие клиенты и получали у нее свои отрезы. Неужели вы ничего о ней не знаете?
— Что вы, откуда нам знать, — отвечают они с напускным удивлением. — Мы ничего не знаем. Дверь закрывается, а потрясенные хозяева остаются стоять неподвижно, словно пораженные. Ясно, что мне следует как можно быстрее оставить их.
Это преследует меня управляющая Крисон в компании с дочерью дворника и его зятем. Межулисы дали мне с собой продукты, и я пошла к хорошей квартире на Гертрудинской еще раз попробовать счастье.
Ворочаю ножиком и так и эдак, но дверь не поддается. Слышу шум на лестнице — работу нужно прервать. Стихает, я снова берусь за дело. Нет, не могу открыть. Просто не везет!
«Настоящая ты шлимазл[89]», — грызу я себя.
Что же дальше? Не вышел из меня взломщик. Надо вернуться в холодные, пустые комнаты, замкнуть дверь ножичком и усесться на пол, без конца сгибаясь и выпрямляясь, чтобы окончательно не замерзнуть. С каждым днем все отчетливее чувствую, что здесь я медленно угасаю. Все во мне коченеет, голосовые связки словно примерзли к горлу. Пробую говорить, но не узнаю своего голоса — он какой-то грубый, чужой. Где найти выход?
Что если я еще заболею, к кому обратиться? Ничего не придумав, решила снова, в который раз, пойти к Межулисам. Стучу, но дверь не открывают, слышу голос дочки. Она говорит, что впустить меня они больше не могут, их дом на подозрении. Побрела назад мерзнуть в своем заснеженном убежище. Голос издает звуки не то петуха, не то собаки, но совершенно не человеческие. Мне нужно срочно отогреться, это было бы лучшим лекарством.
Силюсь убедить себя, что нельзя сдаваться. Нужно искать. Пробую еще раз счастье у Межулисов. Впустую. Я несколько раз приходила к их дому, стучала, но к дверям никто больше не подходил.
Куда еще пойти? Пускаюсь бессмысленно бродить по улицам. Вижу, на стенах наклеены объявления, написанные крупным шрифтом по-немецки. Читаю:
«Каждый, кто доложит властям о подозрительном лице или скрывающемся еврее, получит крупную сумму вознаграждения и много льгот…»
Иду дальше. Вошла в парк Зиедоню[90] на углу улиц Марияс и Артиллерийской. У входа в парк стоит уборная. Вхожу туда. Внутри тепло, просто блаженство. Кладу на горячую печь озябшие руки. Как здесь хорошо, может ли быть лучше! Да, сюда действительно днем можно приходить греться — у меня уже зреют планы. Как только сюда кто-нибудь входит по надобностям, я немедленно сажусь на унитаз, чтобы не привлечь внимания. Когда уборная пустеет, снова прижимаюсь к печке. Чувствую, как приятно оттаивает давно не знавшее тепла тело. На руках появились большие волдыри, с них обильно вытекает жидкость. Голос все не меняется, внутренняя простуда пока не проходит.
Время от времени сюда заходит женщина-вахтер, следящая за чистотой, но она безразлична ко мне, как и к другим посетителям.
На другой день я прибегаю в уборную уже с самого утра — эта печка всю ночь не выходила из моей головы. Стою и грею руки. Вдруг входит симпатичная фрейлейн-брюнетка, подходит к печке и становится рядом со мной, тоже греется.
— У меня здесь свидание, — отвечает она на мой недоуменный, вопросительный взгляд, — сюда ко мне должны прийти.
— У меня тоже свидание, — говорю я ей.
Мы продолжаем стоять вдвоем. Вскоре появляется старуха, страшно ободранная, словно бродяга, в лохмотьях, в рваных башмаках. Расползшиеся чулки у пят зияют большими дырами. Сама она высокая, тощая и сильно сгорбленная. Увидев друг друга, они радостно бросаются целоваться.
— Как я давно тебя не видела! — восклицает старуха.
— Как ты поживаешь Лилита? Как твои дела?
Молодая в ответ начинает рассказывать, что приехала в Ригу без мужа и посещает какую-то знакомую.
— Ну, а как твои дела, где ты живешь?
— Я живу, как настоящая бродяга. Карточки у меня нет, и ночую где придется — когда на чердаке, когда в сарае, и так все время, — поведала старуха о себе.
«Что это такое, — думаю я, — неужели мне грезится сон. Она же не еврейка, почему она живет так?»
Для меня сущая загадка эта странная старуха. Лилита тем временем развязывает свою котомку и достает мешочек с сухарями. Она угощает свою собеседницу, а также и меня и продолжает разговаривать со старухой:
— Слушай, я дам тебе адрес. Пойди на Сколас, 10, и за одну марку в сутки сможешь там переночевать. Одно лишь нехорошо там: хозяйка никого не прописывает. Ты скажи, что это я тебя послала.
— Нет, — возразила старуха, — я не пойду, меня, такую оборванку, она наверняка не примет, у меня есть одно место…
Обе женщины, вволю наболтавшись, ушли. Приближался вечер. Я хорошо запомнила адрес — Сколас, 10. Меня сразу же осенила шальная мысль явиться от имени Лилиты.
Дверь открыла страшно истощенная женщина лет 55–60.
— Что вам нужно? — спросила она.
— Меня к вам послала Лилита, — отвечаю. — Я приехала из далекой деревни и не нашла в городе родственников, а в дороге простыла. Я бы хотела у вас остаться, если это возможно.
— Ну, если вас послала Лилита, то можете остаться. Заходите.
Она повела меня наверх к себе. Ее квартира находилась на чердаке и состояла из одной комнаты и кухни. Комната была отгорожена длинной ширмой. В ней стояла широкая деревянная кровать темного цвета, рядом — глубокое кресло. Окошко — в потолке кухни, и кажется, свет падает прямо с неба. В комнате спит хозяйка и еще одна старая женщина, но она не обращает на меня внимания. Она сидит на низкой скамеечке и кашляет.
Я попросила у хозяйки стакан горячего чаю. Она принесла и указала на кровать: здесь я буду спать, там — туалет и т. д. Я легла в постель не раздеваясь, лишь сняла пальто. Только я немного отогрелась и вздремнула, как слышу голос. В сопровождении хозяйки какой-то мужчина входит на кухню.
Молнией я спрыгнула с кровати, влезла в кресло и свернулась клубком, укрывшись пальто. Слышу приближаются шаги, незнакомец подошел к кровати, но не нашел там никого. Зажигает спички и бросается ко мне в кресло, хватая за плечи.
Я дико вскрикнула.
— Что вам нужно? Не трогайте меня! Он отпрянул от меня и пошел к хозяйке с претензией:
— Что у вас сегодня происходит, кто эта женщина?
— Не знаю, — говорит хозяйка, — ее прислала Лилита.
Пробыв еще недолго, мужчина ушел.
Когда я услышала, что захлопнулась дверь и пришелец убрался, я подошла к хозяйке с вопросом:
— Кто был этот мужчина? Что он хотел от меня? Почему вы послали его ко мне?
— Я не понимаю, — отвечает она, — если Лилита тебя послала сюда, то что ты хочешь, о чем ты спрашиваешь? Она разве тебе не говорила?
— Я вам заплачу за ночлег, сколько вы захотите, — говорю я ей, — только дайте мне спокойно переночевать.
— Нет, — отвечает она, — у меня свои клиенты, и мне нужны для них молодые женщины. Лилита сама тоже приходит сюда и даже вместе со своими клиентами.
«Боже мой! — думаю я в ужасе. — Куда я попала, это же притон!»
Я пробую договориться с ней:
— Послушайте, я вам заплачу столько, сколько вы получаете с такого клиента, только дайте мне отдохнуть, я простужена и очень больна.
Хозяйка подобрела, обещает, что не впустит никого, и я снова ложусь в кровать.
Опять стучат в дверь. Я отчетливо слышу немецкую речь: они переговариваются за закрытой дверью. Затем дверь открывается, и она впускает немца, но говорит ему, что у нее никого нет для него. Тот упирается, не хочет уходить, но постепенно успокаивается и стихает, слышу, как хозяйка тормошит его, пытаясь выпроводить:
— Как долго это будет продолжаться? — говорю я, когда он, наконец, убрался. — Я же плачу вам за ночлег!
— Этому я не могла отказать, потому что он мой постоянный клиент, — отвечает она. — Он мне приносит колбасу, которую ни за какие деньги теперь не достанешь.
Все же она уверяет меня, что теперь я могу спать спокойно: больше никто не придет. И действительно, после этого всю ночь было тихо. Под утро хозяйка начала кашлять, да так сильно, что я не могла это вынести. Она харкала кровью.
— Что с вами? — спрашиваю ее.
— Проклятый туберкулез лезет из горла. А тебе-то какое дело? И после небольшой паузы вновь стала допытываться:
— И как ты вообще попала ко мне?
— Я не осуждаю вас, но я бы не могла так жить, хоть стреляй в меня или насыпь горы золота, — отвечаю я ей.
— Каждый может жить, как ему вздумается, это его дело.
— Могу ли я здесь остаться еще на одну ночь, или снова придут клиенты? Прошу вас, откажитесь на несколько дней от всех ваших клиентов, я за все заплачу. Деньги у меня есть. (Берзиньши дали мне 100 марок.)
Хозяйка в конце концов сдалась. Днем она накормила меня горячим обедом, угостила копченой салакой.
Пока все идет хорошо.
— Мне бы остаться здесь на пару дней, и я избавлюсь от простуды.
Наступил второй вечер. Хозяйка говорит, что сегодня Рождество. С улицы доносятся выстрелы — это салют с фейерверком. Небо все в густых разноцветных брызгах.
Ночью снова барабанят в дверь, стучат почти беспрерывно, но хозяйка никого не впускает. Немного погодя она подходит ко мне и говорит тревожно:
— Я не могу так, они могут разозлиться и донести, ведь это у меня недозволенное дело.
Я думаю лишь об одном: как бы дождаться утра. Лежу и вздрагиваю от малейшего звука за стеной. Наконец, наступает утро.
Я собралась, расплатилась и начинаю прощаться с хозяйкой. Спрашиваю, не может ли она порекомендовать мне другое надежное место, где бы можно было остаться на несколько дней.
— Да, я знаю одно, — отвечает она, — но там не лучше, чем у меня, та хозяйка занимается тем же делом, а вдобавок комната из фанерных стен, ну и, конечно, пьяных приходит много, как ты сама видела. Смотри сама, других мест не знаю.
Словом, нужно уходить. Опять я в холодной, пустой квартире, опять сижу на полу на газетах и мучительно ищу, к кому бы еще обратиться за помощью. Моя болезнь все прогрессирует. Снова, в который раз, сортирую всех знакомых, просеиваю через сито памяти: как зовут, где живут, силюсь вспомнить все, что удается.
Мне приходит на ум фамилия одной русской семьи, жившей до войны где-то на Московской, но никак не могу вспомнить точного адреса, лишь смутно припоминаю район. На другой день я стала искать этих людей, наводя справки в каждом доме, в каждом дворе, но никто ничего не знал о них. Должно быть, они эвакуировались.
Затем я вспомнила своих знакомых по фамилии Шперс. Это мать с дочкой, они жили у меня на квартире в 1938 году. Я направилась к ним, оказалось, что по старому адресу они больше не проживают. На этот раз решила рискнуть и отыскать их через адресный стол.
В приемной полицейского участка много народу. Предстояло долгое ожидание. От натопленной печи исходило приятное тепло. Страшно усталая от бессонных ночей, я незаметно забылась и крепко заснула. Когда я в страхе очнулась, моя очередь уже давно прошла. Всего осталось несколько человек. Я стала последней, и на мой запрос мне выдали справку: Гитлерштрассе, 101[91]. Схватив бумажку с адресом, я вихрем понеслась по улицам: наконец-то, найду своих добрых знакомых — они целый год снимали у меня комнату, и мы были в приятельских отношениях.
Дверь отворила старшая Шперс и провела в дом. Теперь они жили в отдельной двухкомнатной квартире. Понятно, они меня не узнали — как из-за безобразного внешнего вида, так и из-за странного петушиного голоса. Мать с дочкой смотрят на меня подозрительно, как на бродягу. Я напоминаю им:
— Помните Фриду? Вы снимали у меня комнату на Кришьяня Барона, 55/13. Я чудом избежала смерти и теперь скитаюсь. Помогите мне, спрячьте где-нибудь, не то я погибну.
Мои слова ошеломили их. Старушку от страха лихорадит, дочь стоит оцепеневшая, неподвижная, не может произнести ни слова, руками обхватила голову.
— Какой ужас! Иезус Мария! — бормочет мать.
— Нам страшно, у нас негде спрятаться, к нам часто приходят знакомые, может дознаться племянник, он айзсарг, мы все погибнем…
— Я залезу в какой-нибудь темный уголок, никто не услышит меня и не увидит, не бойтесь, — пытаюсь я их уговаривать и успокоить. — Дайте мне остаться только на эту ночь.
Они стоят как вкопанные, будто лишились дара речи, не говорят ни «да», ни «нет». Не дождавшись ответа и согласия, я быстро, словно собачонка, юркнула за какой-то предмет, укрылась и лежу неподвижно.
В ту ночь они все же меня не выгнали, но больше никогда не впускали. Я несколько раз приходила к ним, звонила, стучала, но они не подходили к дверям.
Прошло еще несколько дней в скитаниях. Я окончательно убедилась, что никто из моих городских знакомых не протянет мне руку помощи. Кончились запасы еды, нет денег. Нет просвета.
Последняя надежда — Берзиньши. И я решила пойти в деревню, в те кровавые места у Румбулы, которые навсегда стоят у меня перед глазами.
С наступлением сумерек я была уже в ближайшей деревне. Зашла в какой-то дом. Сидит подвыпивший старик, рядом его невестка, несколько детей, все смотрят на меня.
— Могу ли я у вас переночевать, — обращаюсь к ним по-латышски. — Я иду пешком из Риги к своим друзьям в деревню, еще далеко идти, уже поздно, сегодня мне никак не добраться.
Они разрешили.
— Мне, главное, хорошо прогреться, — говорю им. — Если можно, я сяду у печки.
Молодая хозяйка принесла доску и укрепила ее так, чтобы я могла вытянуть ноги, греясь у горячей печки. Сижу. Мне тепло. Что может быть лучше? Стали ужинать.
Они усадили меня за стол и угостили мелко нарезанной картошкой, зажаренной с кусками свинины, а сами смотрят на меня подозрительно, буду ли есть.
— Ну, кушайте, вкусно ведь, — подбадривает меня молодуха.
Я никогда в жизни не пробовала свинины, даже не представляю, какой у нее вкус[92]. Теперь это мое испытание. Я должна это кушать с аппетитом.
Ем все подряд, я очень проголодалась, вкуса все равно не ощущаю, внутри у меня все пересохло и зачерствело, мне кажется, я могу обходиться уже почти совсем без еды: кусок корки в день и немного воды — этого для меня уже достаточно.
На второе молодуха налила всем суп. Я отказываюсь, говорю, что наелась досыта, прошу лишь стакан чаю и то потому, что простужена.
— Да, городские жители, которые живут на то, что дают по карточкам, могут быстро ноги протянуть, — вступает в наш разговор хозяин.
— Ко всему можно привыкнуть, если приходится, — возражаю ему.
Мы болтаем еще недолго о пустяках. После ужина старик улегся спать в той же комнате, а невестка с детьми ушла во вторую — спальню. Я тоже хочу лечь.
— Мне ничего стелить не надо, — предупреждаю хозяйку. — Я лягу, не раздеваясь, на голые доски и укроюсь пальто. Мне только бы хорошо согреть ноги у печки. Старик зовет меня спать к себе.
— Я же больна, — говорю ему, — ты же слышишь, какая я охрипшая, вот выздоровею, — мы еще встретимся, я с удовольствием приду на свидание.
— А где ты живешь, моя невестушка? — старик все не унимается, не может заснуть. Я называю свой городской адрес.
— Дай я тебя хоть поглажу и поцелую, мне и этого будет достаточно, я буду знать тогда, что ты — моя невеста.
Я готова пообещать ему все что угодно, лишь бы он отстал от меня.
В избе тепло, хорошо, я раздеваюсь, упираюсь ногами в печку. Давно не испытывала такого блаженства и наслаждения.
Никакой врач не придумал бы лучшего лекарства, чем эти горячие кирпичи, от которых медленно оттаивают мои промерзшие кости. Погружаюсь в глубокий сон. Вдруг просыпаюсь. Где я? Ах, да, вспоминаю. Так вот где настоящий рай? Слышу, как громко храпит старик, и опять засыпаю.
Утром молодая первой прошла по комнате, и я сразу поднялась. После ночного пропаривания чувствую себя совсем другим человеком, голос стал более человеческим, хоть все еще «пускаю петуха», но стало намного легче. Мне бы две-три такие ночи, и я смогу уже держаться дальше. Старик тоже встает. Он на меня в обиде. Надо уходить.
— Идем, я провожу тебя, — говорит он.
Я хочу заплатить за ночлег и гостеприимство, но они наотрез отказываются. Я благодарю их и ухожу. Старик рассержен и бросает мне вдогонку:
— Почему ты меня обманула?! Если бы узнал все это мой сын, ты бы отсюда так не ушла. Я пропускаю его слова мимо ушей, еще раз благодарю за прием и быстро ухожу.
Вот и хутор Берзиньшей.
Они все время волновались, не погибла ли я, и были мне очень рады. Мой рассказ о моем городском житье-бытье их растрогал. Но оставить меня в доме опасно: за хутором установлена слежка. Я должна незаметно выйти из дому и ждать в лесу, туда они принесут мне корзинку продуктов.
— Но где мне остановиться, куда идти дальше?
— Пока иди в город, — отвечает старик. — Мы подыщем тебе место, а в следующий раз, как придешь, скажем.
И снова я иду в свою холодную пустую квартиру. Но, к счастью, мороз спал. Стало теплее. Падает мокрый снег. Придя к себе, сажусь на пол и заставляю себя есть, силюсь не падать духом. Порой начинает казаться, что так будет вечно. По звукам, доносящимся из соседних квартир, можно заключить, что там теперь живут. Вероятно, за последние дни наскоро отремонтировали комнаты и поселились. С моим убежищем может случиться то же самое. Здесь опасно оставаться, но идти мне некуда. День за днем проходит в таком страхе и предположениях. Две недели кончились. Теперь можно снова к Берзиньшам.
Я уже довольно смело стала ходить по улицам города. Иду по Московской. Смотрю: впереди два шуцмана ведут группу женщин с рюкзаками за спиной. Куда их ведут? Ну, конечно, в Румбульский лес!
Меня охватывает страшное чувство, как если бы я шла с ними рядом. Может быть, закричать, чтобы они разбежались. Но что изменится от этого?!
Я прохожу мимо несчастных, мчусь дальше и дальше — за город.
Группа исчезает из виду, и я бегу и плачу…
Было страшно холодно. Выбившись из сил, я забрела в какой-то дом отогреться. Говорю хозяйке, что иду к знакомым на хутор за продуктами, на одни карточки, мол, трудно прожить.
Она велит мне усесться на печку, отрезает ломоть хлеба и толсто намазывает свиным жиром. Я благодарю ее, беру хлеб, но как бы мимоходом бросаю, что мы, городские, не привыкли к такой жирной пище, и прошу у нее нож. Я снимаю слой жира и тогда только ем. Хозяйка удивляется.
— Как можно обойтись продуктами, что выдают вам по карточкам? Как хорошо все-таки немцы сделали, что уничтожили всех жидов! Наконец-то вздохнули свободно!
О чем мне с ней говорить дальше. Она не догадывается, кто я, и то хорошо.
— Дай Бог, чтобы тебе пришлось когда-нибудь быть в моей шкуре, — желаю я ей про себя на прощание, а вслух благодарю за угощение и ухожу.
Еще километра три — и я у Берзиньшей. Я стала у них частым гостем. До сих пор все сходило благополучно. Постепенно они привыкли ко мне, как к близкому родственнику. Меня сажают за стол, угощают горячим молоком.
Берзиньши теперь живут в незаконченном новом доме.
Сегодня они все в сборе, сидят и думают, куда бы меня пристроить. Предлагаются и отбрасываются несколько планов. Но тут отец Берзиньш вспоминает, что в старое время знал одну придурковатую адвентистку, она проживает в Чиекуркалнсе под Ригой. Адрес ее он восстанавливает, рассуждая вслух, перебирая ему одному известные приметы. Ее зовут Песла. Подход к ней должен быть особый. Ей нужно помочь продуктами. Прийти к ней надо непременно в пятницу под вечер, у нее суббота святой день. Она помешана на суевериях.
— Когда она спросит тебя, кто ты, говори, что тебя к ней послали небесные ангелы, чтобы помочь ей. Я думаю, она поверит и впустит. А когда кончатся продукты, приходи к нам снова, мы всегда наполним твою корзиночку, — говорит старик.