Но как бы то ни было, верно то, что ребенок уже на рассвете своего существования начинает знакомиться с миром и познавать его. Шопенгауэр изображает ход и процесс этого познавания.

В первые годы жизни дитя ощущает всеми своими чувствами, но оно далеко еще от ясного и сознательного восприятия; оно видит мир, но не отдает себе еще в нем строгого отчета. Постепенно ребенок научается координировать свои впечатления с прирожденными уму человека категориями времени, пространства и причинности, — с этими формами мышления, которые, по Канту и Шопенгауэру, существуют до всякого опыта и определяют собою все наше знание, — и тогда он смотрит на действительность умными, интеллигентными глазами; ощущения переходят в созерцания. На дальнейшей ступени развития созерцания возвышаются до разумных понятий и. общих идей.

Однако, к великому несчастию для человечества, воспитание обыкновенно искажает этот правильный рост интеллекта.

Природа нашего ума требует, чтобы понятия возникали посредством отвлечения из созерцаний, и следовательно хронологический порядок должен быть таков, чтобы последние предшествовали первым. Естественное воспитание следует по этому верному пути, и тогда ребенок вполне хорошо знает объем и содержание своих понятий. Наоборот, искусственное, ложное и вредное воспитание начиняет головы детей целым хаосом понятий в то время, когда дети еще не усвоили себе мира в созерцаниях. Чтение книг и сухое, лишенное наглядности преподавание заранее дают ребенку массу понятий, которыми он оперирует, не будучи знаком еще с теми созерцаниями, от которых они отвлечены. И вот причина той обычной трагикомедии, которая разыгрывается тогда, когда мы вступаем в жизнь, полные готовых понятий и чужих, внушенных и непродуманных мыслей, и жизнь встречает нас совсем не такая, какой изобразили нам ее школа и книга, я мы не умеем к ней примениться. Мы обречены сызнова начинать работу, разрушать созданное и переставлять понятия на место созерцаний и созерцания на место понятий. Не всякий найдет в себе достаточно сил для такой ломки, и многие до конца дней своих остаются во мраке и путанице ложных понятий, лишенных ясного содержания. Задача воспитателя состоит в том, чтобы соблюдать строгую постепенность в расширении умственного горизонта питомца; раньше созерцание, потом тесное понятие, наконец, широкое понятие. Пусть этот горизонт и не отличается особенной далью, но пусть внутри его будут одни лишь точные идеи и пусть кругозор ребенка будет свободен от паутинных сплетений, призрачных образов и половинного знания. Качество важнее количества. Надо оберегать детей от употребления слов, с которыми они не связывают определенных понятий, как это бывает всегда, когда созерцание плетется за понятием, — вопиющая аномалия, подобная стихам с рифмами в начале!.. Если идти прямой дорогой воспитания, если не внедрять в восприимчивый ум ребенка ни одной идеи без соответствующего наглядного представления, то мир избавится от удручающих его предрассудков и химер, и люди перестанут повторять с чужого голоса бессмысленные мнения; каждый будет самостоятелен в своих суждениях, каждый будет иметь свой собственный масштаб, и исчезнет царство безнадежной плоскости и шаблона. Для того чтобы вторая половина жизни не уходила на непроизводительный сизифов труд искоренения фантасмагорий, искусственно созданных в первую половину, надо показывать действительность сразу в оригинале, а не в копии. Вместо того чтобы давать детям только книги, надо постепенно знакомить их с вещами и людскими отношениями. Большинство романов и беллетристических небылиц, рисуя жизнь в вымышленных красках, приносят вред, и дети сделают гораздо лучше, если будут читать биографии выдающихся реальных деятелей, например, Франклина.

Детская память так эластична и свежа, что преподавание должно пользоваться ею для своих разумных целей. То, что заучено в детстве, остается прочной и глубокой основой всех позднейших знаний. Впечатлительность детей, еще не успевшая притупиться от повторяемости явлений, замечает все-образы, события и картины, видит в них не единичное, а общее, как бы платоновскую вечную идею, и все эти образы и картины в своих главных чертах никогда не улетучиваются из головы и сохраняются как стойкие типы, как неизменные категории, под которые мы подводим все узнанное впоследствии. Интуитивное, наглядное знакомство с миром — это неприкосновенный фонд нашего умственного хозяйства, неизбежная подкладка всех убеждений и верований нашей зрелости. И так как интуитивное знание мира не привносится извне, а выходит из недр нашего собственного духа, то интеллектуальная «ила не может быть нам привита, и никакие ухищрения песталоцциевской педагогики не в состоянии сделать прирожденного глупца мыслящим человеком; глупец в колыбели сходит глупцом и в могилу.

Именно потому, что детский возраст так доверчив, так легко. воспринимает и так глубоко запечатлевает все воспринятое, именно поэтому нужна крайняя осторожность и разборчивость в матерьяле и методе обучения. Вместимость памяти ограничена, и следовательно вводить в нее надо только существенно важное. Выбор этого важного должен быть сделан даровитейшими умами, и результаты его должны быть представлены в виде постепенно расширяющихся кругов, начиная с ограниченных рамок элементарного и для всех необходимого образования до совокупности наук, изучаемых на философском факультете. Так был бы учрежден целый канон умственного воспитания, который, конечно, подлежал бы через каждые десять лет пересмотру. И когда воспитанник достигал бы зрелости и полного обладания разумом, между его созерцаниями и его понятиями уже не существовало бы пропасти, между его словами и понятиями была бы связь и собранные сведения не насильственным, а естественным путем укладывались бы в законченную систему.

Но как далека от этого идеала печальная действительность! Восприимчивым интеллектом ребенка пользуются для того, чтобы внушать ему готовые мысли, и они переходят в догматы и до такой степени срастаются с детским умом, что принимают вид врожденных идей, за которые их и считают некоторые философы. О, если бы мир был настолько честен, чтобы до пятнадцатилетнего возраста не преподавать детям философии и мифологии во всех ее видах, тех дисциплин знания и чувства, в которых так много заблуждений и ошибок! Когда критическая способность ребенка еще не развилась, его гипнотизируют ложными учениями, которым он покамест не может противопоставить собственного опыта и размышления. На этой почве выростает и разумное, и нелепое, воздвигаются те или другие кумиры, утверждаются симпатии и антипатии, вера во что угодно — и в достойное, и в недостойное. Это — не образование, а пародия на него. Истинное образование неразлучно с критическим анализом, оно не только воспринимает чужое, но и подвергает его самостоятельной переработке со стороны учащегося. А то наносное образование, которое заставляет думать чужим умом и машинально повторять давно высказанные идеи, не многого стоит. Вообще, образование так относится к естественным, природным сокровищам духа, как планеты к солнцу; образование — дрессировка, которая заслоняет оригинальную личность, облекая ее в одеяние не ею приобретенных воззрений и не ею продуманных мыслей. В особенности печальны результаты того раннего умственного напряжения, которым покупается изучение древних языков; быть может, именно эта расточительная трата интеллектуальных сил служит причиной ничтожества многих ученых голов. Надо бережно обращаться с мозговым капиталом юности. Дети, поражающие своим умом, эти бедные Wunderkinder, вырождаются в самые обыкновенные посредственности; настоящий гений в детстве редко выделяется, — напротив, он постигает с трудом, потому что постигает глубоко.

Этот симпатичный призыв Шопенгауэра к активности духа, к самостоятельной работе мысли, призыв, который явственно слышится во всей его философии и кардинальной нотой звучит в его педагогике, не может не найти себе сочувственного отклика. Правда, и до Шопенгауэра многие сознавали, как часто слово заменяет у ребенка идею, как много пробелов в мышлении обманчиво заполняется речью. Об этом убедительно говорил еще Джон Локк. Но то средство, которое предлагает Шопенгауэр против злоупотреблений словом, имеет и отрицательные черты. Язык освобождает нас от большого труда, и если бы не он, каждому индивидууму надо было бы самому сызнова проходить всю длинную дорогу опытного познавания, которая ужо пройдена человечеством. Ребенок на первых же ступенях своей сознательной жизни находит в словах, которые он слышит вокруг себя, готовые результаты долгих изысканий, формулированные, как бы кристаллизовавшиеся мысли, целый клад понятий, идей и знаний. Это сокровище, добытое вниманием, становится для ребенка фундаментом, на котором он строит все здание свое интеллектуального мира. Основа для дальнейшей деятельности разума найдена, и в этом благотворное значение языка, но в этом же и причина всяких заблуждений, ибо то, что в виде слов воспринято и запечатлено в начале физической и умственной жизни, впоследствии с великим трудом поддается анализу и критике и, быть может ложное, во всяком случае, непроверенное, считается догматом. Дитя, выслушивая новое слово, не может углубляться в его понятие, в его смысл, во-первых, потому, что это ему не под силу, а, во-вторых, и потому, что слово — крылатый гонец, незаменимый для практических целей, служащий на посылках у мысли, и все его значение исчезло бы, если бы медленный анализ останавливал на каждом шагу его проворный бег. Так образуется у нас большое количество слов, которым не соответствуют определенные и ясные понятия. Как помочь этому горю?

В нашей власти постепенно дисциплинировать мышление, педагогической сноровкой заставлять детей говорить только о том, что они понимают, и требовать от них хотя бы и неискусных определений. Но это надо делать с большой осторожностью, чтобы не иссушить молодого и торопливого ума, чтобы не заразить его отравой педантизма. Шопенгауэр советует ограничивать кругозор ребенка, но зато прояснять его. Однако где остановиться в этом прояснении, до какой глубины доводить разбор понятия, как достигнуть того, чтобы ум ребенка, при всей своей логичности и высоте качества, не оказался бедным по объему сравнительно с требованиями внешнего мира, который ежеминутно рождает все большее и большее количество хотя бы и бледных идей? Для решения этих задач в каждом отдельном случае требуется особый такт, и вот почему крайне важны те педагогические приемы, те „песталоцциевские ухищрения“, над которыми столь неосновательно иронизирует Шопенгауэр. Педагогия не сомневается, что в себе самом, во внутренней мастерской своего духа, вырабатывает ребенок содержание своего интеллекта; но помочь этой работе, приспособить внешнюю среду к этой скрытой деятельности, вызвать наружу то, что скрывается в тайниках сознания — вот законное желание педагога. Если, как утверждает сам Шопенгауэр, к нежному возрасту ребенка можно привить и доброе, и злое, если его можно научить и полезному, и вредному, то ясно, в чем заключается роль наставника и воспитателя. Не покушение на детскую самостоятельность, а приготовление благоприятных для нее условий — такова цель стремлений педагога. Шопенгауэр предостерегает дитя от произведений художественного вымысла и отсылает к одним только биографиям; но педагог, изучающий детскую душу, знает, что фантазия имеет свои потребности и что обилие сплошного фактического матерьяла сделает эту душу одногранной и не отзывчивой на многие звуки жизни. Чуткий педагог сумеет правильно сочетать в умственных интересах своего питомца элементы романа и правдивого жизнеописания. И когда Шопенгауэр в одном из своих афоризмов высказывает пожелание, чтобы каждое дитя получало предначертание своей жизни и деятельности не по состоянию своих родителей, а по приговору глубочайшего знатока людей, то он этим сам указывает на благотворную функцию и знатока детей — педагога.

Одним из важных моментов в теоретической и практической философии Шопенгауэра является его учение о характере. Оно мрачно, оно, повидимому, уничтожает всякий смысл воспитания и делает его бессильным. По мнению Шопенгауэра, человеческий характер или воля от начала до конца равны себе и не изменяются. Какие бы внешние события ни происходили вокруг нас, как бы ни клонились мы под жизненной бурей, — характер, точно раковина в своей скорлупе, таится непоколебленный и неизмененный. Уже в детстве явно выступают черты характера, и они остаются теми же всю жизнь. Только ребенок может думать, что слезы и просьбы в состоянии совратить чей-нибудь характер с его фатальной колеи. На самом деле законы характера так же неумолимы и вечны, как законы природы, и дитя — точный прообраз взрослого человека. Господствующие наклонности, привычки и страсти одни и те же от утренней до вечерней зари человеческого бытия. В первый и в тысячный раз мы поступаем одинаково. Ум изменчив, воля постоянна. Мы но стесняемся говорить о глупых выходках своего детства, потому что они прошли и больше их не будет; но то дурное и злое, что мы сделали детьми, характеризует нас не только в нашем прошлом, но и в настоящем. Мелкие происшествия школьных лет — предтечи жизненных событий, школа — жизнь в циниатюре и так относится к действительной жизни, как пантомимическая, драма, разыгрываемая в „Гамлете “, относится к реальному содержанию этой трагедии. Мировая воля, проявляясь в человеческих характерах, не знает пощады, и ничто, никакое воспитание, никакое внушение не сделает ее тем, чем она не хочет быть. Если бы это было иначе, если бы воспитание имело какое-нибудь значение, то каким образом питомцем Сенеки мог бы быть Нерон?

Но если человек не изменяется и его моральный характер остается неподвижным, если он должен точно и послушно сыграть роль, которая ему предназначена мировой волей, и на него не действуют ни опыт, ни философия, ни религия, если это так, то зачем нужна жизнь, зачем этот фарс, который разыгрывается как по нотам? Он нужен для того, чтобы человек познал себя, свою волю; жизнь для нас то же, что химическая реакция для элементов; жизнь — это корректурный лист, на котором обнаруживаются ошибки набора.