Воскресенскому нравилось подниматься до рассвета. Окна его квартиры выходили на парк, и ему нравилось смотреть, как солнце вставало над ним. В этот самый парк он выходил на ежеутреннюю пробежку, глубоко надвинув на голову капюшон толстовки и невзирая на погоду – летом дожди шли едва ли не через день. После шёл в свою минималистичную ванную и принимал душ в кабинке, похожей на простую усеченную пирамиду из стекла. Домработница, проходящая трижды в неделю, по его просьбе натирала её до блеска. Стенки кабинки становились настолько прозрачными, что чужой, ранее никогда не бывавший в квартире гость, легко мог с налёту вписаться в них.

Стекло и белый мрамор – Александру нравилось дизайнерское решение этой части квартиры. Спальня, кухня и гостиная – дерево, металл и каменная кладка; ничего лишнего, голые стены, функциональная мебель, минимум декора; единственным исключением был барельеф в спальне над кроватью с лицом печальной женщины.

Воскресенскому здесь легко дышалось. Здесь всё было чисто, честно, выпукло и даже как-то голо, но именно здесь ощущал себя самим собой. Родительский дом был похож на музей: роскошь снаружи – дряхлый, совершенно непригодный для жизни хлам внутри. В их семье никогда не было поддержки, ощущения сопричастности, искренности – каждый носил маску, отрабатывал свой долг, пытался соответствовать роли, отведённой каждому из них отцом. Даже братья порой смотрели друг на друга с недоверием, словно пытались просчитать, кто кого подставит перед отцом за грешки и промахи. Со временем это ушло, и не потому, что братья стали друг другу ближе, а потому что дистанция увеличилась.

Александр становился жёстче, бескомпромисснее, он становился Искандером, иначе семью было не вытянуть. Даже в Демиде он не видел родственной души, хотя тот всегда был к нему расположен и ни разу не заставил его сомневаться в своей искренности. Одному было проще, и со временем одиночество стало частью его существа. Срослось с ним, как вторая кожа.

После душа Александр медитативно варил себе кофе, сам готовил себе завтрак, мыл и вытирал посуду, выбирал костюм, рубашку, подбирал к ним галстук, часы и запонки – педантично, не спеша, в тишине и молчании. Так он набирался сил для долгого рабочего дня.

Иногда он спускался в барбершоп, расположенный на первом этаже соседнего дома, освежал стрижку, глядел, как его буйно разросшаяся щетина превращалась в снобистскую бородку, с которой он сразу же становился на пяток лет старше. Здесь, в этой квартире его уединение никто не нарушал. Вход в его квартиру был закрыт даже для жены. Только Данил, мелкий, плевать хотел на его заскоки.

Он завалился к нему в шесть утра, в беговых кроссовках и с сигаретой в зубах – младший брат всегда состоял из одних противоречий – бросив короткое «Привет» он без спроса плюхнулся в его любимое серое кресло и сцапал с подноса стакан для виски, чтобы использовать в качестве пепельницы. Вчера Александр так и не явился в отцовский особняк.

До боли в стиснутых зубах не хотел снова получать тычки и укоры от отца. До отвращения, до протеста не хотел снова видеть его надменный взгляд. Воспоминания о пощёчине всё ещё были свежи. Поэтому младший брат явился к нему сам.

– Дела не очень, если честно, – с ходу начал Данил. – Мой иск отклонили. На Романова клепают дело. Мы стараемся повернуть всё так, чтобы о его тесных связях с нами никто не пронюхал.

Повеяло табачным дымом. Александр с брезгливостью подумал, что ему придётся сутки выветривать эту навязчивую вонь, но промолчал. Иск Фёдору выдвинула администрация города, а конкретно Департамент землепользования города Москва. В этом Департаменте у Калинских были крепкие дружеские связи. Александр не нравилась линия, которую выстраивал брат – он подала на администрацию встречный иск. Нагло, по-хамски, он дразнила злую собаку, тыча её палкой в морду вместо того, чтобы бросить ей кость. Он неоднократно говорил об этом брату. Но брат упрямо гнул своё.

– Зато мне нравится, как идут дела с прокурором. Ему грозит лишение лицензии за взятку. Он сейчас, как уж на сковородке. Если я докажу, что иск против Романова проплачен, дело примет другой оборот.

– Откуда информация?

Имя прокурора, сказанное в таком контексте, разбудило хищный азарт, взбудоражило. Шанс подложить свиноподобному Осиповичу свинью покрупнее, чем он сам, здорово бы потешил самолюбие, но Александр знал по опыту, что у всего есть цена.

– Один доброжелатель подкинул компромат. Лиля занимается.

– Будь осторожнее с доброжелателями, – Александр нахмурил брови, обойдя кресло, он стряхнул с обивки невидимые пылинки. Ему не нравилось, с каким хамским нахрапом брат взялся за это дело.

Никто не думал, что Данил Воскресенский – циничный, свободолюбивый раздолбай – женится так рано, никто не думал, что он так скоро заделает двоих детей и станет так ревностно оберегать свою семейную идиллию. Что после своих дебильных увлечений – то автогонками, то скайдайвингом, то путешествиями автостопом без цента в кармане к черту на рога – вернётся к учёбе и станет высококлассным юристом, ведущим юристом «Воскресенский Консалтинг». И что однажды он принесёт заявление на увольнение, заявив, что открывает свою фирму. Бизнес-процессы Воскресенских он взял на аутсорсинг, но скрывать то, что в принципе желает отойти от нелегальных дел, не стал. Искандер, что удивительно, не имел мнения на этот счёт, а если и имел, то не озвучивал. Наверное, ему было достаточно крепко привязанного к семье старшего сына и Демида, их главного финансиста, да и слова Данил пока ещё оставались словами. «Выход из семьи возможен только через смерть», старое правило, стоявшее у истоков еще с 90-х, по прошествии времени теряло силу, но всё ещё изрядно действовало на нервы.

– Саш. Пообещай мне одну вещь, – Данил вдруг взглянул ему прямо в глаза. Серьёзно и пристально, как никогда раньше не делал. Александр увидел в его глазах тревогу. – Что бы ни случилось, мы будем заодно. И против друг друга не встанем. И с Лилей ничего не случится.

Александр молча кивнул. Поганое чувство. Как будто он дал обещание, которое не сможет сдержать.