Александр слишком поздно затормозил. Свист колёс завершился громким ударом бампера об ступеньку каменной лестницы – «Линкольн» ждал дорогостоящий ремонт, но Александру было плевать. Охрана почтительно расступилась перед старшим сыном Воскресенских, когда он влетел в особняк, распахнув двери плечом. Александр судорожно завертел головой, думая, куда идти дальше – словно впервые здесь, словно заблудился. Он вдруг понял, что дом этот никогда не был ему родным. Это был не дом – тюрьма, где Искандер Борисович был надзирателем, а сам Александр – пожизненно осуждённым только по праву рождения.
– Где Эмилия?
Он не постучался в дверь отцовского кабинета, как то было положено по негласному этикету, ворвался, распахнув её настежь, так, что створка бахнула о стену, оставив после себя царапину на деревянной резной панели.
– Думаю, далеко отсюда. Ей дали достаточно денег, поверь, – невозмутимо ответил Искандер, даже не отрываясь от бумаг.
– Причём здесь деньги?! – Александр взревел так, что, казалось, затряслись стёкла.
В кабинет осторожно заглянул охранник и Искандер, наконец оторвавшись от своих дел, небрежно махнул ему рукой, мол, захлопни дверь.
– Обычным шлюхам достаточно денег. Эта же начала сбивать тебя с толку. Ей не место в семье Воскресенских.
Александр вдруг понял, что вся его жизнь – это взмах руки, щелчок пальцев отца, а жизнь Эмилии не считалась чем-то важным в принципе, инструментом для манипулирования – самое большее.
Этим самым лёгким взмахом руки он мог приказать убить её.
Только сейчас Александр осознал, как она дорога ему – после звонка её охранника им овладел гнев, после разговора с Багировым – ужас, и этот ядовитый коктейль терзал его, вынуждая сжимать кулаки до красных следов от ногтей. Вся его жизнь вдруг вывернулась подлой изнанкой.
Ему хотелось швырнуть дорогую китайскую вазу в ближайшую стену, сорвать со стены подлинник за восемь миллионов и разбить к чертям собачьим раму, разорвать ветхий холст на мелкие куски. Ему хотелось поджечь этот проклятый дом и после любоваться тем, как пламя пылает до небес. Искандер знал всё, он сунул свой нос везде. Он устроил его брак с Еленой Калинских, лишив его выбора, заставил совершить братоубийство, убрал из его жизни Эмилию… Чёрт, где же она?! Что с ней сделали?
– Это не твоё дело. Моя жизнь и моя женщина тебя не касаются!
Кресло с тихим урчанием двигателя отъехало в сторону, Искандер подобрался ближе к сыну, взялся за прислоненный к креслу костыль. Оперевшись на него, с трудом – Александр не стал ему помогать – встал. Искандер Воскресенский не собирался сдыхать. Ремиссия. Да, чёрт возьми, ремиссия – Лёня что-то говорил об этом вскользь – жаль, она не коснулась усохших мозгов и каменного сердца. Александр, словно в замедленной съёмке, наблюдал, как эта проклятая мумия приближалась к нему, как его тёмные, непроницаемые, злые глаза шарили по его лицу, и руки, сухие и коряжистые, словно птичьи лапы, сжимались в кулаки и разжимались, будто бы примеряясь, по какой щеке лучше ударить.
– Пока я жив, всё, что касается семьи – моё дело! Ты слюнтяй и растяпа! Ты не смог уследить за женой, за фирмой, за репутацией, ты позволил проститутке сесть тебе на голову, и говоришь, это не моё дело!? Я возлагал на тебя слишком много надежд, Александр. Ты не оправдал ни единой!
– Да плевать я хотел, – наклонившись к нему, процедил сквозь зубы Александр. Тихо, смакуя каждое слово. Наслаждаясь тем, как ярость, словно пламя, облизывала каждую его кость. Эта ярость придавала ему сил. Придавала смелости для сопротивления. С каким удовольствием Александр наблюдал, как изменилось лицо отца после его слов: мелко затряслись мускулы, сухие бледные губы поджались в тонкую ниточку, а глаза сузились и словно засели глубже. Александр вывел его из себя – Искандер не выносил неподчинения.
– Тогда иди и выстрели себе в висок, сукин ты сын!
Его рот брызнул смердящей старческой слюной. Александр с омерзением вытер подбородок тыльной стороной ладони. Казалось, вместе со слюной из старшего Воскресенского вырвалась гниль, которая бродила и бултыхалась в нём все эти годы. Та гниль, которую Александр старался не замечать. Которую принимал за благо. С глаз спала пелена – теперь Александр понимал, как сильно ненавидит его.
– Что ты за чудовище. Откуда ты только взялся…
– Придержи язык. Иначе я вышвырну тебя отсюда и оставлю без цента в кармане. Тебе и вполовину не пришлось испытать того, что пришлось мне и не тебе судить меня…
Он поднял было руку, но Александр сделал шаг в сторону. Искандер Борисович оступился, завалился вперёд, Александр подставил ему руки, почувствовал, как лёгкое, высохшее тело повисло на нём, а лицо уткнулось в грудь. Отец оказался так слаб – не смог высвободиться, когда Александр с силой прижал его лицо к своей груди. Где-то там, на границе сознания, Александр понимал, что отцу не хватает воздуха. Понимал, но отпускать не спешил. И руки сами собой давили сильнее.
– Отец, я любил тебя, несмотря на все, что ты творил со всеми нами, – произнёс Александр свистящим шёпотом ему на ухо, едва проталкивая звуки сквозь сжатое спазмом горло. Александру казалось, что ему тоже нечем дышать. – Но хватит. Хватит царствовать.
Это было похоже на объятие. Последнее объятие отца и сына, и от осознания этого Александра охватывал ужас.
Страшно. Страшно остановиться и страшно продолжать.
Остановиться, значит, подписать самому себе смертный приговор, ведь Искандер уже понял, что творится – он бил Александра слабыми кулаками по рукам и спине, вопил ему в пиджак, обильно смачивая горячей слюной. Продолжить и стать не только убийцей жены и брата, но и собственного отца. Главу Семьи Воскресенских. Что с ним после этого будет? А что будет? А что бывает с теми, кто свергает засидевшихся правителей? Они сами занимают трон…
Острый запах мочи ударил в нос, Александр рефлекторно дёрнулся, спасая ботинки из разливающейся по паркету лужи. Искандер в его руках затих, и от осознания неотвратимости произошедшего Александр сдавленно вскрикнул и ослабил хватку. Тело Искандера Борисовича Воскресенского безмолвной куклой свалилось на пол. Запрокинутая голова, раскрытый рот, распахнутые в ужасе глаза – всё, что осталось от грозного главы клана. У Александра затряслись руки, живот свело судорогой, а из глотки вырвался истерический смех.
В себя его привёл чей-то удар в челюсть. Александр устоял на ногах и даже сумел увернуться от второго. Перед глазами мелькнуло лицо Лёни Багирова, и Александр незамедлительно контратаковал. Удар в корпус Багиров пропустил, но с лихвой отыгрался, попав ребром ладони Александру по шее. Не слишком сильно, иначе старший сын Воскресенских лёг бы бездыханным телом рядом с отцом, но достаточно эффективно, чтобы, не тратя лишнего времени, жёстко, профессионально, по-военному вывести противника из строя. Держась за шею, Александр без сил сполз по стене, сел на задницу. Рубашка выдралась из-за пояса брюк, послетали запонки, с ворота отскочили пара пуговиц – Александр словно в мясорубке перемололо. Александр на поверку шевельнул челюстью – лицо пронзило болью. Было трудно глотать. Дышать трудно. Жить – невозможно. Александр чуть приподнял голову – Багиров молча стоял над ним, чего-то ожидая.
– Что, скорую будешь вызвать? – Александр скосил глаза на остывающий труп.
– А надо?
Александр в ответ только хмыкнул. Багиров вдруг резко поднял его за грудки, встряхнул, прижал к стене. Александр взглянул на него – его вечно каменная физиономия будто треснула, обнажая его живого, настоящего. Такого, каким он никогда его не видел.
– Слушай сюда, Саша. Слушай внимательно. Я поддержу тебя, если ты поклянёшься мне. – Его лицо было так близко, Лёня Багиров едва не касался губами его подбородка, чуть что – вцепится в шею зубами, как бойцовый пёс, у которого отняли хозяина. – Поклянись мне! – Багиров снова встряхнул его, заставив Александра сфокусировать на нём то и дело уплывающий взгляд. – Поклянись, что твоя мать больше ни слезинки не уронит.
– Ты любил её, да?
Внезапная догадка, не догадка даже, а факт, от которого Александр отмахивался за ненадобностью, вдруг озарил его сознание яркой вспышкой.
– Любил. Всю жизнь. И буду защищать её до самой своей смерти, – помолчав, Лёня отпустил Александра, одёрнул пиджак, отошёл к трупу, наклонился, проверил пульс. – Мы сообщим о скоропостижной кончине Искандера Борисовича Воскресенского. Он храбро боролся, но болезнь оказалась сильнее. Приведи себя в порядок, Саша.
Багиров, в чьей верности отцу Александр никогда не сомневался, вдруг превратился в союзника. И соучастника. Значит, это ещё не конец. Месть – не конец. Совесть и страх резко заткнули свои вопли, осталось лишь ощущение правильности происходящего.
Король умер. Да здравствует король.
– Верни Эмилию, – бросил он ему в удаляющуюся спину и заметил, каким властным вдруг сделался собственный голос. Теперь он, Александр Воскресенский, отдавал приказы. Теперь его этот дом-музей, компания, половина Москвы… И скоро вся Москва будет его.
Леонид остановился в дверях, улыбнулся одним уголком губ и почтительно склонил голову.
– Как скажете, босс.