О громком скандале Александр узнал из утренних газет. В нём фигурировали имена Данила Воскресенского и Павла Осиповича. Иск о взяточничестве, который он готовил против него, просочился в сеть и разбился о контрдоказательства.

Адвокат Осиповича обвинял Данила в подлоге, следствие занималось причастностью «Воскресенский Консалтинг» и «Мостостроя» к этому скандальному событию.

В жёлтых изданиях кое-кто из журналистов приплёл Эмилию Салимову, как яблоко раздора.

Утечка шла со всех сторон и Александр сбился с ног, пытаясь найти её и заткнуть. Телефон Данила не отвечал. На дисплее высвечивался пропущенный звонок из дома. Разговаривать с отцом Александр не хотел.

Эмилия спала после перелёта, и он не стал её беспокоить. Мыслями Александр был уже далеко. Плотно закрыв за собой двери гардеробной, он собрался и немедленно выехал в «Воскресенский консалтинг».

В офисе будто бы ничего не изменилось, но напряжение висело в каждом коридоре, словно растяжка для мин. Если бы не чёртовы газеты, этого бы не было – рядовым сотрудникам ни к чему знать, как трясёт верхушку. Акции «Воскресенский консалтинг» упали на восемь процентов. Банки прислали несколько электронных писем с осторожными вопросами. Партнёры и ключевые клиенты звонили в приёмную – Ирина Константиновна записала два десятка коротких сообщений для Александра. Секретарша отчиталась ему на словах, принеся в кабинет два кофе. Это была лишь малая часть айсберга – за дверью его ждал Лёня Багиров. Александр жестом велел Ирине Константиновне пригласить его.

Багиров был хмур как никогда. Его вытянутое, остроскулое лицо, казалось, ещё сильнее похудело, цепкие орехово-зелёные глаза впали из-под набрюзгших вдруг век, стали смотреть как-то зло. Александр словно видел перед собой копию отца, чей звонок на мобильный он отклонил по дороге в офис, и от этого раздражение его росло, как снежный ком.

– Обрадуй меня, – зло хмыкнул Воскресенский, пододвигая себе кофе. Он кивнул на вторую чашку, но Багиров не двинулся с места.

– Благодарю, я выпил дома. Больше нельзя, сердце уже не молодое, – он дёрнул уголком губ в попытке улыбнуться, но у него вышла лишь кривая ухмылка, очень злая.

Александр мерещилось осуждение даже в горшке с цветами. Нарастающее напряжение вкупе со стыдом горело в груди, не давало спокойно, с достоинством сидеть на месте. Директорское кресло вдруг стало до чёртиков неудобным, словно кто-то наложил под обивку камней в попытке выпихнуть его с поста.

– Калинских вовсю пользуются ситуацией. Они договорились с китайцами. На нашей территории, которую Володя решил вернуть себе, решено строить завод. Это инсайдерская информация. Суд над Федей Романовым состоится во вторник, на следующей неделе.

Шевелений на спорной земле Александр ещё мог ожидать, но не провала с Романовым. Дело-таки довели до суда и теперь оно всё больше напоминало публичную порку. Данил не смог выбить даже залог и всё ещё прохлаждался в Дубае.

– Некоторые командиры недовольны, они не чувствуют себя в безопасности…

– Данила отстранить от работы с «Воскресенский консалтинг». Людей успокой. Найди его. Из-под земли достань.

Отчеканил Александр и коротко кивнул головой – значит, разговор окончен. Леонид вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь. Александр набрал секретаршу и попросил вызвать к себе Демида.

Сколько его не было? Всего каких-то четыре дня? Четыре дня и пять ночей. Он позволил себе всего четыре дня и пять ночей, и всё вокруг начало рушиться.

Александр вспоминал об Эмилии: карабины и ремни портупеи, красные следы на её коже от них, её красивый рот, полный его семени, блеск кристалла между её ягодиц и это томное ощущение бархатистой узости и полной власти. И это её «Саша» глубоким, тягучим контральто… Точно ли оно стоило того? Что он вообще хотел? Что хочет сейчас? Догнать ускользающую юность? Забыть, кто он такой? Поиграть в героя-любовника? Доказать что-то самому себе? Только вот что…

Эмилия Салимова подняла его до высот небес, но делала ли она это от чистого сердца? Или воспроизводила то, что умеет лучше всего – притворяться? Или благодарить за спасение? В присутствии Эмилии Александр не мог думать трезво, но вдали от неё сомнения крались к нему, словно ядовитые змеи… «Знаешь, чего я хочу? Чтобы ты был счастлив». Нельзя же так искренне притворяться…

Через несколько секунд затрезвонил коммутатор. Включив громкую связь, Александр выплюнул раздражённое «да», уверенный в том, что это Ирина что-то не так поняла. Что там можно не понять, он же чётко сказал…

– Это что, демонстрация?! Решил показать, какой ты большой и сильный? Мальчишка! Ты всё развалишь к чертям собачьим! У тебя два дня, чтобы разрешить это дерьмо, иначе я сам этим займусь!

Голос Искандера Борисовчиа прогремел над ним, словно погребальный колокол. Оглушительно. Выбил из него дух. Александр словно проглотил кол – ни согнуться, ни развалиться в кресле, ни встать – он так и сидел, до ощутимой боли сжимая рукой краешек стола. Стыд перехватил горло железным обручем. Ярость бурлящей лавой поднималась откуда-то из желудка, застревала злобным рыком в сжатых до скрипка зубной эмали челюстях. В эту секунду Александр готов был поклясться, что ненавидит своего отца.

Ненавидит за то, как он смачно тыкает его носом в дерьмо, не обращая внимания на очевидные заслуги. Всё, что Александр сделал для Семьи и для «Воскресенский консалтинг» считалось само собой разумеющимся, а стоило ему оступиться…

«Ты – мой преемник, Александр. Если я стану щадить тебя, то другие не пощадят».

Искандер сказал ему это после того, как выпорол розгами. Тогда Александру было двенадцать, он тогда впервые присутствовал на казни. Всего двенадцать, но отец счёл его достаточно взрослым, чтобы начать постигать науку той жизни, которой жила диаспора. Но Александр не был готов. Увидев кровь, он испугался. Испугался и расплакался на глазах командиров. Александр до сих пор помнил тот жгучий стыд и жгучую боль в израненной спине. Тогда он уверовал в то, что слабость – смертельный грех и всё, что делает отец – благо. Что так нужно. Что так лучше для него. Но после той пощёчины вера его пошатнулась. Что-то внутри надломилось, а после Эмилии – да, именно после неё! – взбунтовалось. Эмилия стала спичкой, упавшей в лужу натёкшего бензина.