Этот вечер Александр встречал в пафосном отеле «Четыре сезона», обложившись деловой прессой и со смартфоном в руках – ему нужно было знать, что пишут об аресте Романова.

«Белые апартаменты» давали усталым глазам отдых, а вид из окна умиротворял настолько, насколько это вообще возможно на данном отрезке его жизни. Бар в номере был полон разнообразия – Александр нашел там сносный виски, плеснул в стакан. Желание выпить – или напиться в хлам – никак не уходило.

Александр ненавидел американские горки. Впервые он сел на них в тринадцать лет и после его здорово стошнило. И сейчас, стоило чуть покопаться в воспоминаниях, Александр испытывал схожее ощущение: под грудью начинало поджиматься, лёгкие словно подбрасывало вверх и вдохнуть было невозможно. Сухой, колючий воздух бил в глаза, а потные ладони едва удерживали перила. Он тогда не чувствовал своего сердца, а сейчас оно билось бескрылой птицей в клетке, потому что жизнь его шла на крутой вираж и готовилась сорваться в свободное падение. Что-то должно было случиться, но Воскресенский никак не мог понять, что.

Без четверти десять Лёня Багиров прислал ему личное дело Эмилии Маратовны Салимовой.

Леонид умел составлять характеристики человека на основе разрозненных данных: досье из полиции, кредитные истории банков, информация из учебных заведений. Эмилия не врала – её мать Марианна Васильевна Верходвинская (ну и имечко!) действительно была певицей, успешно выступавшей в Московских и областных концертных залах и ресторанах первого и высшего класса. Кроме этого, она преподавала вокал и фортепиано в частной музыкальной школе. Марат Оскарович Салимов, её отец, выкупил франшизу одной известной компании экспресс-доставки, взяв большой кредит. Дела у него шли прекрасно. Семья Салимовых – русская и осевший в Москве мигрант из Узбекистана – была крепким представителем среднего класса. Юная Эмилия ещё не окончила первый курс, как её мать скоропостижно скончалась от рака горла. Безутешный отец через полгода повесился в кабинете собственного дома, который на следующий же день опечатали судебные приставы. Тело обнаружила Эмилия… Дом и всё имущество семьи Салимова ушло с молотка в счёт погашения кредита. У неё не было водительских прав и не было сведений о местах работы. Официанткой она работала неофициально, по договорённости с работодателем.

В неполных двадцать лет Эмилия оказалась совершенно беспомощна: её растили, как цветок в теплице, не научив ни зарабатывать, ни как-либо выживать самостоятельно. В неполных двадцать лет девчонка успела пережить две смерти, увидеть собственными глазами висельника, остаться без крыши над головой, узнать, что такое голод и от отчаяния буквально продаться в рабство. Она не лгала ему о себе тогда в машине. Но она почему-то считала во всём виноватой себя.

Перелистывая сканы её школьных фотографий Александр злился. Он злился на её отца, трусливо бросившего дочь на произвол судьбы. На юристов, которые не проявляли к ней ни капли сочувствия. На её работодателя, не удосужившегося позаботиться о сотруднице. На Осиповича, у которого хватило совести фактически сделать её вещью. Он смотрел на её фото из паспорта. Долговязая, угловатая, с чуть длинноватым носом (по мнению Воскресенского, абсолютно не нуждавшимся в исправлениях), с чистым и наивным взглядом, полным надежд – сейчас это была другая Эмилия Салимова. Она научилась играть, чтобы скрывать этот навсегда потухший блеск глаз. Александру до ощутимой боли в груди захотелось защитить её от этого мира. Снова посадить в теплицу, из которой её так бесцеремонно выдернули. И он сделал это. Только чем он отличался теперь от Осиповича?

Телефонный звонок выдернул его из липких, как мазут, размышлений. На экране высветился номер его квартиры. Александр принял вызов и молча поднёс трубку к уху.

– Я запомнила ваш номер наизусть.

Словно кто-то провёл гладким, тёплым кончиком языка вдоль изгибов ушной раковины. Всё внутри вздрогнуло, поджалось и окаменело – голос Эмилии действовал на Александра магнетически.

– Я хотела сказать вам спасибо за инструмент, он прекрасен. Это настоящий итальянский «Фациоли Айвори». Никогда не понимала этого всеобщего благоговения перед «Стенвеями»…

Александр

не понимал ни слова из того, что она говорила, он просто слушал, как льётся мелодия её голоса, едва искажённая помехами телефонной связи. Он прикрыл глаза и вздохнул. Зубы не разжимались, мозги не собирались в кучу, чтобы родить хоть полслова в ответ. Александр определённо терял голову.

– И вашей помощнице тоже огромное спасибо, она была очень мила.

Эмилия вздохнула. Чувствительная, тонкая девочка. Осиповичу – этой низко ползающей по земле твари – никогда не понять её.

– Такая отзывчивая клавиатура… – в трубке послышался лёгкий перелив – Эмилия провела пальцем по трём клавишам. – Хотите послушать, как он играет? Что бы вам хотелось послушать?

– Выберите на свой вкус.

Она имеет право делать то, что хочет. А не то, что хотят от неё другие.

Спустя целую вечность тишина прервалась – Эмилия вступила вместе с первыми аккордами рояля. Это была песня из фильма «Касабланка», спетая Фрэнком Синатрой. В её исполнении она приобретала особое очарование. Эмилия могла бы спеть с ним дуэтом, настолько совпадали их тембры, жаль, что этот старый чёрт давно умер – Александр отвалил бы за этот концерт половину состояния. Она пела по-английски о том, что самые важные вещи не меняются со временем: поцелуй остаётся поцелуем, вздох – вздохом, сердца всегда полны страсти, ревности и ненависти, а женщине всегда нужен мужчина…

Он нужен. Именно это она и хотела сказать, Александр был в этом уверен. Александр проклинал своё воображение, потому что видел подтекст там, где, возможно, просто хотел его видеть.

– Вы хотите, чтобы я приехал?

Он ничего не придумал лучше, чем спросить в лоб. Робкое «да», услышанное им в ответ заставило его немедленно сбросить звонок и схватиться за круглую трубку винтажного телефонного аппарата, чтобы связаться с портье.

– Мне нужно такси. Немедленно.