Таков безотрадный вывод Шопенгауэра.
В XVIII веке и раньше большинство мыслителей были убеждены, что воспитание может сделать из человеческого существа демона или ангела. Локк и, в особенности, Гельвеций, который был уверен, что только окружающая обстановка мешает всем людям обратиться в гениев, — совершенно игнорировали влияние наследственности и думали, что в душе ребенка примутся какие угодно семена. Педагогические рецепты считались панацеей всех индивидуальных и общественных зол. Никто не подозревал, что отец и мать, дед и далекие, предки — все оставляют новорожденному существу свое наследие, иногда благословение, иногда проклятие.
Шопенгауэр выступил против этих иллюзий. Он провозгласил, что с каждым ребенком появляется на свет особый психический мир и характер, который не изменится.
Он провозгласил истину, хотя и облеченную в мистический покров всесильной воли к жизни. Но эта истина, охлаждая пылкость увлечений, не говорит против воспитания. Она показывает только, что воспитание имеет определенный объект и работает на почве, которая уже вспахана сознательной или бессознательной деятельностью предыдущих поколений. Пусть характер не изменчив, но окружающая среда может сделать его интенсивнее или слабее, может улучшить его или испортить, может на готовой канве вывести те или другие узоры. Пусть характер не изменчив, но в форму этого характера, в форму каждого психического склада можно вдохнуть злое или доброе содержание. Наследственные инстинкты могучи, но если они дурны, то борьба с ними возможна и поэтому необходима. Их нельзя уничтожить, но их можно приручить. Воспитание — спасительный корректив наследственности. Педагог изучит все извилины характера и сообразно с ними, применяясь к индивидуальности своего питомца, он, если не всегда, то во многих случаях, при помощи опыта своего ума и сердца, обратит в благое то, что дала природа. А уж ради этих случаев грешно опускать руки в бессилии.
И, наконец, кроме того, чтобы воздействовать на характеры других, воспитание ставит перед нами и иную великую задачу — работу над нашим собственным характером. Ибо воспитание едва ли не главным образом есть самовоспитание. Познавая себя, мы познаем других; совершенствуя себя, мы делаем лучше других. В этой двойной благородной функции воспитания заключается его высокий этический смысл.
И философ-пессимист, который советует нам отказаться для бессмысленной мировой воли от святого дела воспитания, не найдет себе приверженцев и последователей. Он прав, что педагогия не в силах делать чудеса, но чуда от нее никто и не ждет. Воспитывает сама жизнь, а педагогия только регулирует это естественное воспитание и вводит его в рамки добра и разума. И поэтому в силу воспитания может не верить только тот, кто не верит в добро. Педагогия возьмет у Шопенгауэра его трезвые мысли, его верные замечания о культуре ума, но она пессимистически отнесется к его отрицанию воспитательных идеалов и надежд, тем более что это отрицание не проведено у него до конца и он в счастливом противоречии с самим собою нередко сам высказывается о чистоте детской души и о власти над нею чистых побуждений.