Тряпка пахла лавандой и старой кровью. Я выжала ее в таз, промыла пальцы и снова наклонилась к Олли. На его предплечье подсохла мазь, ожог от стыка браслета потемнел до цвета старой меди, рисунок еловой ветви проступал ясно, как шрам от клейма. Мальчик сидел на краю стола, болтал ногами и впервые за утро не закрывал глаза. Марта Зейн рядом считала мешки с крупой, записывая цифры углем на доске, а Нора у печки помешивала похлебку, от которой тянуло мятой и подгоревшим салом.

— Дыши ровно, — сказала я. — Сейчас будет жечь.

Я приложила чистую тряпицу к ожогу, и Олли втянул воздух сквозь зубы. На коже остался слабый пар, тонкая нитка, пахнущая грозой. Марта перестала писать, Нора замерла у печки. Пар был верным знаком: ожог больше не полз к сердцу. Имя держало.

В сенях заскрипела дверь. Я узнала шаг раньше, чем голос, — тяжелый, неровный, левый каблук чуть тащился по плите. Роан вошел в кухню без мундира, в расстегнутой рубашке, печать на груди висела на короткой цепи и не звенела, как раньше. Остыла. В руках он держал жестяной тубус с гербовой нашлепкой палаты опеки.

— Утренняя почта, — сказал он и положил тубус на стол рядом с миской, в которой я замешивала мазь. — Подпись Маркуса Дейна. Подтверждение передачи реестра имен в малый совет. Ларс Вельт ждет к полудню.

Я вытерла руки о передник, не спуская глаз с тубуса. Бумага внутри шуршала, как сухая трава. Олли спрыгнул со стола, подошел ко мне, встал у бедра, и я положила ладонь ему на макушку. Роан смотрел на мою руку, и у него дрогнула челюсть.

— Подождет до полудня, — ответила я. — Сначала завтрак. Потом работа.

Нора поставила перед нами две миски. Похлебка была жидкая, с луком и чечевицей. Олли взял ложку, и я впервые увидела, как он ест сам, без помощи. Рука дрожала, но он справлялся. Роан сел напротив, его колени почти касались моих под столом. Я не отодвинулась.

Стук в дверь раздался, когда мы доедали. Марта пошла открывать и вернулась бледная, с запиской в руке. Сложена вчетверо, на сгибе — капля воска с оттиском: два скрещенных пера и змея над ними, знак дома Вейсс.

— Из дома Вейсс, — сказала Марта. — Торговый агент. Ждет у ворот. Говорит, у него дело к хозяйке приюта.

Я сложила руки на столе. Роан поднялся, его стул скрипнул по полу.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

— Нет. — Я встала сама. — Это мой дом. И моя забота. Ты останешься с Олли.

Он посмотрел на меня долго, потом кивнул и сел обратно. Я взяла кожаную папку, прижала к бедру и вышла в сени. У двери пахло сыростью и чужим одеколоном с нотой полыни. Я повесила фартук на крючок, одернула платье и открыла дверь.

У крыльца стоял мужчина в дорогом пальто, с тростью и кожаной папкой подмышкой. Лицо гладкое, ухоженное, как у людей, которые никогда не работали руками. На груди серебряный значок — вепрь на синем поле, герб дома Вейсс. Он поклонился.

— Хозяйка приюта? Я привез предложение о родственной опеке. Дом Вейсс готов принять двух детей, с приданым и обучением. Расписка нужна сегодня.

Я смотрела на него и не двигалась. В папке у меня лежали пять бумаг, и каждая была о моей жизни и о жизнях детей, которых этот человек хотел купить за серебро.

— Нет, — сказала я. — Дети остаются в приюте. У них есть имена, и они им принадлежат.

Мужчина поднял бровь.

— Имена, — повторил он. — Какие имена? У сирот нет имен.

Я достала из папки учетную книгу приюта, открыла на чистой странице и записала его имя крупными буквами: «Торговый агент дома Вейсс». Под именем приписала дату и время, поставила крест внизу страницы и показала ему запись.

— Теперь есть, — сказала я. — И у вашего дома тоже. Передайте хозяину: я знаю, кому вы продавали браслеты. Передайте Маркусу Дейну: я знаю, кто подписал приказ о моем увольнении. Передайте всем, кто стоит за вашей спиной: у меня двенадцать имен и расписка прежнего смотрителя. Я приду за каждым.

Мужчина побледнел, отступил на шаг и забыл поклониться. Я закрыла книгу, прижала к груди и закрыла дверь. Замок щелкнул. За стеной Олли рассмеялся — тихо, с закрытым ртом, но смеялся. Впервые за все время, что он жил в этом доме.

Роан стоял у окна в кухне и смотрел на меня. Я не знала, сколько он слышал. Я знала только, что у меня в руках книга, в которой впервые записан чужой грех, а не мой.

Я прислонилась к косяку и дослушала шаги. Каблуки у агента были городские, тонкие, стучали по обледенелой плите двора неровно, как будто он торопился и боялся оглянуться. У крыльца споткнулся, выругался шепотом, звук потонул в снежной тишине.

В сенях пахло полынью и чужим одеколоном. Я открыла верхний ящик комода, достала чистую тряпицу, намочила уксусом и протерла дверную ручку, потом косяк и крючок, на котором висел фартук. Чужой запах въедался в дерево, а я терпеть не могла чужих запахов в своем доме. Когда тряпица стала серой, сполоснула ее и повесила сушиться.

Из кухни тянуло дымом и чечевицей. Марта стояла у печки с подсвечником, в котором горела тонкая свеча. Нора мыла котлы, вода в корыте была черной от сажи. Олли сидел на полу у двери в кухню, прислонившись спиной к косяку, и перебирал в пальцах деревянную лошадку, которую ему вырезал кто-то из старших детей. Он поднял голову, увидел меня и улыбнулся одним уголком рта, стыдливо и быстро.

— Ушел? — спросила Марта.

— Ушел. И не вернется до вечера. А если вернется, я снова запишу его имя, и уже на новой странице.

Я положила книгу на стол, раскрыла на записи, которую сделала на крыльце. Почерк был крупный, корявый, с нажимом, как будто я вбивала каждое слово в бумагу. Марта подошла, наклонилась близоруко, прочитала вслух и перекрестилась. Нора уронила ковш в корыто, звук получился тяжелый.

— Что он хотел? — спросила Нора. Голос дрогнул.

— Детей, — сказала я. — Двоих. С приданым и обучением. За серебро, которое они отдадут хозяину дома Вейсс, а не мне.

Нора опустила руки в корыто и не вынула их. Вода пошла пузырями от мыла. У нее на шее висел медальон с чужим именем, которое она носила, не зная, что оно краденое. Марта перехватила мой взгляд и качнула головой: не сейчас, не при ребенке.

— Сейчас, — сказала я тихо. — У меня нет времени ждать удобной минуты. У Олли на руке ожог в форме еловой ветви. У твоего сына такой же. Если мы не скажем правду сегодня, завтра кто-то из этих детей уйдет в чужой род с чужим именем на медальоне.

Нора вынула руки из воды, вытерла о передник и села на табурет. Лицо стало белым, как мука.

— Какой ожог? — спросила она. — У Ларри ожог с рождения, на лопатке. Говорят, след от горшка, которым его облили в приюте.

Я подошла к ней, взяла за плечо и повернула так, чтобы Марта видела. Потом осторожно подняла ворот ее платья. На ключице, у самой шеи, вился тонкий шрам в форме еловой ветви, почти белый, старый. Марта ахнула. Я провела пальцем по рисунку и почувствовала под кожей слабый жар, как угли под пеплом.

— Это не ожог от горшка, — сказала я. — Это печать. На браслете, который украли у твоего сына, когда его сюда привезли. Без браслета он не заговорит, пока я не верну ему имя. С браслетом и ожог уйдет.

Нора закрыла лицо руками и заплакала. Не громко, без надрыва, а так, как плачут женщины, которые привыкли плакать в корыте, чтобы никто не видел. Олли подошел к ней, тронул за колено и сказал тихо, хрипло, как будто разучивал это слово с утра:

— Мама.

Нора вздрогнула, опустила руки и посмотрела на него. Олли сказал это снова, громче, голос сорвался. Я положила ладонь ему на затылок и почувствовала, как у него под пальцами дрожит шейная мышца. Он говорил. Впервые при мне, кроме собственного имени.

Из сеней раздались шаги. Роан вошел в кухню и остановился у порога. Он посмотрел на Нору, на Олли, на мою руку у мальчика на затылке. В руках у него была та же жестяная туба с гербовой нашлепкой, и он держал ее бережно, как грамоту.

— Ты записала его имя, — сказал он. — Я слышал.

— Записала. И твое тоже. Если ты когда-нибудь уйдешь из этого дома и сделаешь вид, что нас не было.

Он качнул головой. Не споря, не соглашаясь. Принимая как факт. Потом положил тубу на стол рядом с книгой и сел на табурет напротив Норы.

— Ларс Вельт привезет подтверждение подписи Маркуса к полудню. Если я не отдам ему тубу до этого срока, малый совет узнает, что я сам задержал передачу. Это конец моей должности, Илана. Я готов.

Я подняла голову. В кухне стало тихо. Марта замерла с подсвечником. Нора вытерла лицо передником и смотрела на Роана так, как смотрят на человека, который только что положил на стол чужую жизнь и свою рядом. Я взяла тубу, повертела в руках. Внутри шуршала бумага, и запах был сухой, канцелярский, с нотой старых чернил.

— Нет, — сказала я. — Ты отдашь тубу Ларсу. Вскроете вместе, при мне и при Марте. Если подпись поддельная, Ларс увидит первым. Если настоящая, малый совет узнает, что Маркус Дейн продал реестр имен дому Вейсс. В обоих случаях это уже не твоя вина. Это его.

Роан смотрел на меня долго, и я видела, как у него на скулах проступила бледность. Он не ожидал, что я буду его спасать. Я и не собиралась. Я спасала детей, а его спасло то же решение, потому что иначе дети остались бы без свидетеля.

— Хорошо, — сказал он. — К полудню. Я поеду с тобой.

Я кивнула и поставила чайник. В печке потрескивали угли. Нора все еще плакала, но уже тише, держа Олли за руку. У мальчика на запястье подсыхала мазь, и я знала, что к полудню ожог отойдет еще на палец от сердца. Имя держало.

Чайник зашумел, пар потянулся к потолку, оседая на закопченных балках мелкими каплями. Я сняла его с крюка, разлила по чашкам. Кипяток ударил в лицо запахом полыни и сушеного шиповника. Нора взяла чашку двумя руками, запястья дрожали. Олли прижался к ее боку и не отпускал, и я впервые подумала, что этот мальчик, может быть, помнит больше, чем говорит.

Роан сидел напротив и пил молча. Он держал чашку левой рукой, а правой все еще касался кармана рубашки, где лежал его платок с чужими духами. Я промолчала.

— Мне нужно в подвал, — сказала я. — За коробкой с браслетами. Я хочу показать Норе узор, который совпадает с ожогом ее сына.

Роан поставил чашку.

— Я понесу.

— Я сама. Там скрипкая лестница и узкий лаз. Не хочу, чтобы ты свернул себе шею в моем подвале до полудня.

Он усмехнулся, коротко и криво. Я отвернулась, чтобы он не заметил, как у меня дернулась бровь.

Я спустилась в подвал, зажгла огарок свечи и отодвинула люк. В углу стоял сундук, обитый жестью, с тусклой нашлепкой герба дома Вейн. Я достала тряпицу, развернула и пересчитала браслеты. Одиннадцать целых, двенадцатый сломанный. Тот, что с еловой ветвью, звездой и тремя точками, я положила отдельно, в карман передника. Когда поднялась, в кухне пахло свежим хлебом, и Нора уже не плакала. Она стояла у печки и месила тесто, на лице та сосредоточенная ярость, с которой пекут хлеб женщины, которым не на кого больше положиться.

Я выложила браслет на стол. Нора подошла, вытерла руки и взяла его. Лицо стало белым.

— Это его, — сказала она. — Ларри носил такой же. Ему было три, когда его привезли. Он спал в этой штуке, не снимая. Я думала, это простое украшение, медное, на счастье.

— На счастье, — повторила я. — Только это не украшение. Это его имя, выбитое в металле. Без него он не заговорит, пока я не верну ему имя другим способом. А способ только один, и ты его уже видела.

Роан кашлянул. Я повернулась к нему. Он стоял у стены, на скулах проступила бледность, голос был ровный.

— Покажи ей мой, — сказал он. — Пусть знает.

Я достала из кармана второй браслет, тот, что упал со стола в ночь, когда я провела пальцем по ожогу у него на спине. Еловая ветвь, звезда, три точки, последняя точка стерта. Нора посмотрела на браслет, потом на Роана, потом на меня.

— Это чей? — спросила она.

— Его, — сказала я. — У него на спине ожог такой же формы. Он сам мне показал.

Нора отступила от стола. Марта перекрестилась и пробормотала что-то про святую воду. Олли подошел к столу, взял браслет с еловой ветвью и надел на запястье Норы, поверх рукава. Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах то, что бывает у детей, когда они впервые пробуют мед вместо горечи.

— Не надо, — сказала Нора. — Он маленький, уронит.

— Не уронит, — сказала я. — Он помнит, как его носил.

Олли кивнул и отошел к двери. На лице та же стыдливая улыбка, что и утром, когда я положила ему руку на затылок. Я чувствовала, как у меня сжимается горло. Не сейчас. До полудня три часа, а в тубе лежит чья-то поддельная подпись, и Ларс Вельт вот-вот принесет мне либо правду, либо новую ложь.

Я взяла чашку, допила чай и поставила в раковину. Роан смотрел на меня, и я поймала его взгляд. В нем не было ни жалости, ни расчета. Просто внимание человека, который понимает, что ему предстоит сделать то, от чего нельзя отступить.

— Поедешь со мной к воротам, — сказала я. — Когда приедет Ларс.

— Поеду.

Я кивнула и пошла в сени. За спиной Марта гремела противнями, Нора месила тесто, а Олли стоял у двери и держал браслет матери на ее рукаве, как будто боялся, что он исчезнет, если он отпустит.

К полудню у ворот стоял Ларс Вельт, лицо серое, как у человека, который всю ночь читал чужие письма. Лошадь под ним переступала ногами, на крупе блестела пена, хотя от приюта до города всего ничего. Значит, гнал.

Я вышла на крыльцо, и за мной Роан, уже без печати на груди, в простой рубашке с чужой вышивкой на воротнике. Ларс скользнул по нему глазами, заметил пустое место на цепи, ничего не сказал. Слез, привязал повод к столбу и достал из седельной сумки продолговатый кожаный футляр.

— Подпись настоящая, — сказал он вместо приветствия. — Я сравнил с реестром за позапрошлый год. Почерк Маркуса, завитки те же, кляксу он поставил на ту же букву. Свидетели не нужны, я снял копию. Оригинал у меня.

Я взяла футляр, раскрыла. На свету блеснул лист с гербовой печатью палаты опеки. Внизу, под коротким текстом о передаче реестра, стояла размашистая подпись Маркуса Дейна. Рядом, мелким почерком, приписка: «По согласованию с поверенным дома Вейсс, список детей в количестве семи имен передать с приложением браслетов».

— Семь, — повторила я вслух. — Не двенадцать. Семь.

Ларс кивнул, на скулах заиграли желваки.

— Именные браслеты куют на заказ, их не подделаешь. Остальные пять имен проданы позже, отдельной сделкой. Этой бумаги в палате нет, но есть запись в расходной книге дома Вейсс. Я нашел ее вчера вечером.

Роан шагнул ближе, остановился у меня за плечом, ровно на полшага. Его тень легла на мою. Я не обернулась. Мне было важнее смотреть на Ларса.

— Что в расходной книге? — спросила я.

— Запись от позапрошлой зимы. Покупка пяти медных браслетов с гравировкой. Сумма, имя мастера, клеймо. Мастер живой, работает в нижнем городе. Если вы его привезете к королевскому наблюдателю, он подтвердит, для кого ковал.

Я положила футляр обратно ему в руки, потому что мне нужно было освободить ладони. Они дрожали, и я не хотела, чтобы это видели. Сжала кулаки и медленно разжала.

— Ларс, — сказала я. — Ты понимаешь, что теперь будет?

Он посмотрел на меня, и в глазах мелькнуло что-то похожее на страх, а потом на злость. Не на меня, на себя.

— Понимаю. Меня вышибут из палаты. Может, посадят. Но я лучше сяду, чем буду писать такие письма.

Роан кашлянул.

— Ларс, иди к Марте на кухню. Она тебя накормит, а потом мы сядем за стол и решим, как везти мастера. Илана поедет с нами, у нее доверенность от приюта.

Я кивнула. Ларс посмотрел на меня так, будто хотел что-то добавить, но передумал, развернулся и пошел к дому. У крыльца он задержался, снял шапку и пригладил волосы. Ему, может быть, лет двадцать пять, не больше, и он впервые в жизни сделал что-то настоящее.

Когда его шаги стихли в сенях, Роан повернулся ко мне. Я стояла на верхней ступени, он на нижней, лицо совсем близко. У него на виске билось жилка, пахло холодным потом и бумагой.

— Илана, ты уверена, что хочешь ехать? Это может быть опасно.

— Это мой приют, — сказала я. — Мои дети. Моя подпись под реестром. И моя доверенность, которую я вчера выписала себе сама, потому что больше некому.

Он усмехнулся, и я снова увидела ту кривую усмешку, от которой у меня дернулась бровь.

— Тогда поедешь в моей телеге, — сказал он. — Лошадь у меня спокойная, дорога ровная, а твоя кобыла хромает на правую переднюю.

— Откуда ты знаешь, что она хромает?

— Я инспектор. Я замечаю, когда лошадь хромает.

Я спустилась с крыльца, и он подал мне руку. Я взялась, потому что ступенька была скользкая, и не стала делать вид, что не взяла. Его ладонь была сухая, горячая, с мозолью от пера на среднем пальце. Я отпустила сразу, как только ступила на землю, но он все равно задержал мои пальцы на секунду дольше, чем нужно.

— Спасибо, — сказала я, и это прозвучало не так, как я хотела, а чуть тише и чуть честнее.

Он кивнул и пошел к телеге, а я осталась стоять у крыльца. Утренний снег наконец перестал, и из-за серой полосы леса выглянуло солнце, капли на перилах засветились, как мелкий бисер. Из кухни доносилось, как Марта гремит посудой, как Нора говорит Олли, чтобы он не совал пальцы в тесто, и как Ларс, кажется, смеется впервые за двое суток.

К полудню у ворот стоял второй человек из дома Вейсс, в сером кафтане, мокром до пояса, с каплями на сапогах. За ним стоял третий, в такой же серой куртке, только с тонкой цепью на шее, на которой висела бронзовая пластинка с гербом дома Вейсс. Не городская печать, не палата, чужой род.

— Хозяйка приюта, — второй вытащил из-за обшлага сложенный вчетверо лист. — Предписание палаты опеки. Двое детей под родственную опеку дома Вейсс, по праву крови. Старшая девочка и мальчик восьми лет.

Олли на крыльце перестал болтать ногами. Нора у печки замерла, ложка в руке дрогнула. Марта медленно положила уголь на край доски. Я выпрямилась, не выпуская тряпицу из рук, и посмотрела на лист. Гербовая печать была свежей, воск еще блестел, и подпись стояла знакомая, мягкий наклон, учительский почерк, с маленькой точкой над каждой буквой имени, как ставил Маркус, когда подписывал что-то для своих.

— Кто подписал? — спросила я.

— Советник палаты опеки Маркус Дейн. Имеет право. Печать в наличии. Дети должны быть выданы сегодня до полудня.

Он говорил гладко, как по бумажке, и я слышала в его голосе ту же ноту, что звучала у Маркуса, когда тот начинал объяснять мне очевидное. Третий, с цепью, стоял чуть позади, рука лежала на рукояти ножа, не вытаскивая, а как бы на всякий случай.

— Старшая девочка и мальчик, — повторила я. — По праву крови. У дома Вейсс есть кровное родство с Тиса и Олли?

— Тетка по матери, — он развернул второй лист, помельче, с генеалогическим древом, где от фамилии Вейсс шли две ветки, одна обрывалась крестиком, вторая вела к кружку с буквой О. — Установлено по архивным книгам. Девочка внучатая племянница, мальчик внучатый племянник. Дети сироты, род имеет право на опеку.

— Покажите книгу, из которой это взято.

— Книга в палате. Предписание есть, печать есть, дети должны быть выданы. Это не обсуждение, хозяйка, это предписание.

Я положила тряпицу на край таза, медленно, чтобы не звякнула о жесть, вытерла руки о фартук. Сердце стучало ровно, я считала удары, как учила мать. Раз, два, три, четыре. На пятом подняла глаза.

— В этом приюте двенадцать детей. У каждого есть ожог от стыка браслета. У двоих ожоги стерты, гравировка на их браслетах тоже стерта. У одного браслет сломан пополам. Эти браслеты хранились в подвале под оловянной коробкой. Коробку я нашла в канцелярии прежней хозяйки. Ключ от подвала мне передала Вера Тарн. Серебряная пластинка с реестром двенадцати имен хранилась в синей шкатулке у Марты Зейн. Все это я могу показать.

Второй перестал улыбаться. Третий убрал руку с ножа и сложил руки на груди. В кухне стало тихо, слышно было, как за стеной Олли возится на кровати, как Нора роняет ложку в котел, как Марта ровно дышит у стены.

— Предписание палаты, — второй повысил голос. — Указ королевского совета. Имеете право оспорить в суде, но детей я заберу сейчас.

— Нет, — сказала я. — Не заберете.

Роан встал из-за стола. Он был в одной нижней сорочке, без цепи, без кафтана, без печати. Просто мужчина в мокрой рубашке с перевязанной тряпицей ладонью. Но он встал рядом со мной, его плечо оказалось на полдюйма выше моего, я чувствовала его тепло, хотя он не дотрагивался.

— Документ, — сказал Роан, протягивая здоровую руку. — Покажите.

Второй отдал лист. Роан взял его, поднес к свету от очага, долго смотрел на печать, на подпись, на дату, потом перевернул. На обороте было чисто.

— Печать вчерашняя, — сказал Роан. — Воск не застыл до конца, видите, тут, у левого края, отпечаток пальца мастера. Подпись стоит с наклоном, какой бывает у Маркуса Дейна, когда он торопится. Но предписание выдано не палатой, а советом дома Вейсс, и заверено печатью палаты как передаточная инстанция. Это не указ королевского совета, это просьба частного рода, пропущенная через палату как исполнительный лист. Я знаю эту форму. По такой форме забирали детей в тридцать седьмом году, когда продавали имена.

Второй побледнел. Третий отступил на шаг к двери.

— Вы, — второй ткнул пальцем в Роана, — кто такой?

— Бывший инспектор короны, лично Роан Кель. Документ недействителен по форме. Печать палаты без номера регистрации не имеет силы, дети находятся под защитой инспекции до окончания проверки, проверка не окончена. Уходите.

Второй скомкал лист, сунул в карман, кивнул третьему, и они вышли из кухни, не попрощавшись. Шаги застучали по крыльцу, скрипнула калитка, заржала лошадь. Потом стало тихо.

Олли медленно выдохнул и спросил:

— Они вернутся?

— Вернутся, — сказала я. — Но не сегодня.

Роан сел обратно на лавку, положил больную руку на стол, разжал пальцы. Тряпица, которой Тиса вчера перевязывала ему ладонь, сползла, кожа под ней была синей, и на синеве проступал рисунок браслета, еловая ветвь, звезда и три точки, последняя точка тонкой полоской, почти растаяла. Он смотрел на свою руку, и я видела, как у него дрогнул подбородок, как он сжал губы, как глаза стали совсем темными.

— Дай посмотрю, — сказала я.

Он протянул руку. Я размотала тряпицу, смочила чистую в отваре мяты с медом, приложила к ожогу. Кожа под моими пальцами стала горячей, потом прохладной, последняя точка на рисунке медленно проступила, как проступает чернилами забытая буква на старой бумаге. Роан не отдернул руку. Его пальцы легли на мои, и я не убрала свою, и мы сидели так, пока отвар не остыл и ожог не перестал жечь. В кухне стало слышно, как Олли снова болтает ногами, как Нора у печки помешивает похлебку, как Марта ровным голосом говорит, что на ужин будет каша с тыквой, а не та горелая вода, которую повадились варить дети на заднем дворе.

Я подняла воротник и пошла к телеге. Роан ждал, держа вожжи в левой руке, а правой опираясь о борт. Я забралась на козлы, села рядом, мое колено на полдюйма не достало до его. Я не стала его подвигать, и он тоже. Телега тронулась, колеса заскрипели по подмерзшей колее, и я подумала, что до нижнего города три часа пути, и за эти три часа я либо сломаю ему жизнь, либо он сломает свою сам.

— Илана, — сказал он, не поворачивая головы. — Я рад, что ты взяла мою руку.

Я промолчала. Но мое колено осталось там, где было.